– Ну да.

– Но ты был в этот момент на улице. А Захарыч разговаривал с человеком, который был в доме. И возле него стояла ваза с редкими розами сорта «Капризница», по которым Таня тебя впоследствии и вычислила.

– Захарыч получил запись моего монолога. Я надиктовал ему новое задание, после которого он должен был сразу же связаться со мной – своим помощником или даже пригласить меня приехать к себе. А его ответы были мне совсем не нужны. Я рассчитывал, что сразу после получения послания от организаторов Захарыч позвонит мне и позовет меня к себе. А там уж я расправлюсь с ним.

Страшно было представить, как заботливый хозяин дома на Дачной, 13 и страстный садовод, выращивающий прекрасные цветы, мог совместить в себе еще одну личность – жестокого и хладнокровного убийцы, с почти маниакальной страстью выслеживающего свою добычу и многие годы вынашивающего в душе план мести.

– А как тебе удалось втереться в доверие к Захарычу? Как тебе удалось убедить его взять именно тебя себе в помощники?

– Ну, я же организовал Игру в окрестностях своего дома. И несколько первых ключей было спрятано поблизости. Один так и вовсе был зарыт у меня в саду. Захарычу пришлось вступить в контакт со мной. А мне было нетрудно убедить его, что такой крепкий и преданный лично ему человек будет нелишним в Игре, где на кону стоит миллион евро и полным-полно других претендентов. Я сумел быть ему во многом полезен. Благодаря мне он сумел обойти других игроков. Захарыч не подозревал, что я вовсю подыгрываю ему. Ему и двум другим моим врагам, которые в итоге и должны были выйти в финал.

– А в финале ты планировал их убить! Правильно сказал Сталкер, в этой Игре есть некто, кто делает ходы и для кого все прочие – пешки.

– Захарыч погубил моего отца. Егоров погубил моего отца. Почему я должен был пожалеть Захарыча и сыновей Егорова? Око за око. Зуб за зуб.

– А остальные? – тихо спросил у него Саша. – Таня? Никита? Я? Мы за что должны были умереть? Ты ведь не планировал оставить нас в живых.

– Я не думал, что все так выйдет из-под контроля. Последний ключ выбил почву у меня из-под ног. Он откуда-то оказался у Тани. Когда я увидел этот восклицательный знак, то просто не поверил своим глазам. Это был ключ. Но этого просто не могло быть.

– На дне шахты никакого ключа не было?

– Нет. Вы не могли ничего там найти. Сталкер говорил вам правду, на дне шахты ничего не было. Я не прятал в шахте седьмого ключа. Тем не менее седьмой ключ был предъявлен. Я не мог сказать, что ключ фальшивый. Не мог себя выдать. Игра должна была быть закончена на любых условиях.

– И ты перестрелял бы нас всех?

Костя молчал.

– Что с ним разговаривать! Он нас всех положить там собирался. А взрыв в шахте! Уверен, это его рук дело!

Костя снова промолчал.

– Что ты молчишь? Это же ты взрыв устроил!

– Я не мог допустить, чтобы седьмой ключ был найден. Это подразумевало встречу с организаторами Игры, вручение призов и выигрыша. А я к такому был не готов. В мою задачу не входило премировать победителей миллионом евро. Их в конце Игры должна была ждать лишь смерть.

– Ты все время был с нами. И ты все время руководил Игрой. Это ты подсунул в рюкзак Сталкера карту!

– Ну да. Это сделал я.

– Зачем?

– Вы слишком уж забуксовали. А мне хотелось еще немного поиграть с вами.

– Ты просто больной!

– Псих!

– Чокнутый!

Таков был вывод друзей, с которым, однако, не согласились члены специальной медицинской комиссии, приглашенные для освидетельствования преступника. Их вердикт звучал однозначно – психически вменяем. И значит, Костю за совершенные им злодеяния, которые сам он злодеяниями отнюдь не считал, ждала тюрьма.

Больше всех возвращению домой целых и невредимых Тани с Саней радовалась крошка Афродита. Собачка так истосковалась в разлуке со своими хозяевами, что какое-то время не могла осмыслить, что двое самых дорогих ей людей вернулись в ее маленький мирок. Она так визжала, так прыгала и так носилась вокруг своих хозяев, что под конец просто свалилась без чувств. И уже поднятая с пола, обласканная и расцелованная хозяином и хозяйкой, она все еще продолжала тихонько повизгивать, жалуясь на то, как плохо ей было без них.

Прошло несколько дней. Сталкера выпустили, следствие не придумало обвинения, которое можно было бы предъявить ему. Таня уговорила Саню дать брату еще один шанс. А Саня, в свою очередь, уговорил Валю, чтобы тот не писал заявление в полицию. И поэтому похищение Вали представили как якобы дружескую шутку, совершенную одним родственником в отношении другого, а потому являющуюся делом сугубо внутрисемейным и полицию не интересующую. Сразу же после своего освобождения Сталкер исчез, к огромной радости Сани и такому же огромному огорчению Тани.

А вот в отношении Кости Воротникова было возбуждено сразу несколько уголовных дел. И тяжесть статей и совершенных им преступлений однозначно говорит о том, что в ближайшие десятилетия он вряд ли окажется на свободе.

– Не знаю, как вам, а мне его жалко.

Это мнение высказала Таня, когда они трое встретились на прогулке. Собаки резвились друг с другом, а вот людям было не до развлечений.

– Ты так говоришь, потому что тебя лично он убить не пытался. А вот мы с Валей считаем иначе. Поделом ему! И вообще, радуйся, что преступник пойман. Не попадись он полиции, отвечать бы за все твоему брату.

– Не надо снова об этом!

Голос Тани прозвучал резко. И Саша понял, что до настоящего примирения у этих двоих еще очень далеко.

И когда они с Таней ненадолго остались вдвоем, не удержался, спросил:

– А как ваш развод с Саней? Ты передумала, как я вижу?

– Свекровь умерла. Валя тоже поклялся, что полностью изменится. Посмотрим, как у нас с Саней сложится, если его родственники перестанут ежеминутно совать нос в нашу жизнь.

И что оставалось делать Саше? Только пожелать им счастья, что он и сделал. На сердце у него было тяжело, и он сам не понимал причины этой тяжести. В чем дело? Вроде бы все закончилось, и закончилось благополучно. Преступник пойман, он будет наказан. Но, похоже, что не одной Тане было жаль этого странного и в высшей степени неординарного человека, который все силы своей души растратил на то, чтобы пестовать и холить свою ненависть. В то время как ему надо было всего лишь простить и жить спокойно дальше.