Любовь Матвеевна вошла в загон с тазиком на бедре, Майина простучала копытцами, подбегая к хозяйке.

Конечно, это тетя Люба ее хозяйка, а вовсе не та, похожая на жердь, бабка, которая наезжает лишь по выходным и то лишь за тем, чтобы нудно и свирепо молчать, сидя на корточках напротив, и сверлить Майину фанатичным взглядом, перепрыгивая с одного ее глаза на другой.

А эта – ничего, кормит, добренькая.

Надо ей намекнуть, что та бабка Майине надоела, пусть прогонит. А то Майка хоть и терпеливая коза, но лопнет терпение, и припустится она по лесным буеракам от этой зануды подальше. Или боднет хорошенько. Бодаться она умеет.

Хозяйка поставила перед Майкой тазик с силосом, налила в другой тазик воды из пластиковой бутылки, а потом, покопавшись в кармане фартука, извлекла на свет оранжевую сочную морковку.

Майина сунула рыльце ей в ладонь.

– Морда козья! – услышала Лера возмущенный фальцет, донесшийся со стороны соседнего участка.

Значит, опять коза Майина боднула тетю Любу под коленки на выходе из загона. Вероятно, ждала две морковки, а получила одну.

Хорошо еще, что острые рожки парнокопытной Любовь Матвеевна обезопасила, надев на них куски садово-огородного резинового шланга ярко-бирюзового цвета. Поначалу Майина пыталась избавиться от аксессуара и предпринимала попытки идиотский кембрик с рогов стащить, но с ходу у нее это не получилось, а по прошествии времени с ощущениями коза сжилась и бунтовать перестала.

Прикольное существо. Хотя соседскую козу Лера не любила. Вернее, относилась к ней индифферентно, не утруждаясь строить умильную физиономию при появлении в поле зрения этого условно домашнего животного.

Лера загнала Миху в гараж, проверила замок на воротах, а потом поднялась по ступенькам крыльца и вошла в свой обожаемый дом. Распахнула дверь настежь, чтобы впустить внутрь вкусный вечерний воздух. Прошлась босая по комнатам, распахивая створки окон и на ходу здороваясь с домом.

Кто-то громко затопал по крыльцу.

– Лер, ты, что ли, прикатила?

С голым торсом, в клетчатых бермудах и кроссовках на босу ногу в дверном проеме возник сосед Костик, долговязый и тощий внук Любови Матвеевны. Костику года двадцать два, и он учится в институте. В педагогическом, что ли. Сейчас у него каникулы. Если, конечно, хвостов не нацеплял. Нормальный, в принципе, пацан. Вредный, конечно, но Лера с этим уж как-нибудь справится.

– Кто же еще?.. – буркнула Лера, мельком взглянув в сторону гостя.

– Лер, сигаретки у тебя нет? У меня кончились, – ничуть не смутившись тому, что соседка явно не в духе, жизнерадостно прогрохотал Константин.

– Посмотрю. Есть, конечно.

Лера подошла к вешалке, пошарила в дорожной сумке, брошенной на скамейке под куртками и дождевиками. Извлекла пачку и протянула Костяну.

Тот вытряхнул одну, сунул в рот и вернул пачку Лере. Похлопал по штанам, ища зажигалку. С сигаретой в зубах пропыхтел просительно:

– Дай зажигалочку, а?

Они пристроились для перекура на ступеньках крыльца. Говорить Лере ни о чем не хотелось, а вот Костик, напротив, фонтанировал:

– Чего одна? Лёню куда дела? – спросил он, примеряясь поднести огонек к сигарете.

– Работает Лёня, – кисло сообщила Валерия и поторопила: – Давай уже, прикуривай.

Когда ее накрыл приступ дурноты, как две капли воды похожий на тот, что случился с ней вчера утром, Валерия, кажется, даже не удивилась. Она лишь поспешно отложила сигарету и, отвернувшись от соседа, принялась торопливо сглатывать горькую слюну. Блевать в присутствии бесцеремонного студента, который данный факт не пропустит и непременно тупо прокомментирует, ей не хотелось категорически. Но тут она услышала надсадное Костиково кхеканье и резво повернулась на звуки.

Костик, перегнувшись вбок от ступенек, отплевывался и откашливался, в промежутках восклицая: «Что за фигня?»

– Ты чего? – спросила Валерия с напряженным интересом. – Съел что-нибудь?

– Фиг его знает, – отдышавшись, пропыхтел Константин. – Вроде ничего такого. Да ты не парься, сейчас пройдет. Мы эту фигню сигареткой простерилизуем.

С этими словами он под пристальным взглядом Валерии вновь глубоко затянулся, и тут его накрыло. Хорошо, что успел добежать до хозблока и завернуть за угол, и уже там, в тесном промежутке между забором и стенкой сарая, дал волю возмущенному организму.

Когда растерянный и помятый он вернулся к крыльцу, Лера уже поджидала его с кружкой холодной воды.

Костян плюхнулся на ступеньку и взял кружку. Отпил половину, вытер тыльной стороной ладони губы. А Лера стояла над ним и задумчиво вертела в руках сигаретную пачку. Потом неожиданно скомандовала:

– Надо кое-что проверить. Пошли в дом.

Костик вяло приподнял зад от ступеньки и с кружкой в руке двинулся следом.

На кухне Лера торопливо хлопнула по выключателю, зажигая верхний свет, а потом сбегала за настольной лампой на мансарду. Распахнула створку шкафчика и достала с полки одноразовую тарелку. Вытащила из пачки сигарету и выложила ее на пластиковый кругляк. Костик, по обычаю, собрался сказать что-нибудь остроумное, однако ничего достойного придумать не успел, острым коготком Лера вспорола сигаретную гильзу.

И когда нервничающая соседка принялась придирчиво рассматривать на белом поле пластика мелкое табачное крошево, разворошив зубочисткой ржавую кучку, он первый заметил такое, чего совсем не должно присутствовать в сигаретах. Колючки. Несколько острых и твердых, как швейные иглы, колючек миллиметров пять длиной, а то и все восемь. Не разломав сигарету, обнаружить их было проблематично, поскольку располагались иглы мелким снопиком строго вдоль сигаретной оси.

Их было немного, Костик пересчитал. Пять. А нет, вот и шестая. Колючки среди табака выглядели зловеще. Зубочисткой он отогнал от общего стада один экземпляр и, пригнувшись к столешнице, принялся рассматривать.

Интересно, эта фигня от шиповника? Или от кактуса? Если от кактуса, то от гигантского.

– Клево. Прикольный девайс, – констатировал он, выпрямляясь. – Новая модная дурь? На старости лет решила податься в растоманы? И где ты это надыбала?

Лера, привычно не обратив внимания на «старость лет», пробурчала:

– Сама накрутила.

Она разломала еще сигарету, а потом еще. Кучка табака на тарелке росла, Лера мрачнела.

«Прикольный девайс» присутствовал в каждой гильзе.

Она совершенно забыла про вчерашнее утреннее происшествие. Этот пустяк померк в свете прочих неприятных событий, навалившихся на нее больше суток назад. Да и не хотела Валерия держать в голове инцидент с внезапной тошнотой, сильно смахивающей на токсикоз первого триместра беременности. Зачем на этом зацикливаться и портить и без того поганое настроение?

Стоп, а когда вообще она в последний раз курила? И доставала ли она сигареты именно из этой пачки? И как данная пачка оказалась при ней, если совершенно точно Лера оставляла ее на кухонном столе в московской квартире? А может, это другая пачка?

Да откуда другая-то?! Другой просто нет. С некоторых пор Лера перестала «покупать лошадей конюшнями», иными словами – в запас блоками, стараясь все же курить пореже. Кончатся сигареты, тогда иди покупай. Кончатся поздно вечером – жди до утра, здоровее будешь. Иногда получалось.

Значит, никакой другой пачки быть у Леры не может. Потому что Лёнька не был заядлым курильщиком и свои сигареты в дом не приносил, а держал в бардачке «Тойоты». Иногда с мужиками выкурит за компанию, для поддержания атмосферы дружбы и доверия, и все.

Выходит, сегодня утром Лера прихватила сигареты с кухонного стола. Те самые. Могла. На автопилоте. Она была в таком состоянии, что сейчас не вспомнит, как Миху выводила из гаража.

Допустим. И что это значит?

– Кость, а я вчера курила? – задала она идиотский вопрос.

– А ты думаешь, почему у меня сегодня нет сигарет? – язвительно хмыкнув, вопросил Костик.

– А… Понятно…

Она вспомнила вчерашний нудный день здесь, на даче. Как бродила между грядками, избегая смотреть в сторону Лёнькиного пруда. Как, тоскуя, зашла в гости к тете Любе и та угостила ее печеньем, а Костик щедро поделился куревом. Как вечером, вернувшись в Москву и обнаружив квартиру пустой, уже не могла видеть сигареты, накурившись за день до «котлеты» во рту. Вечер и ночь коротала, меряя пространство жилища шагами, а точнее – металась из угла в угол, не в состоянии надолго отвлечься на интернет и ТВ. Хорошо, что удержалась от спиртного.

– Знаешь, мне тоже понятно, – протянул сосед многозначительно-ехидным тоном.

– Чего тебе-то понятно?! – вдруг взвилась Валерия. – Мне непонятно, а ему понятно!

– Да ладно тебе, не горячись. Ничего такого, подумаешь – провалы в памяти. С пожилыми такое случается.

– Да при чем тут какие-то провалы?! – рявкнула на соседа Лера. – Откуда здесь колючки, можешь сказать?

– А я знаю? Это ж твои сигареты.

Валерия молчала, а до Костяна начало кое-что доходить:

– Так ты чего, Лер, думаешь, это из-за колючек меня вывернуло? Тогда почему тебя не вывернуло?

– Я всего одну затяжку сделала, – мрачно проговорила Лера. – Меня тоже затошнило.

– После одной затошнило?! Ну, прикол… А я пару раз успел затянуться. Фигасе, а штука-то забористая!

Тут Костик хлопнул себя по коленке и весело провозгласил:

– Я допер! Лер, это тебя муж отучает от курева, точняк. Небось какие-нибудь бабушки-старушки подсказали. Травницы-знахарки. Или в интернете надыбал рецептик. Прикинь, сидит такой Лёня, кактус бреет и сигареты колючками шпигует. И матерится! Прикинь, сколько он себе заноз впаял!.. Он в последнее время тебе предъявы не делал? Типа, от женщины должно пахнуть не пепельницей, а молоком? Не бухтел, что здоровье губишь?

При упоминании о молоке Леру передернуло.

– Предъяв не делал и о здоровье не бухтел, – проскрипела она.

А сама подумала, что, в принципе, на Лёньку это похоже. Если он чего в голову себе вобьет… Бутерброды ведь он заставил ее с собой брать на работу, хоть она и на дыбы становилась. Однако ничего, и берет, и кушает. Он приготовит, а она кушает. А теперь… Придется, видно, готовить самой.

Костька собрался восвояси, сообщив, что их семейные разборки его не прикалывают. Сказал, что лучше сходит к Владу и у него стрельнет парочку-тройку. Или к Александру Михайловичу, хотя тот вообще какой-то отстой курит, наподобие «Примы».

Прискакал Тугрик, соскучившись по хозяину. Константин, прежде чем отправиться на соседкин участок, обещал с ним поиграть, и теперь пес намерен взыскать по долгу. Тугрику сюда дозволялось.

Между участками Валерии Буровой и Кузиной тети Любы забор имелся, но чисто условный, добрососедский. И перемахнуть через него Костяну трудов не составляло, а псу не составляло трудов просочиться между рейками штакетника, где они малость расшатались.

Возможно, Лера и возражала бы против таких собачьих визитов, но только для полноценного протеста надо было строить другой забор, высокий и мощный, а ей никогда не хотелось отгородиться бетонной стеной от тети Любы.

Но с двух других сторон основательная ограда имелась. И Леонид, и Валерия не до такой степени были открыты социуму, чтобы испытывать кайф от его неусыпного ока. Тут вам не театр, и Лёня с Лерой вам не на сцене.

Когда они решили жить вместе, стал вопрос об обустройстве участков, а вернее – одного большого теперь уже совместного участка. Хлипкую ограду, которая раньше отделяла сопряженные территории, споро разобрали воропаевские гвардейцы, заскочившие в Панкратовку на пару часов.

Однако снести свой типовой коттедж из бруса, чтобы вместо него возвести просторный кирпичный особняк с высокой крышей, сверкающей красноватой медью, Валерия не согласилась. Ей слишком нравился ее домик, к тому же Бурова гордилась тем, что деньги на коттеджик заработала сама.

Леонид не стал упираться, а придумал вырыть на свободном пространстве своего бывшего участка пруд и запустить туда ротанов и карасей, рядом с прудом поставить просторную беседку из сосны и соорудить из природного камня жаровню.

Идея Валерии пришлась по душе, и, когда пруд был вырыт, а беседка возведена, она высадила по берегу водоема несколько ивовых кустов, засеяла лужайку белым клевером и заказала через интернет диван-качели и несколько шезлонгов, которые весьма удачно вписались в интерьер. Понятно, что все эти преобразования не остались незамеченными и разогрели и без того жаркое любопытство соседей. По периметру вырос добротный забор. Однако со стороны тети Любы периметр остался незамкнут.

С появлением у Любови Матвеевны строптивой козы, к тому же прыгучей, как баскетбольный мяч, ситуация обострилась, и Лера начала подумывать, не занять ли все-таки круговую оборону. Но проблема разрешилась сама собой и почти без Лериного участия. Хотя начиналось все трагично.

Майине понравилась ива. Понравилась в прикладном, а не эстетическом смысле. Та самая ива, которая предназначалась Лерой для украшения берегового ландшафта пруда и всего участка в комплексе.

Валерия злилась на козу, злилась на соседей и очень жалела нежное трепетное растение, которое терзала ненасытная скотина, отрывая себе на прокорм целые ветки.

Лера не успела пожаловаться тете Любе на ее животное, поскольку произошел инцидент, напрочь отбивший охоту Майке даже приближаться к соседскому пруду. В очередной набег, ставший для нее последним, коза решила полакомиться более сочными с ее точки зрения листьями и, не раздумывая, ступила в воду.

Возле берега было совсем неглубоко, козе по колено, но каменисто. Леонид устелил набережную водоема, как надводную, так и подводную полосу, речной галькой, среди которой попадались довольно крупные экземпляры, почти валуны.

Зайдя в воду, Майка вполне ожидаемо застряла копытом в щели между камнями. Подергавшись туда-сюда, принялась истошно блеять.

Когда помощь, в лице Валерии и тети Любы, подоспела, Майка уже основательно измучилась от страха и холода. А потом она схлопотала от тети Любы хворостиной.

Она понимала, что хозяйка ее и пальцем бы не тронула, кабы не злыдня-соседка, перед которой тетя Люба мела хвостом. Но хозяйка решила продемонстрировать, что наказание козу настигло. Так сказать, в качестве извинений и морального для злыдни удовлетворения.

К тете Любе у Майины претензий не возникло, а вот Валерию с тех пор коза всерьез невзлюбила. Однако набеги с тех пор закончились, а Лере, говоря по правде, было наплевать, какие чувства к ней питает соседская коза.

Вот Тугрик ей нравится, хотя шалопай и прохвост отменный.

– Салют, креведко, – фамильярно поприветствовала она пса, собираясь потрепать его по жесткому загривку.

Однако тот, увернувшись от руки, проскакал по ступенькам крыльца и, не задерживаясь ни секунды на принюхаться и осмотреться, прорвался внутрь дома, зацокав когтями по дощатому полу.

– Сейчас он что-нибудь у тебя стырит, – радостно предрек Костик, а Валерия, охнув, поспешила вслед за Тугриком, рассчитывая пресечь любую попытку хулиганства или кражи.

Однако Тугарин уже мчался на форсаже обратно, держа в клыках что-то небольшое, продолговатое и белесое. Ему такая игра нравится. Сейчас люди начнут за ним гоняться, но двуногим за ним не поспеть!

Хорошо бы добычу в нычку заховать, кладовую пополнить.

У Тугарина было имущество, и это ему было приятно. Он уже владел очечником из синей пластмассы, розовым махровым полотенцем, несколькими разноцветными резиновыми перчатками и одной белой нитяной, детским сдувшимся мячиком и ковриком для компьютерной мыши, который он стянул аж у самого хозяина. Он бы вернул коврик хозяину, Тугарин не настолько жадный, но необходимость отпала, поскольку Константин принес откуда-то другой, напрасно проискав пропажу по всему дому и не догадавшись заглянуть под дощатый поддон в темном углу цокольного этажа за ящиками с пустыми стеклянными банками и поленницей дров, приготовленных для растопки.

Тугрик перехватил свою ношу покрепче, малость придушив клыками, и она поддалась, теряя форму, но это несущественно. Главное, добежать в безопасное место, не выпустив добычу из пасти. Потом, в спокойной обстановке, он решит ее судьбу – прибрать ли в кладовочку к прочим сокровищам или от души развлечься, клыками и когтями растерзав на мелкие фрагменты, сурово рыча и подгавкивая. Только делать это нужно подальше от дома, а то тетя Люба, если застукает, устроит вынос мозгов.

Но тут ему на спину обрушилось что-то большое и шуршащее, оказавшееся полупустым рюкзаком, который, не расположенная к Тугриковым шуточкам, Валерия мощным броском запустила в удаляющуюся жесткошерстную спину.

Не ожидавший такого неспортивного поступка Тугарин несолидно припал к земле, процарапав когтями утоптанную дорожку. Прием, который использовали люди, показался ему настолько оскорбительным, что он с обидой выплюнул трофей и, не повернув морды в сторону команды противника, потрусил к штакетнику с видом аристократа, осмеянного чернью.

Валерия со вздохом подобрала с земли рюкзак и измятый флакон с гелем для душа. В ответ на поспешное Костиково «Ну, пока» кивнула в его спину.

Костик ретировался, внезапно вспомнив, что ему еще нужно искать по соседям сигареты.

Флакону здорово досталось, но гель уж очень был хорош, Валерии было жаль его выбрасывать. Брезгливо держа потерпевшего большим и указательным пальцами, она направилась в душевую отмывать от собачьих слюней средство личной гигиены.

Под струей воды флакон стал чистым, но уже не таким гламурным.

Лере сделалось обидно. Этот гель она специально покупала для себя, и не в каждом магазине его можно было приобрести, и не в каждой аптеке. И недешевый он был, кстати говоря. Это Воропаеву без разницы, ему хоть бы и с банным мылом душ принимать, хоть бы и с хозяйственным.

Повздыхав недовольно, она включила обогреватель, подготавливаясь к вечерним водным процедурам, скинула одежду, забралась в душевую кабину, задвинув за собой дверь.

Зажмурилась от удовольствия, когда на уставшее тело упали мягкие струи воды. Отвинтила крышечку с флакона, выдавила нежно-розовую прозрачную лужицу на ладонь, стараясь не перелить через край.

И застыла. И оторопела. И прошипела:

– А душ принимать он тоже хочет меня отучить?

Лера взяла влево и остановилась на обочине МКАД, не обратив внимания на возмущенные вопли клаксонов промчавшихся мимо авто. Опустила голову на оплетку руля. Эк ее разобрало. Она давно не рыдала. Наверное, с папиных похорон.

Когда умер папа, ее сердце рвалось от горя, и поток слез захлестывал горько-сладким болезненным упоением.

Лере тогда было уже достаточно лет, чтобы понимать, что такое «умер». И что такое «умер папа».

Через два года, когда ей исполнилось тринадцать, в их доме появился отчим по имени Николай, и они друг друга не замечали. Только Лера тоскливо спрашивала себя, зачем матери сдался этот «пиджак».

Со временем «пиджак» освоился и вполне охамел, и у него появилось обыкновение мучить мать внезапными придирками с последующей бранью на нецензурном языке. Выступал без особой причины, хотя какая-то глубинная причина у него, конечно же, была.

Он мог уже накаленным прийти с работы, но чаще начинал концерт позже, где-то посреди ужина. С застывшей на губах полуулыбкой и мертвыми глазами он внезапно отбрасывал ложку и вместе со стулом выезжал из-за стола. Подскочив резко, как на пружинках, принимался мотаться из стороны в сторону по комнате, в которой теперь было принято совершать обряд приема пищи.

Раньше, когда они жили с мамой вдвоем, ели, конечно же, на кухне.

Отчим Николай заявил, что не желает ужинать рядом с мусорным ведром, и с тех пор ежевечерне, а по выходным и по нескольку раз, мать бегала с подносом по тесному коридору квартиры, накрывая стол в проходной комнате, ставшей теперь чем-то вроде гостиной. Завтрак на том же подносе мать таскала ему в постель.

На все это смотреть было тошно и стыдно, Лера замкнулась. Она могла позволить себе такую роскошь – замкнуться, а вот мама этого была лишена.

Маму ей было жалко.

Лера все думала: «Зачем?!», а потом поняла – из-за нее, из-за Леры. Иначе им не выжить. Зарплата инженера в начале 90-х была смехотворно мала, пособие по утрате кормильца и того меньше, а инфляция каменной лавиной стремительно поглощала эти крохи.

Лера, как все дети в ее положении, мечтала быстрее вырасти и устроиться на работу, и получать большие деньги, и выгнать мерзавца, который изводит ее мать.

А пока молча терпела. Терпела даже когда он выкрикивал в мамин адрес матерную брань, возмущаясь тем, что она второй день подряд подает гороховый суп, или что недосолила картошку, или купила желтые салфетки вместо его любимых голубых, а желтый цвет он просто ненавидит, и сколько раз он говорил, и просил, и это все невыносимо, невыносимо!.. И сколько можно терпеть!..

Мать при этом как бы выключалась, выходя из реальности, и продолжала хлебать остывший суп с отрешенной маской на лице, а он распалялся все больше, а потом, на ходу отбрасывая стулья и норовя скинуть с тумбочки всякую мелочь, шарахнув дверью, выметался наружу.

Возвращался с пивом или с коньяком, по ситуации. Спиртное его не усмиряло, и он продолжал бузить, но уже на других оборотах, глумливо-пьяным голосом поминая матери какие-то прошлые грешки, о которых Лере слышать совсем не хотелось. И как она полагала, матери тоже.

Потом настал момент, когда Лера не вытерпела и сорвалась.

В начале его очередного заскока она вскочила из-за стола и принялась вопить, чтобы тот заткнулся, раз и навсегда заткнулся, потому что у нее сил не осталось больше слышать, как он изводит мать, и потому что она не желает больше быть этому свидетелем и участником. Вопила свирепо, каким-то чужим, незнакомым голосом, отдавая себе отчет, что готова ударить сволочь любым тяжелым предметом, который только окажется у нее в руках. Наотмашь и со всей силы.

Видимо, отчим Николай это усек и испуганно заткнулся. Потом зыркнул ненавидяще на мать и лживым голосом произнес, обращаясь к Валерии:

– Ладно, ладно… Я же любя…

А мать подняла голову от супа и отчеканила:

– Ты как смеешь так с Николаем Ильичом разговаривать, дрянь?

Тогда Лере было шестнадцать. В восемнадцать она устроилась на работу и сняла на двоих с девчонкой из Талдома комнату у одинокой бабки-пенсионерки. А потом она все делала сама, и держалась на плаву только сама, не рассчитывая на помощь и поддержку. Ни на чью и никогда.

И никогда не считала одиночество трагедией. Это не трагедия, а свобода. Поспешное первое замужество и последовавший за ним скоропалительный развод лишь укрепили Леру в этом мнении.

А потом ей повстречался Лёнька, и она вспомнила, как это сладко – быть маленькой девочкой на попечении сильного мужика.

Лёнька был старше Леры всего на два года, но тем не менее он был значительно старше ее. Потому что тут же принял на себя ее проблемы и захотел быть щитом от любой беды. И опекать, и бдить, чтобы не наделала глупостей, и вникать в мелочи ее, Лериной, жизни, желая предупредить все ее ошибки и просчеты. И защищать от врагов.

Так ей казалось. Так ей хотелось верить.

Она слушала, что резким надтреснутым голосом высказывает ей мать, едва разжимая бледные губы, и до нее все никак не доходил смысл услышанного.

Лера поначалу решила, что маму не поняла. Или что Леру не поняла мама. Но ночью она подслушала, как та, пресмыкаясь перед своим подонком, говорила:

– Но, Коленька! Я полностью с тобой согласна, она невменяемая, но что я могу поделать, радость моя?! Придется терпеть… Ей половина квартиры принадлежит… Давай, ты отпишешь ей свои метры в коммуналке, в той дыре жить все равно невозможно. А отсюда мы ее потом через суд выпишем, хочешь?

Отчим Николай вновь разразился грязной бранью, и обзывал мать такой-то дурой, и захлебывался от злого возмущения, ярясь и сипло вопрошая, какое право та имеет распоряжаться его жилплощадью, и Лерина мать суетливо заверяла его, что он ее не так понял и что все будет, как он захочет.

Лера дослушала сцену до конца, нисколько не чувствуя угрызений совести или стыда. Ни одной слезинки тогда не выкатилось из ее глаз. Она не возненавидела мать. Все было хуже. Она стала ее презирать. И если Лере и было стыдно, то лишь перед покойным папой. За ныне здравствующую мать.

Сейчас ее глаза были также сухи. Но как же ей больно!..

Лёнька, незаметно ставший для нее самым главным человеком в жизни, не просто предал ее, как предала в юности мать. Муж оказался подонком. Бессердечным, циничным негодяем.

Муж нашпиговал ее сигареты и гель какой-то дрянью. Ядовитой дрянью, завезенной из индийских джунглей. Или из латиноамериканских. Или африканских экваториальных лесов.

Зачем нашпиговал? Глупый, наивный вопрос. Для того, чтобы померла ты, Лерка, в страшных конвульсиях, разве не так? Если уж от одной затяжки тебе делалось так худо, то можно представить, что случилось бы, оцарапай ты этими жалами кожу, когда решила принять душ.

В результате девочке Юле, подрабатывающей на карамельки торговлей продвинутых «колес», досталась бы не одна только воропаевская фирма, но также и принадлежащая тебе, Лера, часть совместно нажитого добра. Половина квартиры, половина дачи. А Миху ей папенька отдаст целиком, папенька добрый.

Навряд ли Воропаев планирует соединить судьбу с Антониной Турчинской, которая свою судьбу уже соединила с полукриминальным Артуром. Может, только порезвиться слегка под девизом: «А вспомним годы молодые». Но для Леры это не является утешением.

Похоже, Воропаев решил загладить вину перед брошенной в младенчестве ни в чем не повинной малюткой и обеспечить ее на долгие годы материально. И приступил к выполнению плана масштабно, решив раздавить толстой подошвой, как бестолково снующего таракана, раздражающую помеху – мертвой хваткой вцепившуюся в свой хабар и порядком надоевшую жену.

«Как же так, Лёнька, как же так! Я ведь тебе всё доверила, жизнь тебе свою доверила, а ты… А ты, оказывается, такой».

Лере припомнился разговор мужа с нотариусом Костенко, подслушанный ею накануне. Теперь ей стало понятно, о какой подстраховке шла речь. Покойники не возражают. Мило…

Воропаев сейчас должен быть дома. Кофе лакает. Или только бреется. Или психует под дверью ванной, не решаясь поторопить любимую, размывающуюся под душем.

Леру передернуло. Но она это вытерпит, она сможет. Спокойно и с достоинством она войдет в свой дом и все подонку выскажет. Кинет ему в рожу сигареты и гель. Может быть, даже в рожу плюнет. Но никаких истерик, никаких салатников об стену! А потом соберет личные вещи и вернется на дачу. Временно. Пока не подыщет себе квартиру за приемлемые деньги. Естественно, съемную.

Если он решил ее убрать с дороги, то уберет непременно. Она же трезвый человек, здравомыслящий. Поэтому пусть подавится всем этим совместно и не совместно нажитым. А Миху Лера возьмет себе. За одного Миху никто убивать не будет. Наверное. Хорошо, что у нее есть работа. Хорошо, что у нее есть хорошая работа.

Кулак, стискивающий сердце, отпустил, Лера потянулась к замку зажигания. И правда, какой смысл нюниться? Тем более что пора ехать дальше, если она хочет застать супружника дома. И плевать, как Лера сейчас выглядит, главное, чтобы не зареванная была.

Спала она этой ночью от силы три часа, потому что сначала долго не могла успокоиться, переживая удар. Ведь если трезво оценить ситуацию, то все предыдущие события ничего особенного собой не представляли, а были обычными житейскими дрязгами. Ну развод, ну раздел имущества. Не хотелось бы, конечно, но что поделать, это жизнь.

А вот Лёнькино намерение ее прикончить – это запредельно.

Открытие обрушилось на Леру действительным ударом. Полночи она размышляла, как жить дальше, принимала решение, оценивала последствия, перебирала другие варианты.

А едва заснула, утомившись от тяжких мыслей, была разбужена грохотом во входную дверь. У соседей случилось ЧП, и Костик прибежал звать на помощь. Половина пятого, нормально?

Тетя Люба забыла на ночь запереть дверь сарая, в котором на подстилке из душистого сена проводила ночи коза. Если бы не незапертая щеколда, Майина не свалилась бы в компостную яму.

То ли выдрыхлась коза накануне, то ли разбудил ее собачий утренний заливистый лай, а может, что-то еще помешало козе досматривать сны про рыжую морковку с сочной ботвой, однако на заре она проснулась, и ее потянуло на приключения.

Дверь сарая, обычно плотно притворенная, слегка покачивалась от свежего ветерка, и это козу вдохновило.

Боднув для пробы легонько дощатую створку, Майина оказалась на воле, если не считать смешную изгородь загона. Она привычно перемахнула через штакетник и в рассветных лучах отправилась бродить по тети Любиным угодьям.

В дальнем конце огорода коза набрела на свежевырытую и почти пустую компостную яму, полтора метра на полтора по периметру и столько же в глубину, которая была прикрыта листом растрескавшейся фанеры.

Собственно говоря, эта яма изначально предназначалась не для компоста, а должна была служить базисом для постройки стационарного нужника. Но Константин так агрессивно воспротивился средневековому варварству, что его натиск не смогла выдержать даже баба Нина, по чьей инициативе, собственно, и проектировалось удобство на периферии дачного участка.

Доводы бабы Нины, что так полагается и так у всех, на Костика не подействовали, и он заявил, что, как человек цивилизованный, будет пользоваться исключительно биотуалетом, разместить который можно в любом месте дома, согласно рекламным проспектам. Или пусть не дома, если бабулек от этого так колбасит, пусть в чуланчике рядом с сараем, которым, кстати говоря, они до сих пор и пользовались в качестве отхожего места, и где возле стеночки стояло пластиковое ведерко, выполненное в форме унитаза, а на гвоздике висел рулон туалетной бумаги. Можно даже кирпичное строение специально под это дело возвести и облицевать его изнутри кафелем, если бабе Нине так приспичило шика. Но сливную яму, отвратительную как на вид, так и на запах, Костик не потерпит, или живите здесь одни, без него.

Тут уж всполошилась баба Люба, поскольку была уверена, что без свежего подмосковного воздуха внук превратится в бледное худосочное растение, да и собственное бабы Любино пребывание на даче теряло для нее всякий смысл.

Инцидент закончился тем, что Нина Петровна, оскорбившись и обидевшись на родственников, на следующий день уехала в Москву, а Любовь Матвеевна, побродив по участку и поразмыслив, решила, что новая компостная яма им не помешает и даже будет весьма кстати, поскольку предыдущая, изначально неглубокая, уже переросла из ямки в пригорочек.

Костик, излучающий самодовольство, прикрыл провал фанерным листом, чтобы вид содержимого не смог в будущем оскорбить его эстетическое чувство, ежели Костику доведется случайно забрести в этот угол.

Он туда и не забредал, в отличие от козы Майины, которая полагала, что неизученных углов на ей подконтрольной территории быть не должно и не может.

Компост соблазнительно источал миазмы подгнившей свекольной ботвы, картофельных очисток и еще чего-то вполне съедобного. Фанерка, поддетая рогом, была сдвинута в сторону, и Майка, не раздумывая, сиганула пировать.



Напрасно тетя Люба впоследствии решила, что Майка туда свалилась, отнюдь. Майка изящно спрыгнула, легко приземлившись на слоистый пирог из выполотых сорняков и человеческих пищевых отходов. Однако запах гниения здесь усилился и уже не казался ей столь привлекательным, к тому же обнаружилось, что пища была условно съедобной. Поэтому Майина решив, что делать ей тут больше нечего, вознамерилась выпрыгнуть обратно.

Но выполнить сей трюк ей не удалось ни с первой попытки, ни с последующих. Она же не блоха. Конечно, взлетная полоса ей не требуется, но для маневра пространство все же необходимо. Да и копыта разъезжаются на скользких капустных листьях. И Майина принялась отчаянно звать на помощь.

На зов прибежала тетя Люба.

Поохав и попеняв козе, потрусила будить внука. Сонный Костик, жутко разозлившийся и на козу, и на бабку, позабывшую запереть животное, ворча, спустился в яму и попытался вытащить паршивку наверх, схватив поперек туловища, но та выворачивалась и лягалась.

Тетя Люба потянулась за козой, чтобы оказать внуку посильную помощь, но потеряла равновесие и грохнулась в яму тоже. Внук, чудом избежав столкновения с неслабой массой бабушкиного тела, быстро вскарабкался наружу и протянул бабке руку, но его мощи не хватило, чтобы вытянуть ее на бережок хотя бы до пояса, и тетя Люба осталась в яме вместе с козой, которая не переставала истошно блеять и в панике стучать копытами, разбрасывая во все стороны воняющие ошметки.

После нескольких попыток извлечь бабку на поверхность Костик понял всю их бесперспективность и метнулся за помощью к соседке.

Разбуженная заполошным грохотом в дверь Валерия вообразила, что с Любовью Матвеевной случилось ужасное, и, как была в пижаме, кинулась ее спасать.

Сначала они с Костиком вместе тянули тетю Любу за руки, но та раскричалась, что они оторвут ей руки, и ее отпустили. Потом Костик снова спустился в яму и попытался подтолкнуть тетю Любу под попу, чтобы Валерия, когда начнет тетю Любу тянуть наверх, не отрывала ей руки, но тетя Люба, как и коза, изворачивалась и лягалась, стесняясь внука.

Теряя терпение, Валерия спросила, сунув голову в яму, а будет ли Любовь Матвеевна стесняться и ее, Леру, если она вместо Костика будет выталкивать Любовь Матвеевну наверх.

Тетя Люба несчастным голосом сказала, что будет.

Валерия плюнула и пошла заводить джип. Вдвоем с Михой они справились с задачей за пять секунд. Правда, предварительно пришлось сооружать подъемную люльку из покрывала и приторачивать его к фаркопу джипа, а потом помогать тете Любе в этой люльке разместиться, но собственно операция по подъему заняла именно пять секунд.

Козу Майину вытягивали не столь помпезно, а попросту перевязали в трех местах поперек туловища бельевой веревкой.

По окончании спасательного мероприятия Валерия мрачно выбралась из-за руля, подошла к запутавшейся в веревке Майине, схватила ее за один рог и, притянув к себе поближе, прошипела, глядя в морду:

– Еще одна малейшая выходка, уважаемая, и ты окажешься совсем одна в темном лесу по соседству с многодетным волком. Вот только бодни меня еще раз под коленки! Ты все поняла, козья морда?

Майка крутанула башкой, пытаясь рог вырвать, и возмущенно взмекнула, и посмотрела на Леру исподлобья настырными желтыми глазами с узкими щелками поперечных зрачков.

На Леру это не произвело впечатления. Она напоследок еще раз легонько тряханула Майку за рог и принялась наконец развязывать узлы, высвобождая козу из веревки.

Любовь Матвеевна в глубине души посчитала, что Лера произнесла жестокие в адрес животного слова. Она же коза, бессловесное создание, что с нее возьмешь… Но, вспомнив потравленную смородину на своем участке и грядки на участке Петуховых, которые Любови Матвеевне пришлось заново вскапывать и засаживать редиской, лишь бы купировать скандал, и с грустью осмотрев перепаханные Лерочкиным джипом картофельные ряды и свой изгвазданный в черноземе почти новый фланелевый халат, она подумала, что для острастки Майине полезно послушать таковые угрозы, тем более что в исполнение никто их приводить не собирается. Наверное.

Бессловесное создание заперли в сарае, проверив надежность щеколды, извинения и благодарность в адрес Валерии были произнесены, и все участники разошлись по спальным местам. Только Валерии ложиться спать уже не имело резона. Потому что, если с утра она не застанет Леонида дома, будет лишен резона весь задуманный ею демарш.

Когда спустя час она выехала за ворота садового товарищества, на обочине шоссе, ведущего в город, заметила знакомую фигуру и не могла не остановиться.

Видимо, не только ей не случилось поспать сегодняшним утром. Любовь Матвеевна стояла возле столба с желтым флажком остановки районного автобуса и ждала транспорт.

Она долго отнекивалась, вконец смущенная массой неудобств, доставленных с утра пораньше ее семейством добрейшей Валерии Львовне, но под сердитый Лерин окрик все же послушалась и на переднее сиденье джипа забралась.

Выяснилось, что направляется Любовь Матвеевна на раннюю обедню в храм, что в соседней деревне, но пешком идти долго, ноги уже не те. Вот и пришлось нацелиться на рейсовый автобус, в надежде, что тот придет по расписанию.

– А чего в храме? – спросила для поддержания разговора, крутя руль, Валерия.

– В смысле, Лерочка? – не поняла вопрос тетя Люба.

– Ну, в смысле, что вам там надо? Вы же вроде человек не темный, с высшим образованием. Бывший врач, если не ошибаюсь?

– Так на службу иду. Помолиться, записочки подать. А при чем тут образование?

Валерия хмыкнула.

– Да ни при чем, в общем. Заходила я туда как-то с подругой за компанию. Правда, не в этот. В один московский. Там тетки за прилавком такие стоят, что я думала, сейчас укусят. Потому что гавкали. Вы их не боитесь?

Любовь Матвеевна заметно смешалась. Произнесла, пряча взгляд:

– Да нет, в общем… Со мной такого не бывало. Хотя грубиянки везде встречаются.

– Кто ж спорит?.. Только, если уж верующие заявляют, что они из всех самые лучшие, в ваших храмах хамства быть не должно. Вы согласны?

– Да кто ж вам заявляет, что он лучший, Лерочка? – совсем растерялась тетя Люба.

– Тут и заявлять не надо. Я иногда в метро езжу. И одну картинку смешную наблюдаю с регулярностью. Не часто, преувеличивать не буду, однако за душу берет. Сидит такая тетенька на скамейке в вагоне. Кстати, может и стоять. Наряд многозначительный – юбка до пят, черные чулки, растоптанные башмаки. Пыльные. Платок на голове, естественно. Уткнувшись в книжку сидит. И окружающим всем видно, что не детектив это, а молитвослов. Вопрос. Могла она его в обложку спрятать? Могла. Но тогда чего-то ей не будет хватать, как я понимаю. Дальше. Вид насупленный, как будто ее, праведницу, оскорбили. Как будто едет она не с людьми в одном вагоне, а в плотном окружении нечистот, о которые боится испачкаться. И такая от нее волна на всех нас идет… Ну, как вам объяснить… У, грешники грязные! И еще вопрос: а что, дома она не смогла свои молитвы прочитать, если она есть такая праведница? Встала бы утречком пораньше, да и совершила обряд, или как у вас это называется. Но ведь тогда этого же никто не увидит, верно я говорю?

– Но ведь не все же такие, Лерочка! – воскликнула тетя Люба. – Зачем на этих смотреть? Эти либо недавно к вере пришли и впали в ложную праведность, или…

– Или что? Пришли давно, а ложная праведность при них осталась? Да еще и пышным цветом расцвела. И почему, кстати, она ложная? Разве вас не так учат себя вести?

– Меня? – поразилась от несправедливого обвинения Любовь Матвеевна.

– Ну, хорошо, не вас лично. С вами еще разобраться надо, насколько вы с этим эгрегором слились, – со снисходительной иронией сказала Лера.

После краткой паузы Любовь Матвеевна проговорила, стараясь произносить слова ровным тоном:

– Вы, Валерия Львовна, обвиняете православных в ханжестве? Я вас правильно поняла? Перегибы в любом деле бывают. Только, Лерочка, женщина, про которую вы мне рассказали, не обязательно ханжа. Понимаете, среди верующих есть такие, которые внешнего мира боятся, стараются круговую оборону держать, вот и сидят, насупившись.

– И чего они боятся? Трогать их никто не собирается.

– Так ведь насмешек же боятся. Издевок. Вот и ведут себя, как в кольце врагов.

– Я, Любовь Матвеевна, по жизни нахожусь, как в кольце врагов, иначе бы не выжила. Наверное, и характер у меня не сахар. И нагрубить могу. Если выведут. Но хамить, оттого что считаю, будто я на порядок выше остальных, меня что-то не тянет. А эти ваши тетьки, которые свечками при храме торгуют, хамят с великим удовольствием, просто как песню поют.

Тут ее осенила идея, и она воскликнула с веселым раздражением:

– Любовь Матвеевна, а ведь вы, вероятно, даже не знаете, о чем я толкую!.. Там же у вас, в церкви, фейсконтроль полный! С вами эти тетеньки мед источают! Как с прошедшей через систему опознавания «свой-чужой»!.. Правильно я говорю, а, Любовь Матвеевна?

Соседка пробормотала хмуро:

– Где его нету, контроля этого… А только если жизнь прижмет, то приползешь в храм как миленькая, чтобы о своем помолиться. И тетек не заметишь – как вы выразились, гавкающих.

– Это не про меня, – весело заявила Валерия. – Клянчить не собираюсь.

– Вы пока в ситуации не попадали, потому и говорите не подумав.

– Я из них не вылезаю, – парировала Лера, подруливая к ограде деревенской церкви и присматриваясь, где бы половчее притормозить.

Когда она поставила машину на ручник, Любовь Матвеевна придушенным голосом сказала: «Вы уж простите нас, Валерия Львовна. Что обижаем. Плохо это, конечно», после чего принялась неуклюже выбираться наружу. «Да вы-то тут при чем?! К вам-то какое это имеет отношение?!» – воскликнула, сердясь непонятно на кого, Лера. Соседка ее вопрос игнорировала. Скомканно поблагодарила за извоз, пожелала хорошего дня и, набрасывая на голову шелковый шарфик, направилась к воротам подворья. А Валерия, недовольная тем, что наговорила лишнего, поехала дальше. К дому.

Однако дорожные словопрения не выходили у нее из головы, и она на некоторое время даже отвлеклась от личной катастрофы, чтобы обосновать свою правоту и на Любови Матвеевны счет успокоиться – соседку она ничем не задела.

Мыслеформа тети Любы строила обиженные гримасы и тоже что-то пыталась доказать, поэтому оставить препирательства с бывшей врачихой Валерия смогла лишь очутившись в собственном подъезде перед дверями лифта, но где-то на периферии сознания образ тети Любы все еще болтался.

Фантом соседки мгновенно исчез, когда Лера вошла в свою квартиру, вернее, в свою с Лёнькой квартиру. После того, как зажгла свет в прихожей.

На светлом кафеле пола в обрамлении чего-то темно-красного прямо возле ее ног распростерлась Юлия Лепехина.

Мертвая и убитая ударом в висок тупым тяжелым предметом.

Надежда Михайловна Лапина с недоумением смотрела на дисплей своего айфона. На нем под звуки неубиваемой «Желтой субмарины» высветилась заставка с жизнерадостной физиономией Валерии Буровой.

Странно, потому что у них с Лерой строгий уговор – в рабочее время не трезвонить, все равно толком не поговоришь. Но тут Надежда Михайловна кое-что вспомнила.

Все понятно, и все встало на свои места. У Буровой отпуск, и Бурова желает потрепаться.

Бурова желает знать, какие в Москве нынче погоды, и между прочим сообщить, что в Париже моросит мелкий дождь. Или хочет с лицемерным негодованием наябедничать на мужа, который поднял ее ни свет ни заря, чтобы присоединиться к экскурсии по Лувру, тогда как всю ночь они проболтались по злачным местам Монмартра, включая Мулен-Руж, и ей туда хочется опять, но нужно отоспаться.

Надежда Михайловна негромко произнесла в селектор:

– Татьяна Дмитриевна, прошу вас, не соединяйте меня ни с кем минут десять.

Секретарша попыталась что-то возразить, напоминая о назначенной самой же Лапиной летучке, но Надежда оборвала ее с легкой досадой:

– Десять минут прошу вас ни с кем меня не соединять. И не пускать. У меня переговоры.

Надежда Михайловна являлась исполнительным директором рекламного агентства «Радуга причуд». Агентство было полного цикла, со своей производственной базой – типографией, складом, небольшим парком автомашин и довольно большим штатом сотрудников, вполне вменяемых и даже компетентных, но которых все равно кому-то надо напрягать, хоть бы они и были золотые. Озадачивать сотрудников предполагалось Надежде, на момент внедрения в агентство бывшей еще Киреевой. Впрочем, предполагалось ей и многое другое.

Когда около года назад Киреева явилась трудоустраиваться на эту должность, заручившись протекцией пока еще не мужа Ивана Лапина, то его, то есть Лапина Ивана, давний приятель Мещеренко Филипп, хозяин «Радуги», небольшого роста сухощавый холеный мужик лет сорока пяти, особого восторга в связи с ее появлением не выказал.

Согнав кислую мину вежливой улыбкой, он привстал из-за стола и, блистая белым золотом запонок, протянул узкую ладонь, почтив рукопожатием Лапинскую пассию.

Он справедливо рассудил, что про женитьбу Иван просто прогнал, чтобы повысить Надеждин статус.

Приглашая кивком головы соискательницу присесть, Мещеренко проговорил, направив в сторону ее силуэта ускользающий взгляд:

– Иван просил за вас и уверял при этом, что вы весьма компетентны в решении стратегических вопросов. А позвольте поинтересоваться: в вопросах рекламы и пиара насколько вы компетентны?

Надежда сумела скрыть неприятное удивление и спокойным размеренным тоном произнесла, глядя будущему боссу в лицо:

– Я хотела бы сразу поставить все точки над «i», Филипп Эдуардович. Меня не будет устраивать, если вам придется терпеть меня в качестве балласта. Я в достаточной степени себя уважаю, чтобы всячески избегать подобных ситуаций. Безусловно, для меня эта вакансия привлекательна, но не настолько, чтобы, ее получив, осознавать себя пустым местом и понимать, что терпят меня здесь милости ради. Вернее, ради старой дружбы, причем не со мной. Поэтому я готова некоторое время проработать без оплаты. Допустим, месяц. Думаю, что этого времени хватит, чтобы нам с вами разобраться, насколько я компетентна. Однако при этом я буду настаивать на предоставлении мне всех необходимых полномочий. В противном случае нельзя будет правильно судить об итогах. Если по прошествии этого срока полученные результаты вас удовлетворят, можете мне этот месяц оплатить. Можете не оплачивать. Если же у вас будут претензии, то я, со своей стороны, вашу фирму покину безо всяких претензий.

Круто.

Надежда перевела дух. А как она должна была реагировать, если глава фирмы повел себя не по протоколу?

Обратились к тебе с просьбой взять на работу, так и принимай, не выпендривайся. Или сразу отказал бы Ивану, когда тот тебе позвонил. А вместо этого ты надменную морду скорчил и слова цедишь. Хотя, может, этот Филипп так кайфует, наслаждаясь властью над мелкими людишками. Тогда это беда. Такой начальник всем вампирам вампир, да еще и извращенец моральный.

Конечно, Надя очень жалела, что пришлось оставить хорошо обжитый «Микротрон», где она была не просто так, а руководила патентным отделом. И девчонок, подруг, ей будет не хватать. Уже не хватает. Но так они решили с Иваном, и решение было правильным.

Негоже мужу с женой на одной фирме работать, особенно если муж этой фирмы владелец. Примутся по углам шушукаться, что и оклад у нее теперь удвоился, и что на работе она палец о палец не ударяет, и что при этом все косяки ей безнаказанно сходят с рук. К тому же начнут коллеги подозревать, что постукивает она на всех вечерком перед телевизором.

Да и вообще… Изведутся они с Иваном на пустом месте и друг друга изведут, поскольку будут с подозрительной ревностью оценивать каждый чужой взгляд и каждую брошенную фразу.

Ириночка Зверева, Наташка Сидякина… Берзин Петрас… Да мало ли кто.

А бросить работу окончательно, чтобы между сеансами омолаживающих процедур и походами по бутикам и кофейням строить домработницу, Наде совершенно не хотелось. Хотя Иван ей предлагал. Хотя, говорят, это круто. Но именно Надежду это не привлекало.

Надежду привлекало другое. Трудоголиком в обычном смысле слова она не была, но кипение жизни и рабочий накал ее манили, словно наркотик.

Никто не смог бы дать Надежде ее пятьдесят, которые обрушились на Лапину этим летом. Надежда выглядела моложе, она чувствовала себя моложе, и присущее молодости честолюбивое желание побеждать и блистать в ней не угасло и угасать не собиралось.

Надежда была энергична, умна, изобретательна и к тому же была природным психологом, и к тому же хорошо знала жизнь.

Не подличая, она непременно добивалась нужного результата, пожиная затем плоды успеха, симпатии, уважения или зависти, похожей на ненависть, но даже черные чувства тех, кто ей не друг, она складывала в копилку, как знак достигнутого триумфа.

И куда она со всем этим? К домработнице на кухню?! Ну уж, извините.

Ее будущий муж в этих тонкостях не разбирался, тем более что она сама Ивана в них не посвящала, справедливо опасаясь, что он может все неправильно истолковать, решив, что ей просто нужны собственные деньги, чтобы сохранить независимость.

Возможно, он отчасти был бы и прав, но только отчасти.

Не заостряя на этом аспекте внимания, Надежда в качестве мотивации своего нездорового стремления к ежедневному подъему в шесть тридцать с последующим торчанием на фирме по девять часов предъявила ему другое объяснение, более легкое для мужского понимания. Она заявила, что не желает раньше срока осознавать себя пенсионеркой, а это непременно произойдет, если он заставит ее сидеть дома.

С некоторым сопротивлением он ее довод решил уважить. Ну, что ж… Раз хочет его будущая жена ходить в присутствие, то пусть себе ходит. Однако как-то ей помочь все-таки нужно. Система возрастной фильтрации не пропустит на достойную должность человека с улицы.

Тут очень кстати Ивану позвонил Фил Мещеренко по прозвищу Ящер, с которым жизнь свела Лапина еще в институте, а потом в годы перестройки они что-то вместе мутили. Фил был Лапину чем-то обязан. Впрочем, Лапин тоже был чем-то обязан Филу.

Мещеренко был явно не в духе и звонил, чтобы вылить на кого-то свое раздражение, хотя по отношению к Лапину Ивану, некогда откликавшемуся на прозвище Кувалда, это было неправильно. Не в том смысле, что неблагородно, а в смысле, что опасно.

Ваня Кувалда мог такого авангардизма не понять и мощным апперкотом послать Филино раздражение в обратку. Однако посылать ничего не стал, поскольку моментально вычленил из Филькиного нытья кое-что для себя полезное. Получалось, что Ящер раздражался не просто так, а по поводу задницы, творящейся у него на фирме.

Мещеренко по жизни никому не доверял, тем более дальше прихожей никого не впускал в свой бизнес. Там он привык тотально контролировать и все единолично решать вплоть до цвета туалетной бумаги в офисном сортире.

Фил не собирался менять свои привычки и после того, как сделался хозяином крупного агентства, будучи твердо уверенным, что все охватит и всюду успеет, однако успевать перестал, причем настолько, что допустил несколько серьезных косяков, решая вопросы о туалетной бумаге. До Ящера наконец дошло, что еще немного и фирма начнет терять прибыль. Если только он не найдет заместителя.

Но имея патологическую недоверчивость вкупе с завышенными требованиями, найти человека, на которого он смог хотя бы отчасти положиться, оказалось не просто трудно, шанс данного события приравнивался к нулю.

Надо отдать Ящеру должное – он пытался. В результате чего турнул череду вполне квалифицированных топов, не снеся их присутствия на своей территории больше недели.

– Ну, полные, полные придурки! Вань, скажи, неужто вокруг одни только уроды и придурки?! Или мне одному так не везет? – стонал Фил Ящер, заливая Ивану в ухо поток мрачной безысходности.

Ваня невозмутимо выдержал напор нытья и на эмоции не повелся, но пообещал поспрошать кого нужно. И поспрошал Надежду.

В неординарных талантах Киреевой Надежды он имел возможность убедиться лично, ведь именно она два года назад спасла его детище «Микротрон» от гигантских убытков, предотвратив кражу инновационного проекта, и именно она совсем недавно распутала клубок преступлений, с которым полиция не смогла разобраться, пойдя по ложному следу[1].

Иван Лапин был убежден, что Надя управится с проблемами Фила легко и непринужденно, как это делала всегда, Ивану не будет стыдно за будущую жену. Да и отвратительный характер Ящера Надежду не напугает, а уж тем более не смутит.

– Ты как, хочешь там поработать? – спросил ее Иван.

Надя подумала и решилась.

А почему нет? Попробовать можно, тем более по протекции.

По протекции – это значит, что отношение к тебе будет доброжелательное, а на первых порах это важно. А то что тема незнакомая, так это даже интереснее еще.

А теперь от нее требуют компетентность в рекламных делах. Да откуда?! И ей пришлось на ходу импровизировать, чтобы лицо не потерять. Этого она не любила – терять лицо. Затем и выдала тираду про испытательный срок. А потом нагло добавила:

– Однако, если я правильно поняла Ивана Викторовича, речь идет не о том, чтобы пристроить меня на почетную должность. Речь идет о том, чтобы вам помочь, а, Филипп Эдуардович?

– Моя дорогая мадам… – с нескрываемой иронией отреагировал Фил Мещеренко. – По-вашему, я должен поверить, что вы и есть тот самый гений бизнес-процессов? Талантливый администратор и изобретательный стратег? А с какого ляду я должен в это поверить?!

Действительно, ящер.