Я с особой горечью смотрел на эту ситуацию. Еще с осени 2016 года, после завершения кампании Николая Ляскина в Госдуму, вместе с парой единомышленников мы начали партийный проект по подготовке кандидатов к муниципальным выборам. Хотелось встряхнуть московское отделение Партии прогресса. К тому моменту оно уже несколько лет оставалось единственным островком жизни в тлеющей партии. Был разработан подробный план подготовки: непосредственная работа в районах, доступные сервисы для жителей, основательная «прокачка» самих кандидатов. Кандидатов набирали из наиболее активных партийцев, к тому моменту таковыми считались молодые ребята из нашей немногочисленной команды. Основная масса московского отделения без энтузиазма отнеслась к нашей затее, мало кто уже надеялся на нужность этой партии Фонду и Навальному лично. Старые партийцы, признаться, сразу же выбрали проект Гудкова-Каца, посчитав, что там наиболее серьезные намерения. Забегая вперед, скажу, что только эти мудрые люди, не надеявшиеся на поддержку и внимание от Навального и ФБК, стали из всей партии единственными муниципальными депутатами. В итоге партию они по понятным причинам покинули.

К старту «прогрессовского» проекта в ноябре удалось собрать десяток активистов, готовых полностью отдаваться работе в районах. Еженедельно мы проводили проектные собрания: читали лекции и инструктажи, раздавали задания, следили, как будущие кандидаты работают с районными проблемами. С развитием проекта, несмотря на наши собственные попытки выстраивать дипломатию со всеми демократическими силами, люди к нам не шли. Видимо, бросалось в глаза, что Навальный не заинтересован в подобных проектах и реальной поддержки для нас не будет. Так и вышло. Руки периодически опускались, но проект мы не бросали. На голом энтузиазме, с надеждой на будущее и собственное старание. Альтруизм и самаритянство в чистом виде, юношеский максимализм.

Разговоры на тему муниципальных выборов лично с Алексеем Навальным сначала сводились к неприкрытому скепсису с его стороны: «Ну, что от этих мундепов зависит, никакой власти и влияния они не имеют, стоит ли вообще в это лезть?» Так он рассуждал в декабре 2016 года. Затем риторика немного сменилась, но снова ничего определенного: «Ну, конечно, в августе или ближе к нему вернемся к этой повестке, кому-то будем помогать». В точности так Навальный рассуждал уже в феврале 2017 года. Он просто не захотел опускаться до жизни и проблем реальных людей, в его словах регулярно присутствовало стойкое желание оставаться в виртуальной политике, изображая большого федерального воротилу.

Вся обстановка недвусмысленно намекала, что муниципальный проект ему не нужен, а московские выборы всерьез в Фонде не воспринимают и ресурсы тратить на них не собираются. Вот так один из двух работающих проектов Партии прогресса (первым был правозащитный проект «Прогрессивное право») оказался не нужен, вместе с опытной молодежью, готовой к прямой и конструктивной работе с населением, имевшей самые реальные шансы стать депутатами. Но фондовским умам было не до того: их умы будоражила федеральная кампания с искрометными выступлениями Волкова о секретном, но могущественном плане, который он бережливо записал на листочек бумаги, чтобы враги, натурально, не прознали формулу победы. Впоследствии никто так и не понял, что это был за чудный план и чего удалось благодаря ему добиться. А сам волшебный листочек остался таинственно тлеть в волковских закромах, видимо, в ожидании новых побед. Да и был ли мальчик, никто не знает.

Вместе с несостоявшимися муниципальными депутатами мы и вели московскую кампанию «Навальный-2018». После закрытия проекта наши кандидаты вынужденно поставили крест на муниципальных амбициях. Чтобы не бросать доверившихся партии людей, мы решили взять их по возможности на работу в штаб. Разумеется, с учетом их способностей и желания выносить запредельные рабочие нагрузки. Некоторых товарищей пришлось позже уволить - не все восприняли начавшуюся кампанию с должной серьезностью. Поведаю один такой эпизод: после кампании Ляскина мы привели в партию молодого парня, перспективного активиста, студента последних курсов МГУ Игоря Азарова. Игорь работал менеджером на ресепшене - регистрировал и общался со сторонниками. Работа несложная, но требующая максимального внимания и заботы к людям. После первых «наездов» собственника помещения на наш штаб на волне хайпа Ляскин написал в твиттер, что штаб переходит на круглосуточную работу. Собственник вместе с ЧОПом могли ночью захватить штаб, пока там никого не будет. Часть команды была вынуждена остаться, среди них был Азаров. В тот вечер проходил финал футбольной Лиги чемпионов, мы организовали публичный просмотр, под пиццу и лимонад, волонтеры подтягивались «тусить» в штаб.  Вместо исполнения своих обязанностей Азаров вместе со всеми пошел смотреть футбол. На вопрос мужчины, приехавшего зарегистрироваться волонтером, Азаров ответил в духе «уже поздно, рабочий день закончен, приезжайте завтра и вообще - вы разве не видите, что я смотрю футбол, запишите мой номер и до свидания». Позже Азаров и вовсе пошел спать, на утро соврав руководству, что дежурил всю ночь. Конечно, он был уволен. Азаров  не смог понять причин скорого увольнения, для него Навальный остался доступным способом протестно и весело проводить время, быть в тренде, буйным и модным. Таких как Азаров было большинство молодых волонтеров, не обладающих глубоким политическим сознанием, зачем и для чего они поддерживают кампанию. Дальше примитивных лозунгов у таких дело не шло. Нам же удалось собрать хоть и молодых, но думающих сотрудников, понимавших суть и ценность подобного самопожертвования. Работы, как в московском штабе, врагу не пожелаешь: бешеный график, дьявольское напряжение, отсутствие выходных, постоянный риск вляпаться в неприятности с законом. Но мы горели, не вождизмом, не офисными интрижками, а желанием доказать самим себе, что можно пахать по-настоящему, как в лучших сериалах, добиваться невозможного. И Навальный тут был совсем не при чем, от него остался один светлый образ и вечные указания всё неприятности списывать на беспредел «партии жуликов и воров».

За всё времени кампании, а прошло уже более четырех месяцев, сотрудники московского штаба и наши волонтеры видели Навального всего один раз. Да и то, это случилось, когда он заехал на открытие первого штаба на набережной, где собралось совсем немного народа, человек тридцать, в подавляющем большинстве участники молодежного движения «Протестная Москва». Тогда приезд Алексея был неожиданным даже для сотрудников, поскольку нигде не анонсировался. Видимо, сработал теперь уже интуитивный страх Навального, что на фотографиях не будет огромных толп и искусственных очередей. На открытие второго штаба Навальный приезжать и не собирался, так как аудитория в несколько сот человек «зазвездившегося» кандидата уже интересовала мало, да еще и Волков удачно подсуетился, решив лично «засветиться» перед щедрой на заголовки либеральной московской прессой. Нелепый августовский инцидент, в шортах и с развязной гламурной компашкой, считать за визит кандидата было бы совсем неприлично. А у волонтеров и активистов закипало: где кандидат? почему он игнорирует Москву? Ляскин — хорошо, но где Навальный?

Почему федеральный штаб в лице Леонида Волкова так не хотел делать встречу с Навальным? Причины на самой поверхности. Одного дело тараторить в эфирах про десятки тысяч активных сторонников в одной только Москве, и совсем другое — показать людям объективную реальность. Волков прекрасно знал статистику московского штаба про максимальный актив в 200-300 волонтеров и массовый спад общественного интереса к активностям кампании. Потерпеть фиаско в Москве — и всё, не отмоешься никакими региональными митингами, на которые люди ходят как на праздник, и совершенно неважно, кто на сцене.

Но вследствие давления немногочисленных, но мотивированных московских активистов штаб решил-таки организовать встречу с Навальным в столице. Как и с поиском помещения под московский штаб, подходящие варианты отбирал и лично осматривал сам Ляскин. Потянулась вереница неудач. Большинство арендодателей и предпринимателей отказывалось с нами связываться моментально. Скандальная слава еще никому не помогала, а тут были свежи в памяти и поисковиках июльские события. Сомнительный хайп с провокацией властей продолжал аукаться. В свою очередь те, кто уже согласился сотрудничать, через какое-то время отпадали пачками. Здесь могло быть только два варианта. Первый — невероятная работа спецслужб: доступ ко всем частным перепискам руководства, неустанная слежка. Второй вариант — информация оперативно «сливалась» кем-то из руководства, кто был в курсе, а это очень узкий круг: сам Ляскин, Волков, Навальный, Рубанов, Марус, Жданов. Посмею предположить второй вариант, уж слишком серьезно эти лица подходили к безопасности в онлайне, а в живом общении всё обсуждалось крайне приватно и без посторонних. За этот вариант также говорит тот факт, что органы не всегда опережали нас даже в уличных акциях и запутать их было делом нехитрой техники. В случаях с арендой помещений удары наносились точно и по нужным вариантам.

Любопытный случай произошел с подготовкой встречи, если мне не изменяет память, в клубе Volta.  Тамошняя площадка идеально подходила под требования Елены Марус, арт-директора кампании и супруги директора ФБК Романа Рубанова. Фонд давно лелеял мечту провести статусную и пафосную встречу в стиле Хиллари Клинтон, на президентскую кампанию которой равнялось всё руководство, включая Навального. Под грифом строжайшей секретности, в подготовке принимали участие только избранные. При подключении рядовых сотрудников использовалась запутывающая конспирация. Как итог площадка с треском слетела. При этом руководители успели «влупить» на закупку дорогих материалов и работу специалистов больше миллиона (!) рублей. Сумма была солидной и этот факт решили огласке не придавать. Ограничились постом от самого Навального и шутками между собой. Хитом на пару недель стала шутка про красный ковролин. Ковролин накупили в огромном  количестве для сооружения «красной ковровой дорожки», как на вручениях киношных премий типа «Оскара». В нашем случае вместо голливудских звезд должен был торжественно пройти Навальный. Дорожку планировалось оградить золотыми столбиками с лентой и приставить к ним специальный отряд из волонтеров. Куда потом делись залежи красного ковролина, осталось тайной, но шутки про него ходили еще долго.

Многих арендодателей смущала юридическая схема, которую подсовывала им кампания. С нашей стороны предоставлялся договор от имени Некоммерческого фонда по поддержке средств массовой информации «Пятое время года», подписывался везде Волков. Как водится, в таких ситуациях одна из сторон всегда живо интересуется, с кем заключает договор и чем фактически занимается арендатор. Во многих случаях ответить было нечего, так как кроме финансовых операций по расходам кампании этот фонд больше ничем не занимался. Опытные предприниматели  боялись подставы, далеко не все верили в байку о «деньгах от народа» в сомнительном фонде и это стало немаловажным факторов многочисленных отказов.

После долгих мытарств встречу в Москве все-таки провели, но при весьма странных обстоятельствах и только в середине сентябре. Фонд уже имел на руках социологию, мы все прекрасно понимали, что дела кампании идут не в гору, даже после запуска верификации в Москве и других регионах. Тем временем Ляскину удалось договориться по одному из помещений на заводе «АРМА», с максимальной вместительностью всего на 400-500 человек. На большее в Москве и рассчитывать не приходилось даже в сентябре, когда «дачный сезон» остался в прошлом. Социология показывала, что как кандидат Навальный московских активистам не слишком интересен. Новая волна воспринимала его как героя Интернет-мемов и экстремальный способ выпустить молодецкий пар. Скучноватая встреча с обсуждением тезисов так и не вышедшей программы мало кого могла прельстить.

Вышло еще хуже, чем могло бы. Непонятно чье это было решение, но анонс и приглашения мы запустили всего за день до самой встречи. Для приглашений использовались только электронные почты зарегистрированных сторонников и система окружных чатов. Вероятно, руководство переоценило активность сторонников и подумало, что из мифических шестнадцати тысяч на сайте точно придет несколько тысяч, что вызовет коллапс на входе. Пришло 150 человек. Навальный выступил с общей речью, которая ничего кроме популистских фраз широкого толка, в себе не несла. Пообещал скоро выпустить программу, но, как мы знаем, программа вышла в самом конце кампании, в декабре, и никакого впечатления на сторонника не произвела.

Волков был в бешенстве от такого количества зрителей, но это и был весь наш лояльный агитационный актив. Пошла команда не пускать прессу, любую, даже самую лояльную. Побоялись фотографий с жидкой толпой. Я взял на себя функцию безопасности и наладил организованный проход, что позволило успешно отсечь несколько групп явных провокаторов и неизвестно зачем явившихся полицейских. Бросалось в глаза поведение сопровождавшей Навального команды, его ближайшего аппарата — двух пресс-секретарей, директора ФБК, руководителя кампании, супруги. Они вели себя как аристократический бомонд, расположившись в специальной ложе, из которой был отличный вид на сцену, но куда был закрыт проход обычным сторонникам. Мы даже были вынуждены поставить специального волонтера, чтобы никто не надоедал почтенной публике вопросами.

Волков цеплялся за любую мелочь и вел себя неадекватно. Перед встречей мы выставили навигацию из волонтеров в фирменной символике. У метро оказалось несколько наших агитаторов с шарами. Одну нашу активистку Александру Соколову задержала полиция, она успела об этом написать и всех предупредить. Кстати, благодаря сигналу от Соколовой нам удалось избежать задержаний всей нашей навигации, а это десяток человек. Волков рвал и метал, что этот инцидент сейчас обрушит всю явку и клял нас за неумение грамотно скрывать ненужные задержания. В разгар встречи, когда стало ясно, что людей мало, но с организацией полный порядок, Волков подошел ко входу в зал, где мы с Ляскиным что-то обсуждали.  В полной задумчивости, смотря в пустоту, Волков начал страннейший диалог:

- Чуете? (Шмыгает носом и подносит к нему свои сжатые в пятерню пальцы.)

- Что такое?

- Звездочкой пахнет. (Морщится.)

- Какой звездочкой, Леонид? (С позитивом, свойственным подчиненным перед начальством в нелепых ситуациях.)

- Ну, пахнет прям, звездочкой. (Переводит блуждающий взгляд на Ляскина и пристально на него смотрит.)

- Сейчас попросим на полную включить вытяжку…

Волков загадочно удалился. Что он имел в виду и стоило ли вообще рассматривать подобное поведение Волкова как своеобразный сигнал? Леонид так намекал, что нам сорвали встречу? Низкая явка из-за полиции и всех подряд? Леонид просто решил выразить обязательное «фи», не придумав ничего менее вычурного? Леонид просто устал и страдает от каких-то запахов, которые ему мерещатся? На все вопросы ответ был один: Волков окончательно окуклился в своем мире, как это уже ранее случилось в конце мэрской кампании в недостижимом теперь 2013 году.

Николай Ляскин предложил не ломать голову над волковскими странностями, а просто работать дальше. Встреча еще продолжалась. Но осадок остался, видимо от того, что этот случай с Волковым был наглядной квинтэссенцией его поведения за последнее время. Сумасбродная загадочность и непредсказуемость.

Но самое характерное произошло уже после выступления кандидата. Навальный приехал на встречу с новой охраной — дебильного вида лбами в темных костюмах. С самого начала они начали вести себя вызывающе и без какого-либо понимания политической специфики происходящего. Амбалам просто было невдомек, что они охраняют политика, а пришедшие на мероприятие люди — не скот, а его сторонники. Еще на входе охранники начали грубо общаться с пришедшими и требовать входить строго по одному с определенным интервалом. С горем пополам удалось объяснить, что мы не в лагере, и бегло обозначить им специфику выявления провокаторов. Ситуацию удалось выправить и скандала не случилось. Но после речи и короткой автограф-сессии Навального секьюрити снова раздухарились. Навальный был вымотан и хотел уже быстрее уехать, плюс на лице кандидата легко читалось недовольство от малочисленности зрителей. Охрана стала грубо всех выгонять из зала, буквально «зачищать» помещение от людей, выпихивая их к дверям на улицу. Вся команда бросилась им объяснять, что это наши волонтеры и они просто хотят сделать фото с Навальным. В суматохе один из амбалов в брутальной форме вышвырнул нашего юриста-волонтера Константина Мальцева, помогавшего нам всю встречу. Один мужчина попытался зайти в зал, объясняя, что он приехал издалека и хотел бы задать несколько вопросов, на минуту. Его оттащили под локти. Я вышел к нему на улицу и, как смог, ответил на вопросы. Мужчина ехал с окраины после работы, обычный работяга из Московской области, в пакетах продукты домой, поздно узнал о встрече и вот не успел на выступление Навального.

Сентябрьская встреча дала ответы на многие вопросы. Бросалось в глаза, как всё изменилось со старых добрых времён. Другой Навальный. Другое отношение к людям. Другая общая атмосфера. Праздник политического непослушания закончился.



***

С открытием второго штаба, на Гиляровского, появлялись новые возможности для планомерного развития по-настоящему массовой активности на улице. Почему-то тогда нам казалось, что в конце лета кампания не будет скупиться на агитационный материл и мы сможем повторить успехи мэрской истории 2013 года. Плюс из нашей команды не выветрились прошлогодние воспоминания о кампании Ляскина в Госдуму. Год назад, также в конце августа и начале сентября мы уверенно ставили свыше 20 агитационных точек и раздавали не менее 5.000 агиток в день. И это с учетом того, что у нас не было крутого рупора в YouTube, не было фанатеющих масс из юных свидетелей революции.

Со второй половины августа сначала Леонид Волков, а потом и все ответственные лица из федерального штаба стали сетовать на дефицит средств. Всё по российской классике. Мол, денег нет, но вы держитесь. «Готовится большое турне по регионам и все деньги идут туда, расходуйте материалы с умом». От позора и натурального растерзания со стороны волонтеров нас спасло само общество. Я уже отмечал, что по сравнению с 2013 годом и даже последующими кампаниями в 2017 году типичный волонтер стал совсем другим.  Средний возраст просто рухнул, куда-то подевались все состоятельные и состоявшиеся активисты и «продвинутые» люди среднего возраста, которые так выручили мэрскую кампанию своей идейной агитацией и эффективностью. Бывало, что за целый день в штаб заходили сплошь одни несовершеннолетние, сугубо чтобы сделать селфи и взять несколько стикеров. Лично я не встретил ни одного знакомого волонтера с 2013 года.

До начала процесса верификации «политическая педофилия» особенно процветала в наших стенах. Верификация немного выровняла ситуацию, ведь оставлять подпись могли только совершеннолетние граждане или те, кому исполнится восемнадцать на момент выборов. Кстати, мало кто знает, но сам термин «политическая педофилия» ввел в обиход не кто иной, как Алексей Навальный. Случилось это в конце марта 2017 года на очередной летучке  федерального штаба. Шло публичное обсуждение данных о зарегистрировавшихся на сайте и речь зашла о проценте несовершеннолетних и малолетних сторонников. Малолетних оказалось около 18%. Алексей в изумлении хрюкнул. Его удивление было не с оттенком явного разочарования, а скорее с позитивными нотками. После фразы «политическая педофилия какая-то» менеджер ФБК Анна Додонова моментально начала мямлить про «неокончательность результатов», «продолжаем анализировать» и пр. Додонова была стреляный воробей и съела не один пуд соли на фондовских интригах, она знала и чтила все фондовские «скрепы», поэтому от греха подальше подстраховалась. Конечно, сам Навальный был обеими руками за «политическую педофилию». На фоне тотального спада и разочарования бывалых сторонников, особенно после развала «Демократической коалиции», эти малолетние ребята давали Навальному новые козыри: они были полностью его, никаких других лидеров из оппозиции они не знали и потому не признавали. Это была новая версия «сетевых хомячков», способных «прокачаться» за пару лет до «сетевых псов», готовых рвать по первому обвинению вождя. Не будучи глупым человеком, Навальный еще в марте понимал, я уверен, что «продавить» власти в 2017 году не выйдет, да и выиграть у Путина нереально, потому надо хватать молодежь и натаскивать на следующие выборы. Про большое подспорье в переговорах с западными спонсорами и говорить нечего. Ведущие американские фонды IRI и NDI захлебывались слюной от одних перспектив массово поработать с молодыми россиянами, наконец-то выйти из замшелого круга одних и тех же профессиональных оппозиционеров, катающихся на учебные курсы в Прибалтику или Польшу как к себе в офис на Автозаводской.

Но был в новой поросли один большой и жирный минус. Эти молодые ребята быстро теряли кураж, были не готовы к регулярной агитации и воспринимали всё через призму сетевого позерства. Признаюсь, чтобы адаптироваться к их мизерным возможностями в агитации, у нас ушло немало времени. По прошлым кампаниям в Москве были минимальные стандарты: волонтер на агитационной точке раздавал не менее 300-400 экземпляров листовок или газет. Газеты, кстати, всегда расходятся лучше листовок. В 2017 году мечтать о таком даже не приходилось. Пока мы не разобрались в новых реальностях, типичный диалог с молодим агитатором «Навальный-2018» зачастую выглядел так:

- Ты отправляешься агитировать на очень людную и проходную точку, сейчас самый прайм-тайм по времени, вот тебе 200 газет (абсолютный минимум)!

- Извините… это очень много.

- Сколько тогда дать?

- Можно 30-50? Я ненадолго, на часок.

30-50 газет! Некоторые умудрялись даже возвращать излишки. Отсутствие внутреннего стержня, зачем и для кого ты агитируешь, выражалось в качестве работы. Ребята фотографировались для соцсетей и ехали тусить дальше. В мэрскую же кампанию у людей была осознанная мотивация, цели были определены, да и сама кампания не была так бездарно размазана по времени. Лично я раздавал по 500-600 листовок на одном агиткубе, причем я там был далеко не лучший и не один. В президентскую кампанию в Москве нам не согласовывали кубы, но устраивать одиночные точки агитации нам никто запретить не мог, чем мы охотно и пользовались.

Фирменным ноу-хау московского штаба, во многом вынужденным, стало учреждение «Дня шара». Кампания шла с мая, сейчас был конец августа, люди сильно устали от однообразия наших идей и планов, отсутствия мощных подач от Навального и присутствия эфирного бахвальства Волкова. Люди ждали от нас чудес, лимит доверия таял на глазах. Жизненно важно было ввести понятную и доступную традицию, ограниченную по времени, чтобы собрать в агитационный кулак просевшие человеческие ресурсы. Волков постоянно ворчал: «В Москве не видно кампании — где уличная агитация?» Этим он более всего походил на заплывшего жиром статусного чиновника, давно не осознающего суть происходящего вокруг - дефицита материалов, отсутствия свежей и вообще любой мотивации, кроме высоких слов о «прекрасной России будущего». Социологию людям по-прежнему не  показывали, да и статистика вбрасывалась никудышная.

Воскресенье, на месяц или больше, стало днём агитационной мобилизации, тем самым «Днем шара». Всю неделю наши молодые менеджеры обзванивали московские базы волонтеров, которые мы, не будучи дураками и основываясь на горьком опыте, сразу догадались завести отдельно. Почему завели свои базы, а не понадеялись на федеральную? Всё просто. Особенностью «волковских» штабов ближе к середине кампаний становилась крайняя бюрократичность. Система теряла оперативную гибкость и превращалась в кусок затвердевшей лавы. Львиная доля пожеланий снизу тонула в почтовых переписках и фобиях ответственных сотрудников принимать решения либо, что еще хуже, их нежелании. Приходилось всё решать через высшее руководство и сроки растягивались, а момент уходил. В этой связи мы построили свою систему волонтерских баз, упорядоченную по видам деятельности и пристрастий наших активистов. Только это и спасло нас от полного и неминуемого провала, ибо за всё время кампании нам так и не удалось чего-то добиться от федерального штаба на предмет организованной работы с главной базой. Пару раз мы «выбили» рассылку по массовым встречам, и только ближе к закату кампании Ляскину удалось убедить боссов сделать рассылку еженедельной. В плане использования передовых технологий кампания была очень отсталая.

С помощью «Дня шара» нам удалось реализовать то, чего не было и у кого на протяжении всей кампании. Без заведомых и управляемых скандалов, постановок и пустой статистики. Мы разработали и успешно ввели в регулярную практику настоящий агитационный кейс. Теперь каждую неделю Москву стала получать от 30 до 50 агитационных точек по воскресеньям. Пускай точек жидких, праздных, местами совсем потешных, но это был количественный и качественный потолок в новых реалиях. Подготовка начиналась за неделю и включала в себя «горячие» обзвоны, рассылки, организованную работу по окружным чатам. Запись велась на конкретные место и время, это давало нам возможность формировать целые группы и находить харизматичных волонтеров. У каждой группы был свой штабной менеджер, мы старались сделать всё, чтобы люди не отворачивались от кампании и не теряли присутствие духа.

Успехи «Дня шара» приободрили нашу молодежь из московской команды. Мы давно задыхались от постоянных и пустых «наездов» федерального штаба, пунцовой атмосферы непонятного соперничества между отдельными «кланами». Начальство было глухо к изменяющимся реалиям, Волков слепо верил в свой план, становившийся всё более оазисным в огромной пустыне тающих надежд. Хотелось, чтобы нас отметили, еще более хотелось, чтобы наши методики взяли на вооружение и другие. Людей с реальным опытом в федеральном штабе было буквально раз-два и обчелся. На ключевых управленческих должностях были совсем новые люди или попавшие по блату. Под блатом имею в виду, в частности, специфические волковские пристрастия: Леонид мог по-рабочему «влюбиться» в сотрудника с первого взгляда или проникнуться симпатией от потока банальной лести.

Благоприятная и полезная для кампании ситуация развернулась против ее инициаторов. Волков не оценил даже пятьдесят точек, наш рекорд в «День шара» — знаковое явление для кампании, которое в прежние времена тотально распиарили бы как «стахановский» рекорд. Какая-то моль проела те ментальные преграды, что разделяли нас и постылое чиновничество. Волков не смог пересилить свое отношение к нам. В одну из поездок в московский штаб, критикуя нашу работу в ироничной и пренебрежительной манере, руководитель кампании затронул и «День шара»:

- Еще и «День шара» у вас тут какой-то свой. (С натянутой улыбкой.)

- Да, успешный проект. Удалось вернуть людям желание агитировать, высокая динамика прироста.

- Ну, проводите… (Не без изрядного ехидства.)

Первая мысль, которая пришла в голову: классный руководитель, блин, просто душой болеет за кампанию.

Почему, собственно, шар, а не что-то иное? Никакой сакральности в этом выборе не было. С получением запрета на традиционные способы агитации — кубы — Фонд пообещал придумать что-то более креативное и совершенное новое по содержанию. Шли месяцы, а разработка нового «оружия возмездия» всем административными барьерами никак не продвигалась. Сохранялась только тайна и игра фантазии от сотрудников-предсказателей. Когда тянуть больше было нельзя и выход из положения стал необходим здесь и сейчас, решение оказалось банальным и совсем не свежим. Еще в 2015 году, во время кампании за марш «Весна» (не случившегося из-за трагической гибели Бориса Немцова) Николай Ляскин предложил вариант с надувным шаром. Легкий в решении и не требующий долгой проработки вариант. Тот факт, что мы буднично вернемся к нему в «самой важной кампании в жизни», изрядно бы всех удивил в прошлые годы. Но в настоящее время, кампания катилась к чертям, и ничему удивляться уже не приходилось. Только мириться и горевать о потерянном времени.

С шарами было связано очень много курьезных моментов. Громоздкие, красного цвета с белой надписью «Навальный-2018», они изрядно привлекали внимание полиции, которая очень быстро стала к ним неравнодушна. Задержаний было немало, по несколько в каждый «День шара» - самый минимум. Позиция Волкова по отношению к задержаниям со временем еще более ожесточилась. Из федерального штаба жестко карались любые попытки придавать огласке разные опасности, связанные с агитацией или любыми другими штабными проектами. Сохранялся простой постулат: лучше не предупредить и не испугать, всё равно это «кровавый режим» и вся вина на нем. Возможно, такой вариант был удобен для офисных клерков из федерального штаба, но для нас как для сотрудников, близких к обычным людям, это было морально тяжело. Я старался регулярно проводить публичные правовые тренинги для всех желающих и на конкретных примерах объяснять, как не попасть в еще большие неприятности. Приходилось лукавить: пропагандировать людей, что всё законно и давно безопасно, задержаний, мол, почти нет. Если бы я тогда отступился от этих моментов, то тренингов для людей просто не было бы, а меня банально выкинули бы на улицу.

Параллельно с большим трудом развивалась еще одна стратегически важная активность кампании. Агитация от двери к двери, а если проще - поквартирный обход жителей. Достаточно диковинный для России вид агитации, при этом успешно примененный муниципальными кандидатами из «политического Uber’a» Максима Каца. Вводить и развивать поквартирные обходы было личной инициативой Навального. С чем это напрямую связано, неясно, ведь даже сам Волков был толком не против и не за. Данную технологию планировалась внедрять массово и основательно, с прицелом на зимний этап кампании и сбор подписей в январе 2018 года. Мы сразу предложили выстроить удобную систему и сделать всё основательно - разработать специальное мобильное приложение, с картами маршрутов, инструкциями, мотивацией. Настаивали на видеоролике от Навального, с призывами массово включаться в этот безопасный, но пока сложный формат агитации. Как итог - вкусными обещаниями по выпуску приложения нас кормили вплоть до декабря.  Каждый раз руководство отписывалось оптимистичными загадками в стиле «скоро, скоро». Приложение мало того, что не вышло, но, как позже выяснилось, его даже и не начинали разрабатывать. Мотивирующие видео начали снимать, но так и не выпустили. Вот такие ситуации и наглядно демонстрируют всю степень несерьезности подхода штаба к ключевым сферам кампании. Слишком уж сосредоточились на сборе донатов и показухе с открытием штабов.

Забавный момент произошел с августовским стартом агитации от двери к двери. Мы решили сделать общемосковский сбор на юго-востоке столицы, где у нас были сосредоточены наибольшие волонтерские силы. На сборе провели практический инструктаж и раздали майки с фирменными сумками. Весь мерч закончился влёт, но выдавали мы его с условием, что люди агитируют сегодня не в последний раз. Большинство мы потом ни разу за агитацией не увидели. В тот же день мы сами попробовали совершить обход по высокоэтажному дому. В компании с Ляскиным и Воловым мы стоически прошли два подъезда и получили удручающую картину. Из десяти квартир в лучшем случае открывали в одной. Да и в тех, как только слышали о Навальном, гнали прочь или, того хуже, грозились вызвать полицию. Тогда мы списали это на сложность района, а дело было в Кузьминках, и специфику времени - конец лета, мол, нормальные люди в отпусках. Дальше лучше не стало и наше героические волонтеры регулярно испытывали насыщенную гамму ненависти к фигуре Навального. Самым частым и обескураживающим вопросом было: а что он сделал, чтобы за него отдавать подпись? Каждый выкручивался как мог. Люди быстро измотались и стали падать духом от низкой эффективности поквартирных обходов и негативного стресса.



Глава 6. «Волонтёры — наше всё», или Апофеоз показухи на «Штабиконе»

«Штабиконом» гордо назвали федеральный корпоратив кампании, который очень ждали и на который надеялись. Особенно горели им наиболее романтичные управленцы, далекие от реалий федерального штаба. В официальной части корпоратива планировалась презентация избирательной программы, давным-давно обещанной Леонидом Волковым, но никак не выходившей на свет. Я же ждал «Штабикона», чтобы наконец-то воочию лицезреть всю мощь нашей региональной сети, по сути — единственную «фишку» кампании.

«Штабикон» случился в самом конце августа, 29 и 30 числа. Ответственным менеджером была назначена Ольга Гусева, всё больше набиравшая аппаратного веса и не входившая в «секту свидетелей Волкова». Это вселяло оптимизм, хотя бы в части организации. Как водится в навальновской оппозиции, любому мероприятию всегда предшествуют разговоры и пересуды о том, как «кровавый режим» мешал провести «самое лучшее…» — и дальше можно продолжать очень долго. «Штабикон» изрядно подкормил эти наработанные клише. Твиты об отличных вариантах, которые отпадали неожиданно и сами собой, лились один за другим. Общественность ахала, но я был уверен, что «Штабикон» состоится. Серьезных палок нам в колеса система не вставляла, к тому же сборище планировалось подальше от Москвы и должно быть закрытым ивентом.

В итоге был подобран и арендован отличный SPA-комплекс в Калужской области. Чтобы предупредить ненужные разговоры о баснословной цене аренды за весь шикарный комплекс, сразу были вброшены слухи, что комплекс Welna благородно предоставил некий таинственный сторонник. Сторонник был мало того, что щедрый, так еще и смелый: якобы, его «прессовали» сотрудники спецслужб, а он отважно послал их куда подальше и был таков. Этот же слушок, но позже, использовали и на самом «Штабиконе», массово распространяя информацию, что везде жучки и камеры, за всеми следят, поэтому, мол, ведите себя еще более сдержанно, чем обычно. Реально боялись, что кто-нибудь из регионалов в изрядном подпитии начнет громко изливать душу или критиковать руководство. Не зря, надо сказать, переживали.

На московском штабе лежала задача собрать надежных волонтеров, способных помочь в организации всего действа, но только в первый день. Почему только в первый день, а не на все два? На проживание пятнадцати волонтеров не нашлось денег, чтобы снять им самые дешевые номера, и добрая байка про «идейного собственника» здесь уже не помогла. Мы собрали лучших. Среди них был и 14-летний подросток, который, как позже выяснилось, еще и скрыл от родителей, куда едет.

Мы сняли маршрутку, отправлялись от офиса ФБК без какой-то конспирации, на свой страх и риск, но по доброй традиции утаили от волонтеров любую информацию, куда едем и где финальная точка маршрута. Не доверять волонтерам в команде Навального - это святое. Если менеджер из соображений человеческой эмпатии слишком проникался чаяниями волонтеров и говорил начальству о людских проблемах, то добра не жди. В таком случае могли последовать и неприятные оргвыводы.

Доехали без проблем и достаточно весело. Сев в первом ряду, я реально чувствовал себя пионервожатым, который везет школьников на дебильную экскурсию. Ребята из маршрутки и были вчерашними, а кто-то и актуальными школьниками. Для большинства из них наша миссия была просто модной игрой. Они пели в дороге и ждали скорой встречи с кумиром. Было ли мне стыдно использовать их наивный труд? Определенно, да. В разгар поездки об этом крепко задумался. До чего мы дошли, что у нас не осталось и десятка относительно взрослых волонтеров, которым можно было бы доверить такую миссию? Нет, что-то шло не так… Да всё шло не так! На душе скребли кошки. Предстоящий «Штабикон» казался очередной «потемкинской деревней», которую такие, как я, будут усердно продавать в сетях ближайшие два дня.

В дороге случился курьезный момент. На одном из светофоров, на подъезде к комплексу, один из сзади сидящих волонтеров воскликнул:

- Волков!

Я обернулся и на автомате спросил:

- Где?

- Около нас же сейчас был, - смущенно уже мямлил он.

- С чего ты взял, что это Волков?

- Ну… так машина его и номера, вроде.

С таких раскладов я моментально опешил. Волков никогда и нигде не афишировал таких подробностей. Сразу пронеслось в голове: «Неужели, этот восемнадцатилетний хипстер – мент?» Всё указывало на это. Стало снова не по себе. Хорошо, что в этот момент на горизонте замаячила большая надпись - Welna. Доехали без приключений и задержаний. Уже хорошо.

На месте выяснилось, что нас особо никто и не ждал. Пришлось ходить и натурально разыскивать кого-то ответственного. Николай Ляскин изначально с нами не поехал и появился позже, на собственной машине.

Где-то час у меня ушел, чтобы найти Ольгу Гусеву. Еще час мы стояли и чего-то снова ждали. Как оказалось, мы стояли у огромного зала, в котором Навальный репетировал свою президентскую речь и шли последние технические отладки. Вокруг нервно суетился Волков. Его роль невозможно было понять, но было видно, что он на тотальном взводе. Уже позже выяснится, что никакой презентации программы на «Штабиконе» не будет, а Навальный выступит со стандартной, хоть и красивой речью. В ней он в стотысячный раз пообещает всем победить «жуликов и воров», а присутствующих в зале торжественно объявит элитой. Речь готовилась для донатеров и спонсоров. Кампания остро нуждалась в новой статусности - и важные картинки с красивого выступления ее, безусловно, добавляли.

Кто-то из старших организаторов брякнул нам в суете, что мы можем оставить вещи на втором этаже зала, где в это время репетировал Алексей. Нам пришлось пройти совсем близко от сцены. Тут Волков, мявшийся где-то сбоку, просто заревел:

- Ви-ита-алик! Ты со своей бандой рано! Идите отсюда!

- Нам сказали там оставить вещи, не мое решение, Лёня.

Параллельно, не замечая нас, в микрофон заговорил Навальный:

- Оставьте мне суфлер на саму речь.

Волонтерам этого слышать явно не предназначалось. Привет всем романтикам, считающим, что Навальный «толкает» свои речи из глубин души. Всё гораздо прозаичнее, ребята, не обольщайтесь лишний раз.

Тем временем нашим активистам выдали фирменные толстовки и даже рации. Восторгу не было предела. Продолжая чувствовать себя пионервожатым, я расставил всех по позициям и провел инструктаж. Судя по содержанию и направлению инструкций и позиций, кто-то просто решил сэкономить на наемном персонале и использовать волонтеров. Так, например, двое наших ребят работали вместо портье-грузчиков, помогая приезжающим сотрудникам с багажом и его доставкой на стойку регистрации. Багажа у всех было мало и получилось так, что сотрудники шли с пустыми руками, а волонтеры тащили единственный чемодан. Меня это возмутило, и я сразу уточнил организаторам, что использовать труд сторонников таким образом - это «зашквар». Сами ребята не стали сливаться, будучи воспитанными людьми, даже не выказывали недовольства. Еще двух человек отправили в столовую - следить за уборкой посуды. Хорошо, хоть не мыть ее за приехавшими сотрудниками.

Бросалось в глаза, что без волонтеров можно было легко обойтись, просто «выбив» у арендодателей комплекса пару функций, которые они и должны были выполнять. Действительность оказалась прозаичнее - кто-то из менеджеров решил банально выпендриться и потребовал волонтеров, чтобы показать «народность» мероприятия и заодно, лишний разок, растиражировать тему «помощь волонтеров». У массового сторонника из головы не должно было вылетать, что мы без волонтеров никуда и они — «наше всё».

Из регионов съехалось прилично людей. Случались и курьёзы. Например, по нескольку координаторов из одного штаба: кто-то из них был уволен ранее, но все равно приехал, неизвестно откуда прознав про «Штабикон». И самое главное — уже непонятно, на какие деньги. Чувствовалось,  что в хваленой региональной сети творится полный бардак, и кампания администрируется достаточно слабо.

Публика на «Штабиконе» разнилась от импозантной местной интеллигенции до вчерашних школьников и птушников, коротко стриженных ребят с лицами, не обремененных интеллектом, в «паленых» костюмах Bosco di Ciliegi. Было очевидно, что среди координаторов не было ни местных лидеров общественного мнения, ни регионального бомонда. Это были люди, которые звезд с неба не хватали, но в их числе были и идейные либералы, отдающиеся делу, пусть и работавшие без должного опыта и влияния в регионе. Также присутствовали и кадры, казавшиеся абсолютными пройдохами — людьми местных администраций или просто аферистами. Совершенно рядовыми случаями было, что на работу в штабы приходили субъекты, печально прославившиеся как финансовые аферисты, профессионально обманывавшие кредитные организации, или даже люди, замешанные в торговле наркотиками. Отбор во многих регионах был совсем непритязательный, и брали абы кого, лишь бы они выражали полную лояльность Навальному. Меня как человека, проработавшего не один год в команде Алексея, удручало низкое качество части региональных координаторов.

Выступление Навального было назначено на вечер, а после него планировалось барбекю. Организаторы, однако, быстро поняли, что публика собралась очень разношёрстная: некоторые товарищи одним своим видом вселяли оторопь. В этой связи менеджеры из федерального штаба решили такую публику на улице не оставлять, особенно с учетом того, что планировалось спиртное, и контроль над многими может быть просто потерян. На улице люди, в том числе те, которых и не приглашали, могли снять на камеру возможные пьяные выходки или вообще всю канву мероприятия, поэтому пикник перенесли в одно из шато на территории SPA-комплекса, где располагался вместительный ресторан.

Самое выступление Навального, как это и бывает на подобных тимбилдингах и корпоративах, многие пропускали мимо ушей, с нетерпением ожидания окончания официальной части, ведь все приехали отдохнуть и выпить. Кампания «Навальный-2018» подтвердила мои худшие опасения, что строители «прекрасной России будущего» по своему моральному облику или стандартам поведения не отличаются в лучшую сторону от всего общества. Скорее, подтверждают худшие образцы того, что мы видим на подобных мероприятиях в смешных роликах на YouTube, где подвыпивший «офисный планктон» ведет себя на корпоративах неадекватно.

Выступление Навального было пафосным и вычурным. Бросилось в глаза, что Алексей полностью подражает образу Джона Кеннеди, бывшего президента США. Он был одет в похожий костюм, имел такой же легкий загар, который всегда был у Кеннеди, такую же стрижку. Позже я изучал эти аналогии и заметил, даже, что многие внешние повадки Навального были «списаны» с 35-го президента Америки. Мы придерживались имиджа не просто какой-то западной кампании, а показывали, что наша — равняется на лучшие североамериканские образцы. И если многие технологии и стилистику мы брали у Хиллари Клинтон, то сам кандидат у нас выглядел таким Кеннеди. Впрочем, большинству регионов это было совершенно непонятно.

Больше всего по итогам речи удивили два момента. Первое — так и не было той долгожданной программы, которую давно анонсировали, которую обещал Волков. Навальный промямлил что-то в том духе, что, если и делать программу, то делать ее абсолютно выдающейся, а выдающуюся мы сделать не успели, поэтому не будет никакой. Более того, в частных разговорах Волков потом поставил под сомнение… необходимость программы как таковой: «Зачем этот устаревший рудимент? Давайте без нее обойдемся!» Это каким-то образом попало в волонтерский чат, и они еще долго недоумевали, а многие даже ушли из команды: как можно без программы? Куда мы движемся? На одном голом вождизме не все захотели дальше ехать.

Вторая особенность речи Алексея Навального — огромное количество абсолютно пропагандистских клише, которые он использовал в самых горячих ситуациях: «Здесь собралась элита, здесь собрались те 2%, которые делают все перестановки в стране. Вы - элита! Вы – элита!» Региональные координаторы не были, конечно, избалованы таким вниманием, когда столь модный человек вещает им с дорогой сцены о том, что они элита. Казалось, что даже пацаны в костюмах Bosco, которые, скорее всего, были местными оперативниками, прониклись. Алексей предстал как новый граф Калиостро: «Вы здесь лучшие, и сейчас я буду делать чудеса!» Вся речь Навального была напыщенная, звездная, но никакой конкретики не содержала кроме того, что все должны были выйти со «Штабикона» с мыслью, что мы элита и звездный десант, а вся Россия у нас под ногами. Заманчиво, чего уж там…

Потом выступали региональные координаторы. Своими успехами, конечно, похвастался Сергей Бойко, который со сцены порол абсолютную чушь про то, что он относится к своим волонтерам как к солдатам, которые моют ему швабрами баннеры с кубов, а чтобы заслужить брендовый браслетик «Навальный-2018», нужно чуть ли не семь кругов ада пройти. Бойко с его бредом тогда назвали лучшим координатором по каким-то фантастическим показателям.

Затем выступали ребята с Алтая, которые рассказывали, что у них в Барнауле все проходит на самом высшем уровне. Мы прикинули по своим метрикам и поняли, что они просто не могут выполнять такие показатели по агитации, о которых рапортуют, и скорее всего, это было шарлатанство. Отчитывался, кстати, печально известный Артём Косарецкий, который как-то ударил одну из своих сотрудниц, столкнув ее с крыльца, после того, как она сделала ему замечание на счет его аморального отношения к волонтерам и сотрудникам и недостойного внешнего вида (он регулярно расхаживает по штабу в затрапезной майке-алкоголичке). И вот этот матерый человечище со сцены «Штабикона» вещал нам о своих грандиозных успехах!

Одна из региональных координаторов рассказывала, как они впервые внедрили у себя  и успешно реализуют технологию агитации «от двери к двери». Самое обидное, что именно мы в московском штабе готовили всю методичку по этой агитации, первыми ее обкатали и более того, имели еще ряд солидных инновационных предложений по ее улучшению. Но нас на «Штабиконе» просто проигнорировали, хотя мы были настоящими доками в поквартирной агитации и уж кому, как не нам, создателям этой технологии в команде Навального, о ней рассказывать? Но нет! Для себя мы оправдывали это тем, что просто, дескать, не хотят лишний раз организаторы выпячивать Москву, пусть это будет праздник регионов, но все-таки должна же была присутствовать какая-то объективность. На «Штабиконе» на нас никто не обращал внимания, нам банально даже бейджи не изготовили по приезду. Было очевидно, что всё это административное отношение во многом, видимо, шло от Волкова, и никакой меритократией и справедливостью здесь и не пахнет.

После выступлений настало время вопросов из зала к Навальному. Микрофон схватил Волков, который выполнял  роль конферансье. Выглядело это примерно так же, как на прямой линии с президентом: люди, желающие задать вопрос, поднимали руки, и бегающая с микрофоном девочка приносит микрофон только к тем, к кому нужно. Волков никому не доверил эту острую функцию, он знал всех в лицо и, скорее всего, просто не хотел допускать до вопросов не полностью лояльных людей. Леонид крутился как волчок с микрофоном по залу, предлагая нужным людям высказаться. Когда он окончательно выбился из сил, он все равно продолжил повелевающей рукой указывать помощнику, кому можно задать вопрос, а кому нельзя. Не нашлось, видимо, для такой роли надежного человека, кроме как самолично руководителя избирательной кампании.  Вопросы из зала были достаточно банальными, по которым было понятно, насколько слаба идеологическая база у координаторов штабов, тех людей, которые, казалось бы, должны быть проводниками всех наших идей в регионах. У них не было даже базовых знаний! Странно и страшно слышать столь примитивные и избитые вопросы от координаторов: «Ходил ли Алексей на Русские марши?», «Что будем делать с люстрациями?» Ответы на такие вопросы конечно должны были отскакивать от зубов у самих координаторов, и опять напрашивался тезис, который возникал на протяжении всего мероприятия: как эти люди могут заниматься эффективной работой? И кто их вообще взял?

Официальная часть первого дня закончилась, и начался пикник, который перенесли с улицы в ресторан. Алкоголя хоть было и немного, в основном вино, но многие привезли с собой крепкие напитки и успели ими основательно «накидаться». Снова отличилась команда из Барнаула под руководством Косарецкого и его спутницы из штаба, которые еле на ногах уже стояли. Многие в изрядном подпитии жаждали только одного – сфотографироваться с Навальным.

Когда в зал вошел Алексей, вся эта толпа повалила к нему, побросав еду и алкоголь. Это не было даже мало-мальски похоже на какую-то корпорацию, это был натуральный слёт секты. Увидев своего светоча, люди стремглав побежали фоткаться. Была сформирована целая волонтерская группа, которая организовывала очередь и сдерживала напор разгоряченной толпы. Многие в подпитии, кто-то пытался схватить Навального за ухо, кто-то хотел ущипнуть, а кто-то чуть ли не рукой в карман залезть. Навальный работал на этом корпоративе обезьянкой, и у него буквально на лице было написано, что ему неприятно находиться в компании своих ближайших соратников.

Когда вся экзекуция закончилась, люди продолжили пить. А что Навальный? А Навальный просто… уехал. Уехал с первого дня «Штабикона», не оставшись на его закрытие. Многих это ввело в ступор: ну как же так? И зачем это надо было делать инкогнито? Вместе с людьми он даже на ночь не остался, и на следующий день кандидата никто не увидел. Думали, что Навальный прибывал в шоке от публики, которая приехала на «Штабикон» из регионов, его достали дурацкими вопросами и просьбами сфотографироваться, как с дрессированной обезьянкой на набережной Адлера. Остались только Леонид Волков и Роман Рубанов. Последний, впрочем, предпочитал находиться в тени.

Официальной частью пьянка не закончилась, люди, разбившись на компании, выпивали по региональному принципу, либо кто с кем успел познакомиться. Чувствовалось, что общего единения всё равно нет. На официальной части банкета бывало так, что люди с подносом ходили по залу, не зная, к кому сесть за стол, испытывая психологический дискомфорт. Друг с другом люди не были знакомы, чувствовалась некая скованность, и это ярко характеризует низкий уровень администрирования кампании и полное отсутствие тимбилдинговых программ.

На следующий день после бурной ночи начались внутренние розыскные мероприятия. Оказалось, что жене Леонида Волкова Анне Бирюковой долго не давали покоя пьяные крики кого-то из числа наших сотрудников, которые ночью ломились в сауну и пытались сломать дверь, чтобы попариться. Всё это сопровождалось ором и стуком в дверь, которые не давали уснуть бомонду.

Мы же небольшой компанией отправились в коттедж, где также жил Николай Ляскин. С жильем, кстати, нам повезло. Организаторы не дали нам выступить с профессиональной точки зрения и не подчеркнули наш опытный статус, но хотя бы заселили в «более лучших» условиях, чем остальных региональных координаторов. К нам пришли сотрудники федерального штаба Евгений Замятин и Владлен Лось, а также на удивление присоединившийся Сергей Бойко. Начался разговор, и в какой-то момент Бойко стал откровенной «хейтить» Волкова: «Да какой вообще Лёня организатор, как всерьёз можно об этом говорить?! Давайте называть его просто айтишник!» Я был искренне обескуражен его позицией: ближайший соратник, который пользовался всевозможным блатом от своего покровителя, пускай и в неформальной обстановке, но позволял высказывать себе такие мысли. Но тогда к Бойко у нас не было еще той откровенной неприязни, которая разовьется позже, и мы махнули на него рукой.

На второй день «Штабикона» были организованы тренинги по обучению весьма, впрочем, невысокого уровня, поэтому особого ажиотажа они не вызвали. Я лично пошел только на финальный тренинг по агитации, на котором присутствовали все, включая Волкова. Вел тренинг его главный любимчик, «попугайчик на плече», Олег Снов-Степанов, который почему-то стал считаться лучшим тренером по агитации. Ничего нового Олег не сказал и озвучивал методики прямых рыночных продаж, когда ходят по квартирам и торгуют «гербалайфом» или моющими пылесосами. Он рассказывал эту совершенно гипертрофированную теорию продаж, в зале нашлись и оппоненты, которые тоже в свое время, видимо, торговали пылесосами, и завязалась вялая дискуссия. Волков был очень доволен - его протеже ведет завершающий тренинг! Нам же было крайне скучно, мы сидели в заднем ряду со своей компанией опытных агитаторов и хихикали над Сновым. Спустя месяц он спросит меня:

- Почему вы смеялись надо мной, когда я читал тренинг?

Я ответил откровенно:

- Олег, нам было просто неинтересно, мы гораздо выше уровнем.

- Ну а зачем вы тогда поехали на «Штабикон»?, – он не нашёлся ответить ничего другого.

- Ну ведь это не наши проблемы, что на «Штабиконе» такой низкий уровень. Значит, нужно нас по-другому интегрировать, задействуя весь наш опыт.

В целом «Штабикон» был похож на большую корпорацию, где правит блат, а человек человеку - волк, а многие собираются просто выпить. Зато потом публикуется красивый отчет с фотографиями: как мы здорово провели время и обучились новому. На самом же деле — пыль в глаза. Штабикон был обычным российским корпоративом, на котором «сожгли» много денег, чтобы создать пустоту. Самое главное, что хотели сделать на «Штабиконе», – презентацию президентской программу Навального, - так и не сделали. И не сделают впоследствии. Действительно, зачем кандидату программа? «И так всё понятно» — прямо как в анекдоте, право слово.



Глава 7. Дети из мокрого тупика

Уличный протест 7 октября 2017 года должен был выглядеть стартовым выстрелом, открывающим самый тяжелый и решающий этап президентской битвы, - уличный переход к прямому давлению на власть, с использованием всей мощи, накопленный за прошлые периоды кампании. Понятно, что с накопленной мощью было так себе, но жидкий план Леонида Волкова никто пересматривать не собирался даже под давлением объективных факторов — мизерного количества верифицированных подписей, массового оттока живых волонтеров и падения интереса у умеренных сторонников.

Какой-то смысловой составляющей у митингов 7 октября тоже не было. От некоторой безысходности решили тогда привязать их ко дню рождения президента Владимира Путина. Действовали по формуле: фурор не произведем, но настроения власти подпортим. Плюс, что уже тогда было немаловажным фактором, в ФБК ясно понимали: явка будет низкая, поэтому необходимо «выезжать» за счет медийного резонанса от задержаний. 12 июня стало для кампании и Фонда показательным уроком. Немногочисленная, но рассеянная вместе с прохожими и сотрудниками органов масса вполне органично вписывалась в общую канву протеста и заставляла обывателя поверить в некоторую грандиозность события. Задержания же делают подобные мероприятия привлекательными для прессы и отлично заходят в лояльных СМИ.

За неделю до митинга обстановка стала нервозной. Страхи накладывались на привычную усталость. Усталость копилась от монотонности и общей неуспешности кампании. Для каждого из нашей московской команды кампания виделась чем-то своим. Равнодушных по-прежнему не было, отсюда шли и постоянные копания в духе «как же так»…

Страхи рождались из прошлого опыта. В памяти крутились даты 26 марта и 12 июня. Лихое и неожиданное массовое 26 марта и «слитое» нами же 12 июня. Чего было ждать теперь? Осознание факта, что мы умышленно «прикрутили» митинги к дате дня рождения президента, не добавляло оптимизма. И ежу было понятно, что мы снова провоцируем власть - нацеливаем ее на аресты самих себя. Только вот не все из нас были столь токсичны в выборе методов и не все мечтали греться пусть в спокойных, но закрытых спецприемниках.

Верхушку федерального штаба всё устраивало. Никто даже не боялся потерять из-за этого надуманного кейса (протест 7 октября) самое главное - нашего кампании. Параллельно с певчими рассказами об успешных турне кандидата по регионам Волков запросто допускал ситуацию, при которой Навального, скорее всего, «закроют» на месяц  и кампания останется без последней успешной истории. Между хайпом в международной прессе и реальным ведением кампании Волков снова выбрал хайп. Это лишний раз доказывало внутренним скептикам, что Волков сам не верит в будущее проекта «Навальный-20!8».

Тем не менее, мы с усердием принялись пиарить 7 октября. Придерживаясь осторожной формулы, что мирные собрания граждан предусмотрены Конституцией РФ, мы старались не упоминать, что предстоящий митинг не согласован с органами власти и может повлечь тяжкие правовые последствия для участников. Позже в команде Навального совсем потеряют совесть и начнут откровенно лгать о «согласованности митинга», как, например, будет почти через год после описываемых событий - 9 сентября 2018 года.

За несколько дней до митинга в штаб на Гиляровского пришли с обыском. Такой крупный отряд силовиков - оперативники в штатском, какие-то следователи, грозный ОМОН. Ворвались внезапно и стремительно, но морально мы были готовы. Вся неделя выдавалась очень стрессовой и постоянно ощущалось присутствие полиции, в совокупности c интуитивным ожиданием арестов.

Ворвавшись в штаб, силовики сразу заблокировали на вход и выход всё помещение. Нам кое-как удалось выпроводить наших младших сотрудников, чтобы минимизировать количество возможных арестов и неприятностей для людей. Внутри остались Николай Ляскин, я, штабной юрист Дмитрий Волов и Елена Слесарева. Бремя вынужденного общения с силовиками сразу легло на меня и Ляскина. Волов заметно растерялся и на волне этого стал пререкаться со следователями, стандартно попытавшихся установить наши личности перед тем, как начать следственные действия. Самое забавное, что поводом для обыска послужило уголовное дело о нападении на Ляскина, когда того ударили трубой по голову недалеко от штаба. Никаких физических последствий от удара у Ляскина не случилось, но дело повернулось так, что Николай сам организовал на себя покушение. Ни я, ни кто-либо другой из команды в эту чепуху не верили и поэтому прибывали в некотором шоке от цинизма ситуации, а теперь еще и от повода для обыска. Втянувшись в дурацкий скандал с сотрудниками в штатском, Волов поставил себя в тупик. Из-за мелочи в такой ситуации — принципиального отказа продемонстрировать свой паспорт из собственных рук. Сотрудники теперь тоже шли на стандартный принцип и собирались Волова непременно задержать. Воспользовавшись всеобщей сумятицей, мы предложили Дмитрию по-быстрому покинуть штаб, так как это оставалось единственным способом избежать больших неприятностей. Он с видимым удовольствием испарился из штаба, а следователям ничего не оставалось, как согласиться с нашим доводом, что Волов и не обязан присутствовать при процедуре обыска.

Номинально оставшись без юриста и в целях расширения адекватной численности команды поддержки - мы срочно запросили у Фонда адвоката. Руководства ФБК, в частности Рубанов со Ждановым, следило за всеми перипетиями обыска через камеры, которые продолжали исправно работать. Приезд адвоката, надо признаться, обрадовал нас мало. Им был не кто иной, как тот самый друг Жданова, которого он регулярно подключал к хорошо оплачиваемой работке от Фонда. Адвокат не стал мучать вопросами правоохранителей, а принялся плоско шутить, после чего перешел к обсуждению рынка муниципальной аренды. Нам же было смешно и грустно одновременно, но грустнее стало больше, когда адвокат в самый разгар обыска захотел покурить и ушел на улицу, откуда назад в помещение его не пустили молчаливые сотрудники ОМОНа. После ухода из команды Навального я по-прежнему наблюдал через сводки новостей и твиттер, как этот чудо-адвокат продолжает плодотворное сотрудничество с кампанией и ФБК. Вот уж незаменимый помощник!

Обыск шел напряженно. Завидев какой-то печатный материал, сотрудники тут же его забирали и складывали в одну кучу на первом этаже. Всё стало ясно. Основной целью было изъять весь материал, который мог пригодиться нам на митинге.

Оставшись без адвоката, мы не стали сдаваться и с помощью знаний норм права и здоровой настойчивости буквально принудили сотрудников в штатском пересчитывать все изымаемые материалы, вплоть до каждого экземпляра. Тем это явно не нравилось. Все цифры были занесены в протокол, что сразу создавало хороший задел на скорый возврат. Хорошее снабжение агитационными материалами начиналось в кампании «Навальный-20!8» только перед протестными митингами, поэтому, наученные горьким опытом, мы сразу прятали часть на следующий период. Это же и позволило нам спасти какую-то часть от изъятия. Изъятое же вернуть впоследствии не удалось, да Волов и не старался. Он был давним другом Навального и отлично понимал — таких, как он, из кампании не увольняют. Блатной иммунитет.

В какой-то момент обыска оперативники заинтересовались товарами для онлайн-магазина. Товары представляли из себя обыкновенное китайское шмотьё с символикой кампании и желтых резиновых уточек из ролика «Он вам не Димон». Увидев это по камерам, Рубанов сразу встрепенулся и начал писать:

- Не допустите изъятие товаров!

- Я понимаю, сделаем всё возможное.

- Они, что не понимают!? Товары оформлены на другое юридическое лицо, не «Пятое время года»!

- Уверен, им всё равно, но сейчас максимально упремся.

Рубанова мало интересовала наша судьба, тревога началась, только когда оперативники «позарились» на товары из магазина. Уточки, вестимо, важнее сотрудников.

Обыск шел почти пять часов. Обошлось без задержаний, но весь материл, находившийся в штабе, полиция изъяла — кроме товаров для магазина, за которые мы буквально легли костьми. Напоследок оперативники пообещали «веселый уикенд» и удалились. И действительно, некоторых из них я увидел рядом с собой уже на Тверской улице 7 октября.

За неделю до митинга пресс заметно усилился. Я стал замечать людей возле штаба, которые днями напролет сидели в своих машинах и наблюдали за входом, а после закрытия резко срывались. Домой к родителям наведался участковый. Через несколько дней он вернулся снова, но с несколькими мужчинами в штатском, очевидно оперативниками. Вопросы были стандартные, но семья была напугана: «А где ваш сын живет? А давно ли вы его видели? Где он работает? Дайте его контакты». Для моей семьи всегда было стрессом подобное общение. Это я был привыкший к подобным моментам, а им внимание полиции доставляло дискомфорт и большую тревогу.

Зачем они ходили по месту регистрации, остается загадкой, ибо за мной была слежка и органы прекрасно знали, где я живу, когда уезжаю и возвращаюсь с работы. Однажды, аккурат перед обыском, случился примечательный момент. Перед работой, с самого утра, решил недолго прогуляться с дочкой в парке рядом с домом. Выйдя из подъезда, сразу увидел странного мужчину, который пошел за нами следом, метров через 30-50. На входе в парк он отпал, но появился другой. Такой же одинокий странник в неприметной одежде. Так мы и гуляли, я с 4-летней дочкой, а где-то сзади внимательная пара глаз. Поехав на работу, решил не рисковать и взял такси. Конечно, сразу увязалась машина с двумя характерными супчиками. Теорию о паранойе сразу разбивает тот факт, что эта машина потом стояла  некоторое время у штаба.

Перед митингом произошел еще один шокирующий момент. Случайно заехав после работы домой забрать зарядку, я обнаружил единственную комнату в квартире в беспорядке, некоторые ящики были открыты. Слава богу, семью я уже предусмотрительно отправил за город, понимая, что обстановка накалена. Видимо, была попытка «неформального» обыска. Люди не ожидали, что я заеду в тот вечер.

На сам митинг, понимая его опасный статус, мы решили не брать большую часть сотрудников, опасаясь за их свободу. Но идейные Николай Касьян и Алена Нарвская уговорили их отпустить. Это был уже больше их протест, чем наш - поколения тридцатилетних. Мне было тяжелее найти романтическую мотивацию идти на бесполезный по сути митинг. Их же юношеский максимализм с лихвой покрывал вылезающие бреши в логике и принятии действительности. Еще пару-тройку лет назад я сам был таким.

— Нет.

7 октября стало митингом молодежи — неконтролируемой, всплывающей откуда не возьмись, стихийно, неорганизованно, маленькими группами. Я практически не встретил знакомых лиц. За прошлые пять лет такого не случалось никогда. Бывалые активисты и сторонники Навального в основной массе своей куда-то подевались. Кругом были совсем юные, безусые создания. Кто-то как будто прямо с уроков, со школьными ранцами. Они были повсюду и скандировали своими ещё не оформившимися голосами чужие лозунги. Лозунги, от которых с обидой на себя отвернулись их прежние хозяева.

— Это я, А лучшие оперативники: ты, Логунов, Смирнов, Бакин, в общем десять человек. Так что готовься в дорогу.

Было очень мокро, временами мерзко моросил дождь. Мы двигались по кругу по Тверской улице — по часовой стрелке, вверх и вниз. После третьего круга стало казаться, что это натуральный «бесконечный тупик», из которого нет выхода и в который нет входа. Обувь стала напоминать мокрые тряпки, появилась дрожь, а люди всё ходили и ходили. Полицейские как будто издевались над демонстрантами, не желая никого задерживать и тем окончить это бессмысленное паломничество. Навального не было, он уже находился в спецприемнике и отбывал административный арест. Прекратить круговые шатания было некому.

Генерал повесил трубку.

Тогда я грустно предложил нашей штабной кампании:

Игорь подошел к окну.

- Пойдемте уже отсюда, это тупиковая ситуация, так можно ходить годами…

Зеленели знакомые дворы.

- Давайте еще круг и пойдем, - предложил компромисс мудрый Ляскин.

На последнем круге зарядил мощнейший ливень. Это был радикальный знак к отступлению. Мокрые до нитки, никем не задержанные и успевшие замерзнуть, люди потянулись к метро «Пушкинская». Отсутствие задержаний похоронило план Волкова-Навального на жгучий резонанс.

Мальчики с криками гоняли мяч на мостовой.

Как оказалось, после наших сектантских брождений образовалась небольшая группа автономной молодежи, решившей пойти на Манежную площадь и основать там бессрочный протест. Казалось бы, к этому мы всех и подводили, на это мы всех и «качали» в общей концепции кампании - давить на власть и регистрировать в обход норм права своего кандидата. Но собравшиеся на Манежной площади не знали одного страшного момента - уличная тема, идущая не от ФБК, никогда ФБК поддержана не будет. Даже если это сторонники Навального и самые преданные волонтеры кампании. Среди руководства не терпели сентиментальности, там правила бал целесообразность - прежде всего финансовая и, чуть ниже, политическая. Собственная целесообразность. Протестующие с Манежной никому в Фонде не сдались, с этой темы было не навариться, а вот поиметь лишних проблем  - легче легкого. В связи с этим из ФБК сразу пришла директива: никакой помощи не оказывать, информационно не подсвечивать, стараться не контактировать. Если называть вещи своими именами — сливать протест.

Город плавно входил в вечер.

Ребята же остались на Манежке, на ночь, дело принимало серьезный оборот. В нас летели просьбы о помощи от хорошо знакомых волонтеров, наших активистов. Но мы, московский штаб, были связаны по рукам и ногам.

Игорь закурил. Затянулся два раза глубоко, потом ткнул сигарету в подоконник. И сказал тихо:

— Дурдом.

Вдруг в федеральном штабе пошли вынужденные диспуты. Беда пришла, откуда не ждали, — неожиданно взбунтовались регионы. Всё началось со внутреннего чата SMM-специалистов. Люди из регионов недоумевали: почему главный штаб «сливает» своих же активистов? где действия по их прямой поддержке? Для успокоения масс в чат отправились бывалые парламентеры, тот же Ляскин, и всё постепенно успокоилось. От московского штаба на Манежную площадь мы отправили Николая Касьяна с задачей призвать всех расходиться. Почему не поехали мы с Ляскиным? Был велик риск сразу «вылететь» с работы. Волков только и ждал этого момента. Пришлось немного подставить Касьяна, который стоически выполнил свою миссию, но покидал протестующих под неодобрительный гул.

Определенная часть активистов, бывших тогда на Манежной, позже отвернулась от нас. На своей шкуре они прознали, что такое «один за всех и все за одного» со стороны Фонда по борьбе с коррупцией. Очень похожая ситуация произойдет ещё через год, когда после блеклого протеста 9 сентября 2018 года в Москве молодежь объявит бессрочный протест — и его снова «сольют» из Фонда. История повторилась и будет повторяться снова и снова, как та музыка, что будет вечной.

Так скромно и без прорывов, намеков на успех и критическую массу сторонников, необходимых для прямого давления на власть, мы подходили к решающему этапу. Этапу выдвижения нашего кандидата на пост Президента России. Жаркий декабрь, которого мы ждали пять лет, неумолимо приближался.



Игорь Гамаюнов

ОБРЕЧЕННЫЙ НА ПРАВДУ

Глава 8. Эпилог: Бесславные ублюдки



Поздние осенние месяцы 2017 года ознаменовались вынужденными переездами московского штаба в новые помещения. С Гиляровского мы переехали на Павелецкую, но там пробыли совсем недолго - буквально, месяц. Нам удалось идеально выстроить процесс верификации будущих подписей. Параллельно мы работали с идеологической «прокачкой» всех приходящих. Нас не просили об этом из федерального штаба, мы сами понимали, что надо бороться за каждого, ибо во второй раз люди могут и не прийти. Реальную заинтересованность в дальнейшем участии в кампании выражали только десятки из тысяч, и это на тот момент был объективный максимум. Не забывайте про идиотскую схему верификации - люди с удивлением узнавали, что им придется заехать еще раз, чтобы оставить «настоящую» подпись. Беря грех на душу, мы не сообщили им, что данный этап носит скорее политический характер и мы собираем статистику для того, чтобы банально не простаивать в рамках кампании. Вся система верификации не предусматривала никаких преимуществ в дальнейшем для тех, кто уже прошел ее ранее. Всё пришлось бы проходить заново, когда начнется настоящий сбор в подписные листы. С очередями и полным заполнением документов.

Этот человек среди политзаключенных стал легендой. В лицо его почти никто не помнил. Само имя его возникло спустя несколько месяцев после суда. Сведения о его деле были крайне скупы, но и они уже обрастали подробностями. Диссиденты пали вдруг вспоминать, как кто-то неизвестный, никем не видимый, иногда называвший себя по телефону именем Олег, помогал им. Предупреждал об обысках и арестах. Доставал и передавал пропуска на закрытые судебные процессы. Снабжал информацией, которой мог обладать только работник госбезопасности.

Потом выяснилось: человек-невидимка был капитаном госбезопасности Виктором Ореховым. Осужденным на восемь лет. Сгинувшим, как утверждали, в местах заключения. Впрочем, тут ходило несколько версий. Одни утверждали, что его навсегда погребли в психушке. Другие — будто он, искалеченный в лагерях, умер мучительной смертью. Третьи предполагали: он освободился, но живет замкнуто, чуть ли не под другим именем. В августе 1990 года в Ленинграде на съезде политзаключенных о нем говорили как о трагической фигуре минувших лет. Те, кто надеялся, что он еще жив, мечтали пожать ему руку.

Из федерального штаба в принципе приходило немного задач. В основном: продолжайте верификацию и не рефлексируйте. Главное, чтоб не болтали по цифрам и темпам, чего мы и не делали, держа язык за зубами даже перед самими пытливыми волонтерами. В конце октября люди откровенно недоумевали: где статистика, где социология, где президентская программа? Мы разводили руками и блеяли про «всё хорошо, темпы позволяют надеяться на успешный сбор по всем регионам, социологию выкатим к декабрю на выдвижение». С программой было сложнее всего. Обещанного Леонидом Волковым онлайн-сервиса, с помощью которого каждый желающий смог бы полностью изучить и внести свои предложения в готовую программу, сделано так и не было. «Самой лучшей программы», которую как следует надо подготовить, видно тоже не было. Получается, слова Волкова и Навального на «Штабиконе» оказались блефом для немногочисленной массы сторонников, позабывшей про критическое мышление и проверку обещаний.

Виктор Орехов жив. Он писал мне в «Литературную газету» из мест заключения. А когда освободился, то пришел в редакцию. История его преступления и наказания записана у меня на магнитофонную пленку. Я хочу ее рассказать, потому что это часть нашей общей истории. То, что не должно быть забыто, что бы с нами ни случилось.

Арест

Давно готовый видеоролик про то, как надо проводить ОДД — агитацию от двери к двери, застрял в недрах бюрократической машины ФБК. Про мобильное приложение, позволявшее бы эффективнее и проще проводить поквартирную агитацию, больше не заикались. Выяснилось, что его и не начинали делать. Классное отношение к стратегическому виду агитации, который должен был «выстрелить» в решающий этап кампании - зимние месяцы! Самым наглядным образом расхлябанное бездействие и незаинтересованность в развитии кампании со стороны «звездных» руководителей проявились в реализации нашей готовой инициативы по массовому распространению наклеек «Навальный-20!8» на автомобили. Силами московского штаба мы разработали полный концепт онлайн-сервиса, позволявшего через бот в Telegram’e и социальные сети заказать себе наклейку, получив ее от другого сторонника в своем дворе или у ближайшей станции метро. Параллельно создали систему внутренних чатов, где сконцентрировали волонтеров, готовых и умеющих качественно размещать наклейки на поверхности автомобиля, чтобы волонтер с машиной не испытывал сложностей в процессе наклеивания. Назвали это «волонтерским сервисом», главным принципом в котором стало то, что волонтеры помогают волонтерам раскрыть в себе большую пользу для кампании. Проект заработал, но быстро сдох. Никакой поддержки «сверху» он не получил. Леонид Волков отреагировал на него весьма вяло, хотя ранее, начиная с мэрской кампании 2013 года, постоянно рассуждал о том, как важны автонаклейки.

В тот день, перед тем как выехать на работу, он туда позвонил. Ему сказали: «Здесь тебя заждались». Он понял — случится сегодня. Но отступать было поздно, да и невозможно. Знал — за ним уже установлена «наружка»[5], его телефоны прослушиваются.

Отношение Волкова к московскому штабу только ухудшалось (хотя казалось бы — куда уж?). И это несмотря на все наши старания развиваться не только самим, но и помогать другим, напрямую участвовать в разработке методологии на регионы. Леонид по нам уже всё решил, просто тянул с развязкой. Не нравилась ему наша команда. Однажды осенью он зашел к нам в штаб проверить, как идут дела с верификацией. Сделал это в самое «мертвое» время — в дообеденные часы, когда людей было мало или не было вообще. Деловито сев за стол, насупившись как важный комсомольский деятель, он всем своим видом показывал, как страшно расстроен из-за отсутствия людей. А сам прекрасно знал из статистики, что через час в штабе будут очереди. Всё банально - ему нужно было до чего-то «докопаться», поставить нас в неловкое положение. Унизить, как он это сделал на «Штабиконе», проигнорировав наш опыт и достижения, демонстративно включив в список тренеров и спикеров сугубо «своих» людей. Параллельно, эти же люди разносили ему нас в пух и прах, напевая, что, дескать, в Москве всё плохо, зато посмотри, как хорошо всё идёт по нашим регионам. В этой заочной дуэли московский штаб был безоружен — в интригах мы не участвовали, думая, что отдача в работе спасёт нас и наше дело. Какая, право же, наивность…

В кабинете он снял пиджак — стояла жара невыносимая. Пошел по коридору к начальнику. Увидел: у окон, у лестницы маячили фигуры. Ага, вон и Толя здесь. Этот, молодой и спортивный, был ему особенно неприятен: Толю брали на самые «острые» дела. Это он в те семидесятые годы на Пушкинской, во время митинга в День Конституции, изобразил возмущенную общественность, кинув в выступавшего А. Д. Сахарова заготовленный заранее целлофановый пакет с грязью.

Начальник велел надеть пиджак:

Пробыв на Павелецкой месяц, мы снова вынужденно съехали. На этот раз поближе к ФБК и федеральному штабу, на Автозаводскую. Теперь первый этаж жилого дома на улице Восточной, 13, стал новым штабом. Данное помещение было самим плохим по качеству и пространству. Внутренняя атмосфера в нем напоминала советский рыбный магазин — не хватало только прозрачных витрин-холодильников с продуктами. Интуиция подсказывала, что конец близок и «волковцы» нас скоро схлопнут. По темпам верификации уже было понятно, что ничего мы не собрали и шансов ноль. У нас было почти 10.000 подписей, а всего до момента выдвижения московский штаб соберет около 14.000. При положенных по Москве около 7000, по плану Волкова Москва одна была добрать еще почти 150.000 для «провалившихся» регионов; совершенно нереализуемый план. Даже если каким-то чудом Навального зарегистрировали для сбора подписей, он бы их не набрал.

— Поедем в Лефортово.

— Зачем?

Предпосылок для тотального давления на власть не было. За период долгой и муторной кампании волонтеры выдохлись и в большинстве своём отвалились. Давней затеей «волковцев» было посадить руководителем «на Москву» своего человека, основной кандидатурой был Олег Степанов-Снов. Он пытался сделать всё мягко, но не выходило — все интриги и попытки устроить заговор шли мимо. Тем временем наступал конец кампании и одновременно самый медийный период - декабрьское выдвижение. Больше тянуть интриганам было некуда, время подпирало. По информации, которая появится позже, Снов и компания просто «додавили» Волкова на предмет нашей, якобы, неэффективности, наоборот, собственного профессионализма космических масштабов. Волков повелся, да и рад был повестись. Мелочность и злопамятность в этом человеке правили рассудком.

— Нужно провести служебное расследование.

Развязка наступила в один из ноябрьских дней. Стояла характерная для середины месяца отвратительная погода, вездесущая жижа под ногами, колючий дождь. Волков зашел в штаб вечером, без предупреждения. Задумчивый и со взглядом победителя, который исполнил давнюю мечту. Походил по основному залу, осмотрел стены, пару раз отряхнул грязные ботинки. Помял рукава своей кожаной дубленки, так лихо делавшей из него революционного идеолога а-ля Троцкий. По всему было видно, что наши сотрудники и их работа его не интересуют, он их не замечал. Пришел Леонид за другим - поговорить с Николаем Ляскиным. Волков пригласил Ляскина поговорить на улице. Разговор выглядел как сценка из плохого романа. Волков всё время что-то говорил, Ляскин слушал. Я всё понял, но почему-то подумалось, что с командой тоже поговорят, хотя бы как-то объяснят роспуск. Нет. Не снизошли.

Уточнять, почему его нельзя провести здесь, было нелепо. Вернулся за пиджаком, заметив, как сдвигаются вслед за ним фигуры сотрудников. По лестнице шел в их плотном кольце. Успел подумать: уж не полагают ли они, что изловили в своих рядах опаснейшего шпиона?

Чуть позже Ляскин рассказал команде, что в понедельник его вызывают на разговор в Фонд. Я думал, что его уволят и заменят Олегом Сновым. Жизнь оказалась чуть более сложной, но не менее прозаичной. После возвращения из ФБК Ляскин сообщил, что его переводят в федеральный штаб на должность, название и суть которой он затруднился обозначить. Его переводили в никуда, зато в федеральный штаб. Вроде, заниматься волонтерами на федеральном уровне, под какой-то новый спецпроект. Конечно, как вы можете сейчас догадаться, никакими волонтерами он после перевода не занимался и никакого спецпроекта не оказалось. По разговорам из Фонда, Николай в итоге ситуативно подключался к различным процессам, пытаясь прибиться к любой деятельности, не имея даже фиксированного рабочего места.

Он был странно спокоен — сам потом удивлялся. Двигался, говорил, жестикулировал словно бы автоматически. Почему не боялся? Надеялся — его дело обретет огласку, дойдя до верхов КГБ и ЦК, и он сумеет доказать, что действовал не во вред стране, а во благо.

Вместо Ляскина назначили не Снова, а Сергея Бойко, давнего друга Волкова и видного члена клана волковских лоялистов. Бойко переводили из Новосибирска в столицу, где он никогда не жил, не работал, ничего не знал, меньше чем за месяц до ключевого момента всей кампании - выдвижения кандидата на президентские выборы! Абсурд абсурдов. Решение без логики и здравого смысла. Кумовство в результате долгих интриг. В федеральном штабе судачили, что сыграла роль протекция Снова: он сам хотел на эту должность, но решил, что просто ее контролировать тоже неплохо, маневр на будущее. А будущее всё покажет - после президентских выборов, предсказуемо прошедших без Навального, Бойко незаметно вернется в Новосибирск. Его место займет не кто иной, как Олег Степанов-Снов. Рокировка в результате долгой многоходовки, направленной на уничтожение целой команды, верой и правдой служившей общему делу и персонально Алексею Навальному не один год. Степанов станет еще более ценным человеком для Волкова, который уедет учиться в Йель, так и не отчитавшись перед сторонниками об итогах полностью проваленной кампании. Ролью Степанова-Снова станет следить за интересами отсутствующего в Москве шефа, доносить ему о настроениях и сотрудниках в кампании, по-простому – «стучать» на своих. Работа, требующая определённого морально-этического облика.

Сумеет всем раскрыть глаза на причины и смысл диссидентского движения. Он был тогда все-таки еще очень наивен (диагноз судебно-медицинской экспертизы — вменяем, но инфантилен). Верил: ни Андропов, ни Брежнев не знают всей правды о проблемах своей страны и особенностях работы госбезопасности, а вот теперь-то, после его громкого судебного процесса, наверняка узнают.

На первом допросе, через полтора часа, Орехов спохватился: попросил следователя отослать жене Нине два талона на посещение врача — сам ее записал, а то время пропустит. Следователь не выдержал:

Команде, отпахавшей много месяцев на износ, никто ничего не объяснял. В тот злополучный понедельник мы оперативно назначили собрание окружных координаторов, сеть которых разрабатывал я и потом много месяце еще бережно собирал в единый кулак. На собрании должны были представить Бойко. Следует отметить, что за период своего руководства Бойко не придумал ничего нового, лишь паразитируя на разработках нашей команды. Зато он был «свой», полностью лояльный «кому надо» и никакими талантами не выделявшийся. Представлять Бойко пришел не только Волков со всей своей свитой, включая Степанова-Снова, но и целый Алексей Навальный. Его подключение к ситуации было вынужденным. Волков нервничал, низкий авторитет среди волонтеров не позволял ему чувствовать себя вольготно и уверенно в сложных делах. Навальный в те дни, впрочем, в поведении немногим отличался от Волкова. Это был не тот Навальный, политик с человеческим лицом, внешне открытый и харизматичный, каким я помнил и знал его с 2012 года. Я увидел замкнутого на себе человека в темном костюме, не замечая людей прошмыгнувшего скорее во внутренний зал для собрания. Его миссией в этот вечер было кадровое киллерство, и он просто ее выполнял, остальное было до лампочки. Наша команду он также не заметил и ни разу не упомянул, весь его спич свелся к восхвалению Бойко, показным и натянутым разговорам с собравшимися координаторами округов и участниками молодежного движения «Протестная Москва». «Протестников» еще надеялись сделать массовым придатком для уличных выступлений и акций прямого действия. Навальный тогда спросил их:

— Да вы о чем думаете, Орехов?

- А как вы управляетесь и функционируете?

И капитан Орехов немедленно ответил:

- У нас много лидеров, горизонтальное управление! — с энтузиазмом воскликнули новые протестные пионеры.

— О здоровье жены.

- Ха… Странно, что вы еще не переругались и существуете, — уже без энтузиазма и интереса подытожил короткий разговор Алексей.

— О себе позаботьтесь. А жена, узнав, какой вам срок положен, тут же разведется.

— Да ни за что! Голову на отруб даю.

Бойко представили как успешного регионального менеджера. Волков не постеснялся, или у него банально проскользнуло на эмоциях, назвать его «своим». Собравшиеся были не в восторге, а вид и дураковатое поведение новосибирского «варяга» только усиливали негативный фон и напряженную атмосферу. Еще забежав в штаб, Бойко просто проигнорировал сотрудников, не поздоровавшись ни с кем из команды. Видимо спешил к тому месту, где стояли Волков с Навальным. С ними он и провел минуты до начала собрания, а после — сразу ушел, пообещав на днях вернуться. Дальше с ним произошла совершенно сатирическая история — он пропал. Потом стал кормить нас обещаниями, что скоро вернется, нужно время на переезд. Каждый раз называл новые дни недели. Пообещав появиться в четверг, уже спустя неделю после назначения, Бойко вообще перестал выходить на связь. Потом написал, что обязательно появится в субботу и… снова пропал. Время шло, мы сообщили ему, что уходим из штаба, ибо ситуация крайне неприятная и его поведение только подчеркивает абсурдность происходящего. Команда продолжала искренне работать и ждать появления этого светоча управления. В субботу он снова не явился. На воскресенье была запланирована большая встреча с волонтерами, на которой было решено заявить о вынужденном уходе. Олег Степанов-Снов, предусмотрительно втершийся в доверие к некоторым окружным координаторам, оценив опасность ситуации, настойчиво «разбудил» Бойко и тот наконец-то соблаговолил появиться. Что это было? Бардак. Бардак, устроенный лично Волковым с молчаливого согласия Алексея Навального.

Навальный, впрочем, уехал сразу же после собрания, сделав на ходу пару селфи с обожателями. Волков ушел по-английски, желающих сделать с ним селфи не нашлось. Я остался в зале с волонтерами и расстроенной командой. Ко мне подошел Константин Салтыков — тот самый волонтер, который позднее в январе 2018 года, защищая Навального от полиции, получит уголовное дело.

Следователь взглянул на него как на сумасшедшего.

- Виталик, как же так?, — озадаченно спросил Константин.

Шел 1978 год. Прежде чем оказаться на скамье подсудимых, ему предстояло пройти через муку длинных, изматывающих допросов и освидетельствование в психиатричке, через утрату иллюзий о плохой осведомленности Брежнева и Андропова.

- Ну… вот так, бывает. Это жизнь, — я ушел от эмоционального ответа, сдерживая ком в горле. Перед глазами летели все годы, отданные за успех Навального. Успех, не случившийся по вине самого Навального.

Следствие длилось немногим менее года. Его обвинили в том, что он, пользуясь служебной информацией, помогал диссидентам, покушавшимся на основы нашего строя.

- Он же не знает город, волонтеров…

Судил его трибунал. Процесс был закрытым. Его осудили на восемь лет. Все восемь он отсидел — от звонка до звонка. Ни в нашей, ни в зарубежной печати об этом процессе не сообщалось.

- Возможно.

«Я был закоренелым коммунистом»

- Чем они думали, когда его назначали, месяц до выдвижения же?!

Виктор Орехов стал мечтать о разведработе в армии, когда служил в погранвойсках, на контрольно-пропускном пункте, в Батуми. Представлялось, как ловит вражеских разведчиков, как сам, меняя внешность, отправляется за границу, внедряется там в нужную среду, ловко выведывая вражеские секреты. Учился он в Высшей школе КГБ в конце шестидесятых. Хорошо помнит: изучали дело Даниэля и Синявского, и он, Орехов, тихо ненавидел их, пособников зарубежных спецслужб. Интересно было вникать в подробности их выявления, дивясь находчивости оперативных служб, читать расшифровки их вражеских телефонных разговоров.

- Спроси у них, имеешь полное право это сделать.

- Спрошу, соберем ребят. Странная ситуация. Не расстраивайся.

Он тогда был, по его словам, «закоренелым коммунистом», убежденным, что светлое будущее совсем близко. И почему эти два литератора вдруг «оказались шпионами», не задумывался. Ясно же — капитализм агонизирует. Для него процветание нашего строя смертельно опасно. Ведь наши преимущества очевидны угнетенному народу капстран. Одна безработица чего стоит — это же бич!

Конечно, никто у Волкова или самоустранившегося Навального ничего не спросил. Люди побухтели и приняли Бойко. Правда, продолжили писать личные сообщения: как хорошо было при нашей команде и жаль, что мы ушли. Мы не ушли, нас «слили». Меня точно. Подковерно, не глядя в глаза, по-крысиному. Против чего боролись столько лет, на то и напоролись. Бесславные ублюдки, запросто размозженные вождями, созданными своими же руками.

Вот только странно было Виктору Орехову — как они там без работы не помирают? И почему не бегут через границу к нам? У нас же, на какое предприятие ни приди, везде рабочих рук не хватает. Ну да, видимо, в капстранах пропаганда здорово поставлена — безработных оболванивают, внушая, что у нас им будет плохо. Да и граница на замке. Вынужденная мера, иначе — Виктор был уверен — агенты ЦРУ наводнили бы страну.



***

В «Вышку» (так сокращенно слушатели школы называли свое учебное заведение) входили по удостоверениям, и Виктор втайне гордился этим. На улице, в толпе ловил себя на мысли — он среди прохожих такой как все, а ведь на самом-то деле это не так, он особенный! Не каждому было дано здесь учиться. Всех поступающих в «Вышку» тщательно проверяли — их рабоче-крестьянское происхождение. Даже предметы здесь были засекречены и обозначались номерами. Преподаватели же — люди военные, иногда приходили на лекции в форме. Один из них — генерал-майор, читавший им логику и психологию, особенно нравился Виктору — артистичностью, чувством юмора. Он появился у них недавно, ходил в гражданской одежде, из-за чего как-то случился инцидент: не отдал честь шедшему по коридору начальнику школы, тоже генерал-майору, и тот, остановившись, тут же при всех — был перерыв — отчитал преподавателя. Вроде мелочь, а запомнилось.

Спустя несколько недель после ухода, я решил зайти в когда-то родной штаб. Представился интересный повод — правовой тренинг от Ивана Жданова по случаю наступающих декабрьских митингов, разумеется несанкционированных и представляющих опасность для всех участников. Жданов меня откровенно потряс. На вопрос из зала, чем грозит участие в таком несанкционированном митинге, Иван равнодушно и сухо всем ответил: «Ну, посидите пару часов в ОВД, ничего страшного». Задававший вопрос от такого ответа явно воспрянул духом. Подумаешь, пару часов. Жданов врать не будет!

И еще одна подробность портила картину. Он обнаружил: здесь не жалуют тех, кто задает много вопросов. А.. Виктор любил спрашивать. Может, оттого, что родом из крестьян, склонен к дотошной обстоятельности и всегда старался дойти до сути. Споткнулся же он на прошлом органов госбезопасности: чем объяснить массовость репрессий в 30—50-х годах? Какова цифра жертв этих лет? Что сделано, чтобы такое не повторялось?

После встречи я хотел подойти к Жданову и спросить про десятки осужденных по уголовным статьям, начиная с 26 марта, о которых молчит он и вся команда Навального. Про сотни отбывших административные аресты в спецприемниках, массово вызывавшихся на допросы и поставленных на учет. Но Иван сделал отрешенный вид и был таков. Сел в машину и пропал. Так же быстро, как сделал это и 26 марта 2017 года.

Ему конечно же отвечали, но слишком общо и неубедительно. К тому же цифру репрессированных вначале не называли. Правда, потом, когда они проходили предмет под номером «9», то есть историю, он узнал — 20 миллионов. Столько же, сколько погибло в войне с Гитлером, поразился Виктор. Но почему? Неужели в мирное время в собственном народе оказалось столько внутренних врагов? Если да, то чем это объяснить? Работой вражеских разведок? Или условиями жизни? А если нет и бо́льшая часть репрессирована по ошибке, то что же это за система, допускавшая осечки в таких трудновообразимых масштабах?

Странно, но вопросы Орехова воспринимались преподавателями как попытка утвердить собственную, ни на чем не основанную, точку зрения. Виктора даже как-то обвинили в демагогии. После чего в личном деле появился документ, который обращал внимание на одну из черт его характера: «…Любит спорить с начальством».

Лживая позиция Фонда борьбы с коррупцией и лично Алексея Навального в отношении возможных последствий для простых сторонников, когда им в открытую врут о «легальности» акций, не желая снижать полезную для себя явку, сильно меня подстегнула. Внутри не унимался вопрос: почему я молчу о «слитой» кампании? Той кампании, в которую искренне еще многие верили — такие, как я, приближавшие ее долгими годами и жертвовавшие очень многим, чтобы романтические мечты о «прекрасной России будущего» стали чуточку яснее.

Возникли v него вопросы и по делу Даниэля и Синявского. Они были осуждены по 70-й статье — за антисоветскую агитацию и пропаганду, считались тайными сотрудниками ЦРУ (в чем Орехов тогда ни минуты не сомневался). Но эффект от их подпольной деятельности, то есть от публикации за границей собственных литературных произведений представлялся Виктору если не нулевым, то крайне мизерным. Запустить из-за рубежа к нам их издания массовым тиражом было невозможно — Орехов это знал, так как служил на границе и отлично представлял себе, что такое тщательный таможенный досмотр. Читать по радиоголосам бессмысленно — их тогда так глушили, не пробьешься.

Кого я боюсь? Кому я делаю лучше, скрывая правду? В декабре 2017 года я записал видео. Самое тяжелое видео в своей жизни, где в свойственной мне эмоциональной манере рассказал людям правду. Пусть небольшую, местечковую, но правду. Я заслужил на нее полное право. Правду про поведение Волкова и безразличие Навального, блат и тотальное кумовство, про настоящее отношение к простым людям, к зависимости от уличных провокаций, дававших всем возможность оставаться на виду. Навальный в ответ лишь разразился оскорблениями, а Волков стал всех убеждать, что я «засланный».

Единственно убедительным объяснением ему показались слова об опасности идеологической диверсии, которую надо пресекать в зародыше. Диверсия эта представлялась ему особо коварной. От взрыва, допустим, какого-то устройства, подложенного вредителем на предприятии (были в ходу тогда и такие версии), гибли десятки. А от хитроумно сочиненного произведения тысячи простодушных советских граждан могли засомневаться в правильности выбранного пути. Сомнения же он тогда считал страшной заразой, подобной массовой эпидемии — вроде чумы или холеры.

Я вызвал Навального на публичные дебаты, чтобы прояснить ситуацию для всех. Он предсказуемо «слился», а против меня развернулась масштабная травля. Верный Илья Яшин названивал в разные организации и просил не брать меня на работу и никак не сотрудничать. Волков клеветал пред волонтерами. В личные сообщения сотнями лились проклятия, угрозы и пожелания смерти.

Издержки

Это было мне карой за многолетнюю слепоту и молчание. Я написал эту книгу, чтобы вы не повторили моих ошибок. Всегда думайте своей головой и берегите себя.

Потом, пытаясь понять природу своего фанатизма, он вспомнил: ему было шесть лет, когда бабушка, бригадир передовой колхозной бригады, записала его в библиотеку юных пионеров. Он уже тогда бегло читал. А жили они в семье деда, на хуторе Орехово, под Путивлем, в Сумской области. Дед был первым председателем первого в тех местах колхоза. К тому же многодетным отцом — 8 детей. Семейное предание сохранило подробность: несколько раз на деда покушались кулаки — целились из обрезов в окна, но всякий раз возле оказывались дети, и ни один из выстрелов так и не состоялся. К тому же деда уважали за трудолюбие. О нем писали газеты. Его приглашали на совещания и конференции по обмену опытом. Он считался принципиальным — трое из восьми его детей умерло от голода.





Уже взрослым Виктор Орехов узнал, кем был его второй дед — кулаком. Под Путивлем у него отобрали дом, землю, скот, а самого с детьми отправили в Сибирь. Там он и упокоился навсегда. Один из его сыновей выжил, вернувшись, женился на председательской дочке, но семейная жизнь не заладилась — рос Виктор без отца.

***

Жили бедно. Деда-председателя уже в живых не было, и его дочь подрабатывала к учительской зарплате шитьем. За продуктами ездила в дальние деревни — там яйца и масло дешевле. Братья матери — дядья Виктора — стали профессиональными военными. Они нравились ему выправкой, веселым нравом. От них ему передалась безоглядная вера — все переживаемые народом трудности временны. Да, тяжело. Иногда — мучительна. Но вот скоро построим коммунизм — и передохнем. Только бы не мешали строить.

Привет, это Навальный!

В органы госбезопасности Виктор пошел выявлять мешающих.

Кто он?

Главными из мешающих, как он тогда считал, были не коррупционеры и взяточники, не руководители-халтурщики, по чьей вине гибли сельское хозяйство и промышленность, а инакомыслящие. Диссиденты. Болтуны-провокаторы, распускающие о нашей стране клеветнические слухи.

Загорелый, холеный и дорого одетый мужчина.

Орехов не сразу стал бороться с ними. Вначале в одном из московских райотделов госбезопасности ему поручили «обслуживать» институт, где учились иностранцы. Ни одного шпиона выявить не удавалось, но Орехов старательно создавал там среди студентов свою агентурную сеть.

Неизменно в сопровождении двух охранников.

Живущий в роскошных апартаментах элитного дома.

Уже тогда его стала коробить несоразмерность масштаба их работы с результатами. Вначале обижался: почему его донесения и рапорты, как он заметил, начальство не читает? Потом понял — незачем. Эти бумажки нужны для отчета. Но тогда к чему такое количество агентов? Ведь с каждым приходилось специально беседовать, и не один раз. Приемы вербовки не отличались благородством. Приходилось запасаться компроматом, чтобы в критический момент припугнуть тех, кто не соглашался.

Ездящий на презентабельном Land Rover’e.

К тому же существовал план по вербовке. В конце квартала начальство нервничало: горим. Призывало «поднажать». Легче всего планы выполняли за счет наркоманов и проституток. Наркомана достаточно было задержать на несколько суток, он на второй или третий день «ломался». Стоило в этот момент положить перед ним шприц, и подписка о сотрудничестве обеспечена: готов подписать все, лишь бы уколоться. А проститутке грозили высылкой за пределы Москвы, что означало — лишить ее валютных доходов.

Отдыхающий в разных странах по пять раз за полгода.

Создавший покорную интернет-секту имени себя.

Виктор эту особенность их работы объяснял спецификой. Но и в ней были моменты, которые его, уже профессионала, «били по нервам». В посольства и торгпредства — он знал — направляют на работу привлекательных женщин. Как только замечают, что они становятся объектом внимания, с ними беседуют, подталкивая к физической близости с иностранцем — «для лучшего контакта». Тем, кто, не соглашаясь, заикался об «измене мужу», говорили: «Вы выполняете задание родины». И женщина выполняла его. За двойную плату — иностранца и того, кто ее «курировал». Но и такой ценой ничего, кроме мелкого компромата (постельные сцены снимали приборами ночного видения), получать не удавалось.

Как он всего этого добился и за счет кого?

Он просто работает оппозиционером.

И еще одна особенность, смущавшая Виктора: существовал обычай собирать информацию «о настроениях». Особенно перед партсъездами. С тем, чтобы в обобщенном виде посылать ее в ЦК КПСС. По тому, как начальство отсеивало негативную информацию, оставляя «в обобщении» лишь позитивную, Виктор понял: им нужен благополучный показатель. Получалось — приближение каждого кремлевского форума наш народ встречал гулом восторга.

А ещё ведет персональный проект, изображая из себя международного юриста.

Зашибает в европейском суде на делах людей, которых сам же и призывает выходить на незаконные акции.

Порочный круг и бизнес на крови.


Из переписки Орехова с женой[6]
«…Долго не мог написать это письмо, рвал написанное. Многое хочется сказать тебе, но боюсь — заведусь… Вот о чем думаю: можно прожить всю жизнь вместе, есть икру, бывать в фешенебельных кабаках и не ответить в конце жизни на простой вопрос — счастлив ли ты был? Если мне придется умереть через секунду после того, как допишу эти строки, я все равно скажу тебе — да, я испытал счастье… Счастливыми были и годы, и минуты, даже мгновения, за которые можно отдать годы… Приближается конец срока, а я все больше убеждаюсь — иного выхода в тот период у меня не было. Все было правильно, я все сделал так, как меня учили в жизни хорошие люди, умные книги… Просто всего не предусмотришь… И вот еще о чем: ты пишешь, что ждешь, а мне иногда кажется, будто повинность отбываешь…»

«…Получила от тебя довольно странное письмо. До сих пор не могу прийти в себя. Зря ты сомневаешься — я другой жизни, без тебя, не могу представить… Где бы я ни была, что бы ни делала, постоянно думаю о тебе. Я очень, очень люблю тебя. Страшно представить, что мы могли с тобой не встретиться, пройти мимо, но судьба, видно, была к нам благосклонна, и я ей благодарна за это… Последние дни мне что-то не по себе, не могу найти места, все время думаю, не случилось ли с тобой чего-нибудь… Прошу тебя, не волнуйся за меня. Я все выдержу…»


Чужой крови.

Капуста под снегом



Его дотошность граничила с занудством. Ну прочитал он в самиздате, потом слышал, как пересказывали, будто в Липецке капуста под снег ушла. А неубранный хлеб, подумать только, сожгли. Ведь уверен был: клевета. Провокационный вредительский слух. На этом бы и остановиться. Нет, задумал проверить. У него был отличный источник информации — два десятка общежитий лимитчиков. Поехал, походил по коридорам, нашел липецких. Но… не получилось опровержения. Подтвердили: да, под снегом капуста. И хлеб сожгли, чтоб глаза не мозолил. Значит, не врет самиздат? А почему молчат газеты? Где гласный судебный процесс над хозяйственниками, сотворившими такое?



Виталий Серуканов, 14 сентября 2018 года

А тут случилось ему оказаться прикомандированным «администратором» к театральному коллективу, поехавшему с гастролями в Японию. Присматривая за артистами и их неустойчивыми настроениями (задача — сделать все, чтобы ни один не попытался остаться, соблазнившись тамошним образом жизни), Орехов успел разглядеть: частная собственность и свобода предпринимательства, оказывается, превратили «загнивающий» капитализм в процветающий. Изобилие товаров и продуктов, фантастическая радиотелетехника, сказочное обслуживание, отличные дороги, ухоженные поселки и города — было чем соблазняться.



Вернувшись домой, он в отпуск поехал в Путивль повидать родные места, завернул на свой хутор, побывал в окрестных селах. Контраст ошеломляющий! Брошенные дома, заколоченный магазин, одинокие старухи, колхозная земля, зарастающая бурьяном. Вот тогда-то и вспомнил он двух своих дедов. Ради чего один создавал колхоз, разоряя крепкое хозяйство другого? Ради нелепой, придуманной в кабинете идеи? И вот теперь он, их внук, служит в организации, охраняющей эту идею «щитом и мечом». Но, может быть, спрашивал себя Орехов, идея сама по себе хороша, только вот внедряли ее в жизнь с ошибками? И следует лишь их исправить, чтобы все наладилось? Ведь так убежденно говорят о преимуществах социализма партийные вожди. Правда, чем дальше, тем больше смущали Виктора Орехова трибунные речи. Ощущение, будто выступавшие жили в другом мире, где никогда не горит хлеб и не уходит под снег капуста.





Как-то разговорился со своим коллегой. Тот рассказывал: однажды он вместе с молодыми социологами разработал систему анонимного опроса, пошел к своему начальству. Система позволяла выявлять общественное мнение с максимальной объективностью. Отпадала необходимость в кустарных предсъездовских сборах информации с последующей ее селекцией. Начальство ему: «Тебе делать нечего? А что думает народ о партии, сама партия и без тебя знает». И на следующий же день с подачи начальства об этом реформаторе пополз слух: мол, с головой у него что-то. Говорят, с мотоцикла упал.

Эту странность Орехов заметил в первый же год работы: негативная информация о парторганах блокировалась. Казалось бы, партия должна очищаться от всего плохого, а тут… Как-то появились у них данные на человека, работавшего за границей. Выяснилось: он там служебные связи превратил в средство обогащения. Потянулась ниточка и в Москву. Но только было попытались установить за ним наблюдение — звонок от родственника, работающего в ЦК. «Наружку» сняли немедленно.

Уже работая в областном управлении госбезопасности, Орехов понял: их информация, прежде чем попасть в прокуратуру и в суд, проходит сквозь партийное сито. Только если из обкома дадут «добро», информация пойдет дальше. Не потому ли коррупция, взяточничество, протекционизм в партбюрократии стали привычным делом?

А эпизод, который случился чуть позже, окончательно выбил его из колеи. В поле его зрения давно была особа, щеголявшая в подпивших компаниях специфическими для работников госбезопасности словечками. Кто она?.. Провокаторша?.. Цель ее действий?.. Орехов пригласил ее на беседу. Держалась с наглецой, уходила от ответов. Пока не поняла: у Орехова на нее «информация». Стала рассказывать. Она, оказывается, вхожа в особую компанию. Там — крупные партработники и «гэбисты». Развлекаясь, не стесняются говорить о своей службе, как о надоевшем хобби. Откровенно циничны. Как-то в сильном подпитии один из этих людей ткнул пальцем в экран телевизора, где показывали встречу иностранной делегации: «Вот эта переводчица — наша агентесса… Завтра наваляет донесение…» По описанию Орехов понял: многих из той компании он знает в лицо. Но с одним из них знаком близко. Это был один из его начальников.

Орехов тогда впервые понял: выступи он сейчас с разоблачениями, его уничтожат вместе с этой болтливой особой. Он так был потрясен своим открытием, что у него на лице появились аллергические пятна. Два месяца ходил к врачу, чтобы их вывести. Начальник, встречаясь с ним, шутил: «Орехов, а ты никак выпивать стал? Смотри сопьешься».


Из переписки Орехова с женой
«…От моего срока осталось совсем немного, но я никак не могу называть желтое красным, не могу привыкнуть к состоянию, что всегда не прав, что надо под кого-то подстраиваться, юлить, заискивать. Ради чего? Ради кого?.. Ты и все мои родственники пишете, что надо терпеть. Но не потому ли мы так и живем, что без конца терпим?.. Вот пример: по тем жалобам о беззакониях, о ненормальных условиях в нашей зоне вело проверку — кто бы вы думали? — наше лагерное начальство… Я хорошо понимаю, что оно внимательно прочтет это письмо, но я не собираюсь менять свою позицию. Все равно о здешних злоупотреблениях станет известно всем. Скоро в Москве будет Тарас Л-ко, он многое расскажет… Я же оказался оплеванным, ведь по моим жалобам «факты не нашли подтверждения». И хотя вы все стараетесь меня успокоить, осуждаете затеянную мной голодовку, я стою на своем: у меня все-таки остался один весомый аргумент — это моя жизнь. И если возникнет необходимость, то я отдам ее, чтобы отстоять свою честь. Нет у меня другого способа остаться человеком…»

«…Я доехала хорошо, но ты даже не представляешь, как мне было тяжело потом, после нашего свидания. Ты был в таком возбужденном состоянии!.. Витенька, прошу тебя, не надо так относиться к тому, что там с тобой произошло… Надо держаться… Я понимаю — легко советовать. Но все-таки будь чуть-чуть поспокойнее, береги здоровье — оно тебе пригодится, когда освободишься. Еще много всего впереди, и мы с тобой и с Анжелой еще будем счастливы… Анжела так выросла, мой размер обуви носит… Мы тебя ждем, Витенька, родной… Очень ждем».


«Завтра к вам приедут…»

И еще одна особенность нашей жизни удивляла Орехова. Те, кто читал и передавал другому диссидентскую литературу, в общем-то, не очень боялись. Хотя знали — за это сажают. Чем объяснить — простодушием? Надеждой на снисхождение? Уверенностью, что ничего преступного не совершают?

Вот перед ним студентка, лицо совсем детское. Читала тамиздатовскую книгу — о политической системе СССР. Скрупулезный анализ бюрократической машины. Вывод: система развалится. Никаких вмешательств извне — она «съест сама себя». Он, Орехов, обязан выяснить, откуда эта книга. Дело в том, что на студентку «пришла бумага». Иными словами — донос. Сейчас этот документ занумерован, остановить ход дела невозможно.

Девушка не сразу это понимает. Наконец лицо изменилось. Дрогнули губы. Нет, в перспективе пока не тюрьма. Но исключение из института — реальность. Откуда книга? Подруга дала. На следующий день приходит с подругой. Орехов, всматриваясь в их испуганные лица, думает: придется выявлять всю цепочку. Читали — всего лишь! — книжку. Друг друга многие в лицо не знают, а образовалась преступная группа. Если следовать букве закона — распространяли клеветнические сведения, направленные на подрыв. Лет пять колонии и три года ссылки.

За что? За то, что знакомились с иной точкой зрения на нашу жизнь? За то, что пытались понять причины наших затянувшихся на десятилетия бед? А разве он сам, Орехов, не пытался понять, читая конфискованные книжки? Почему ему можно, а им, студентам, нельзя? И при чем здесь органы госбезопасности? Речь идет об убеждениях, значит, заниматься этим должна КПСС. Ведь задача партии — формировать взгляды. В том числе и в дискуссиях.

Орехов положил перед студентками по листу бумаги. Велел написать: да, действительно, такая-то передала такой-то эту ужасную книгу, прочитанную из праздного любопытства. А купила ее у магазина «Детский мир» на книжном черном рынке, у какого-то пьяницы, да и то только потому, что цена была низкая.

Ну ладно, молодых, неоперившихся понять можно: легкомысленны. Не понимают, что могут попасть в картотеку. А она незримо следует за человеком, притормаживая его служебный рост. Но вот те, кому за сорок, кого жизнь не раз проучила, — они-то почему не боятся? Ксерокопируют. Раздают друзьям и знакомым. «Профилактические» беседы с ними Орехову были крайне интересны.

Ему объясняли: разве в этой деятельности есть криминал? Ведь в Конституции декларирована свобода слова. К тому же они не скрывают своих взглядов. Шлют руководителям партии и правительства открытые письма с анализом социально-экономической ситуации. Да, потом письма размножаются. Их рассылают по редакциям. Они попадают и за границу. Но ведь письма — открытые! Вот, пожалуйста, посмотрите копию.

И Орехов смотрел. Ощущение, будто с глазами что-то происходило. Текст, лишенный привычно-догматических фраз, буквально впечатывался в сознание. То, что ему, Орехову, казалось запутанным, там объяснялось с потрясающей душу простотой и ясностью. Становилось понятным, почему на его родине, под Путивлем, разорена земля, по всей стране один дефицит сменяет другой, а на экране телевизора возникает престарелый руководитель страны, в очередной раз получающий Звезду Героя. Потому что есть у нас одна главная нехватка — дефицит правды.