– На площадке той ведь обычно люди маршрутку ждут, машины останавливаются… – вспомнил Потапов. – Был там кто-нибудь?

2

Для того, кто по утрам выглядел так, словно только что воскрес из мертвых, смотреть на Фрэнки ди Стефано было особенно неприятно. В семь он уже бывал на ногах и отправлялся осматривать свои заведения, хотя большинство его «коллег» в это время только-только укладывались спать. Должно быть, оттого, что железный организм Фрэнки почти не нуждался во сне. А может, его мучили ночные кошмары. Наверное, и у нечистого бывают угрызения совести.

– Кажется, нет. Не помню. «Волга» Валерия Андреевича стояла и автобус маленький университетский, на котором студенты приехали, вот, с Еленой Семеновной, – она кивнула на Лелю. – А людей на остановке вроде не было.

Вот и теперь он входил в пустой бар, точно не чувствуя табачного смрада и запаха пролитого пива. Одновременно с этим из-за желтой решетчатой двери показался хозяин заведения — Дрю Пейнолл. Он замер в дальнем углу бара. Фрэнки уже проснулся, тогда как Дрю еще не ложился. В восемь утра он должен был мирно спать в своей постели. По обыкновению, Дрю спал от рассвета до полудня, но сегодня, вспомнив о визите Фрэнки, рассудил, что лучше будет пока не ложиться.

— Значит, все в порядке, Фрэнки?

Глава 37

— С каждым разом тут становится все грязнее.

Мозговой штурм

— Клиентам так нравится. Здесь они могут расслабиться.

Фрэнки не собирался подходить к Дрю, а тот, в свою очередь, тоже не спешил покидать дверной проем. Вместо этого он принялся излагать свои соображения относительно правил содержания бара:

Проводив Кристину, Леля махнула на все приличия рукой и свернула к домику Анисина. Ничего, что поздно, – она была уверена, что они там не спят. Так и оказалось. Анисин с Потаповым сидели за тем же столом на веранде. Стол опять скатертью накрыли, стояли на нем чашки с кофе, сахарница, хлеб и сыр, а больше ничего, ни-ни.

— В других заведениях оно ведь как? Полируют столики так, что глазам больно, да еще и освежителем воздуха пшикают, или, вон, разбавляют напитки колой и называют эту бурду коктейлем и так далее. А кто захочет покурить — гонят в предбанник. Кому это надо? Те, кто приходят сюда, привыкли считать это место своим логовом.

— Спасибо, что просветил, Дрю.

Анисин на вернувшуюся Шварц воззрился с удивлением.

— Ты что-то хотел, Фрэнки?

— Да так, просто мимо проходил.

«Сейчас спросит, чего пришла», – подумала Леля и приготовилась дать отпор. Но Потапов опередил:

— Ага. Каждый вторник ты почему-то случаешься поблизости. — Дрю устало прислонился к косяку. — Вчера вечером здесь был Гарри Стиц.

Фрэнки собрался было провести пальцем по крышке одного из столиков, но, увидев, в каком она состоянии, передумал:

– Степаныч, Елена Семеновна не помешает. Это моя хорошая знакомая, она уже не одно дело об убийстве раскрыла. Пусть участвует.

— И что с того?

— Да болтал много.

Степаныч бровь было поднял, однако спорить не стал.

Фрэнки уставился на него:

— К примеру, утверждал, что ты, типа, вторгаешься на его территорию — в смысле в «Капитана Немо».

– Ну, пусть. – И продолжил: – Так я и говорю, Петрович: в случае, если показания Колпачковой верные, улики на Муркина обе можно забыть. Ведь если он Красухина не убивал, то и на Разумова ему нападать нет резона. Фотография тогда не является уликой. Да и мотив надо другой искать: с Красухиным, как Колпачкова говорит, в день убийства Муркин помирился – убедил его реставратор, что они не соперники. Все, все распадается. Отпускать Муркина надо. А кого ж тогда подозревать?

— На его территорию?

— Ну, ты ведь там недавно был со своими парнями?

– Но ведь у нас и другой мотив намечался, – начал Потапов. – Давай вернемся к нему. То есть к Зине Нестерук с ее Тузиком и поколупанной картиной, а самое главное – с бабушкой, которая князя хоронила. Помнишь, отмечали уже: труп реставратора посадили под дерево с цигаркой во рту, только без табака. И мы все не могли понять, зачем газетка эта! А трубочка из газетки – имитация цигарки, что мумии князя в рот воткнули. Ниточка у нас здесь такая, что убийца откуда-то знал подробности событий тысяча девятьсот двадцать третьего года, когда храм разорили и мумию вытащили. То есть убийца, скорее всего, имеет местных предков. Кстати, ты ведь делал запрос Демину – насчет троих мы хотели спрашивать: Разумов, Муркин, Скуматов? Запрашивал он архив?

— Ну и?

— И до смерти напугал управляющего. Тот уж было подумал, что ты собрался вытрясти из него деньжат.

– Петрович, что я, по-твоему, Демину начальник, что ли? Совсем наоборот. Я его просил тогда узнать, а стал ли он это делать, не знаю. Не говорил ничего. Тут вокруг Муркина дела закрутились, так что это на второй план ушло.

— Да ну? И что я?

Дрю пожал плечами:

– В общем, опять надо Демина просить, – заключил Потапов. – Ты ему доложи, что у Муркина алиби, и проси новый запрос сделать.

— Он находится под защитой Гарри. Вроде как.

– Вот видно, что давно ты в полиции не работаешь! – возмутился Анисин. – Скоро только кошки родятся! Завтра проверю показания Кристины: работников кафе опрошу. А потом уж буду Демину звонить. Алиби или не алиби – это ему решать, а не нам.

— Гарри Стиц? Это еще кто?

Елена Семеновна, как школьница, подняла руку.

— Ты же знаешь его, Гарри. Ну, Гарри Стица.

— Да кто он такой, мать твою?

– Простите, Михаил Степанович, я тут еще кое-что узнала в связи с картиной Зины Нестерук. – И она рассказала о подруге художника Тиунова Нюре, о «записанном» Врубеле, о пожаре и о Нюриных потомках.

— Имеешь в виду, кем он себя считает?

— Господи Иисусе.

Анисин, вопреки ожиданиям, не поднял ее на смех. И он, и Потапов серьезно кивали во время ее рассказа.

— Да нет, всего лишь Гарри Стиц.

— Этот Гарри приходит сюда и начинает пороть чушь — так? Тебе одному или все слышали?

– Ну что ж, Елена Семеновна, что Саныч племянник деда Матвея я, конечно, знал. Что Талашкино, что Раздорово – тут расстояния почти нет, вместе живем. Что у них прабабка вышивальщица хорошая была, и то слышал: бывал я в Теремке. Но с Зининой поколупанной картиной я деда Матвея никак не связывал. И тем более с убийством. Эту версию тоже отрабатывать будем. Тогда у нас новый мотив убийства Красухина появляется: он прямой потомок художника и имеет на картину какие-то права. А может, просто боялся убийца, что реставратор рассказывать это всем начнет.

— Да уж на ухо не шептал, — буркнул Дрю.

— Вот как, значит. — Фрэнки уставился в стену. — Это уже кое-что.

– А покушение на Разумова здесь при чем? – спросила Шварц. – Тогда оно совсем непонятно.



– А о покушении на Разумова потом думать будем, – вздохнул Потапов. – Когда с первым убийством хоть что-то прояснится.

Стоит семени попасть в плодородную землю, как оно непременно прорастет и расцветет. Когда Стречи упомянула, что Линкольн Дин сможет поместить баронский герб на этикетках своих винных бутылок, тем самым она заронила зерно, которое тут же пустило росток, точно семечко горчицы во влажной фланелевой тряпочке.

Ночь уже наступила, когда они окончили разговор. Ветер шевелил оконные занавески, а за ними простиралась тьма египетская. И не видно было ей конца и края.

Линкольн был женат. Но, будучи человеком, который распространяется о своих сделках только после того, как они благополучно заключены, он ни словом не обмолвился своей второй половине о предполагаемой покупке. Точно так же, как о том, что их особняк во Фресно намерен посетить настоящий английский лорд. Вместо этого он отправил супругу в город попастись по магазинам.

И вот она вернулась. В руках ее был пакет — всего один. Он покосился на нее:

Всем троим было грустно. Не очень-то верилось в успешное завершение дела. Неизвестно было, как связаны между собой два страшных преступления. А они были связаны, конечно. И кого подозревать? К Милиному дому Елену Семеновну проводили оба полицейских, но по дороге почти не разговаривали. Так… Потапов напомнил, что в кафе про алиби Муркина они спрашивать пойдут утром, а потом чтобы участковый сразу Демину звонил. А Анисин поинтересовался у Елены Семеновны, нет ли у нее телефона Скуматова – все ж и с ним поговорить надо.

— Остальное что — позже доставят?

Вместо ответа Глория кивнула очаровательной головкой в сторону своей машины:

— Ладно тебе, милый. Тебя иной раз послушать, так я только и делаю, что деньги трачу.

Глава 38

Она поставила пакет на землю, закинула ногу на ногу и принялась ждать, когда он подойдет к ней. Скоро год, как свадьба с Линкольном положила конец ее многообещающей карьере киноактрисы — причем не стоит пугаться слов «положила конец», ибо карьера ее и состояла из одних обещаний. Правда, и внешность Глории обещала мужскому взору очень многое. Ее белокурой шевелюры вполне достало бы набить небольшую подушку, так что неудивительно, что помыслы узревших ее немедленно устремлялись в направлении спальни. С ней солнце светило ярче даже в Калифорнии.

Пустой день

Линкольн покачал своей сверкающей головой, наклонился к супруге и поцеловал ее:

— Как провела день?

Утром Елену Семеновну разбудил Сережа. Он встал рано, чтобы идти кормить Муху, и Мила еле удерживала его от желания бежать на улицу Московскую прямо сейчас.

— Здорово — и ничегошеньки не купила…

Он заставил себя не заглядывать в пакет.

– Подожди, пока тетя Леля проснется. Потом вместе позавтракаем, затем пойдем, – уговаривала бабушка. И хитрый Сережа нарочно начал говорить громко и вообще шуметь.

— …кроме вот этой клевой деревянной куклы. Посмотри, милый — это Панч. Из Англии. Старинный.

Кормить Муху им, однако, не пришлось. К концу завтрака появилась Кристина и рассказала: только что приезжал в Талашкино Костин отец и увез собаку в городскую квартиру. Оказывается, Разумовы прилетели еще ночью. Демин сообщил им в Анталью о болезни сына сразу же, и им удалось взять билет на ближайший самолет. В Талашкине Костин отец пробыл недолго – просто забрал сидящую на крыльце Муху, и все. Дом был опечатан, да и незачем было туда заходить. Кристина оказалась в курсе, потому что была знакома с родителями Кости, и они ей позвонили сразу по приезде в Смоленск, еще вчера поздно вечером, почти ночью. Мать так и сидела в больнице, не выходила оттуда, а отец утром съездил за собакой. Кристина ему рассказала, что, по всей вероятности, Муха их сына спасла. Положение Кости оставалось угрожающим. Он пришел в сознание, но говорить не мог, да и дышал все еще трудно. Кормили его искусственно.

— Из Англии? — промямлил он.

Чтобы порадовать Сережу, расстроившегося от того, что не увидит Муху, решили пойти на озеро. Кристина тоже пошла с ними. Возле фленовских ворот зашли в кафе. Там действительно утром было пусто, тихо и уютно. Посетителей не было никого, кроме Потапова и Анисина. Те уже провели беседу с персоналом и теперь завтракали.

— Вообще-то не думаю, что он такой уж старинный. — Она извлекла куклу из пакета. — Знаешь, там этот… кукольный театр? Прямиком из Англии. И… ты ведь знаешь, я обожаю все английское.

Елена Семеновна пошла прямо к ним, остальные за ней. Сдвинули два столика, но посидели вместе недолго. Анисин рассказал, что официант вспомнил, что Муркин и впрямь заходил утром накануне убийства, правда, время, когда тот покинул кафе, не смог назвать даже приблизительно. То есть маленькое сомнение все же оставалось, хотя, конечно, быстро добежать от кафе до озера было не так просто. Можно было спросить еще у Скуматова, чья машина стояла на площадке, – он мог встретить Муркина возле кафе, но его телефона никто из присутствующих не знал.

Линкольн почувствовал, что пора сменить тему:

Анисин с Потаповым решили сходить к нему домой. Адрес журналиста Анисину был известен. Нынешней весной Валерий Андреевич купил квартиру в старом доме хрущевской постройки в центре Талашкина – в качестве дачи.

— Оставь машину здесь. После загоню.

Он было попробовал затащить жену в дом, но она принялась трясти деревянным человечком перед его носом:

Подъехали на машине быстро, но Скуматова дома уже не застали. Скорее всего, он поехал в Смоленск: журналистскую свою работу он продолжал и летом, так что уезжал довольно часто. Анисин только собрался позвонить соседям: может, знают, когда он уехал и скоро ли вернется. В Талашкине народ еще не вполне европеизировался, и соседи, как правило, знают друг о друге многое. Но только поднял руку участковый к соседскому звонку, как зазвонил его собственный телефон. В трубке недовольный голос майора Демина произнес:

— Вот так-то, — проскрипела она голосом кукловода. — Правда, он прелесть?

– Ты где шляешься в рабочее время? Я в отделении тебя жду уже пять минут. Никто не знает, куда ты ушел и зачем. У тебя одна рыбалка да застолья с Потаповым на уме, в то время как на вверенном тебе участке убийство за убийством!

Линкольн чуть не силком подтолкнул ее к лестнице, энергично кивая в знак согласия:

Анисин испугался:

— Да, милая штучка, детка.

– Еще что-нибудь в Талашкине произошло?!

— Там еще была полосатая палатка, и в ней — всего один маленький мужчинка. Ну, не такой уж маленький, вообще-то…

– А тебе убийства и покушения на убийство в течение одной недели недостаточно? Там родители Разумова приехали, сидят в больнице, их самих в реанимацию надо. Не дай бог, парень умрет! Запустил работу на участке, на озере сидишь целые дни! Быстро дуй в отделение, я тебя жду!

(Она не стала рассказывать мужу, что кукловод из палатки оказался высоким молодым человеком, и тут же, что называется, запал на нее.)

– На каком озере?! – забормотал Анисин. – Я оперативно-разыскные мероприятия провожу!

— Я попросту заставила его продать мне Панча.

Потапов за пять минут подвез его к участку, а сам уехал: не надо ему сейчас на глаза Демину попадаться, раздражать его только.

Линкольн нагнал ее на верхней ступеньке лестницы:

— То есть он вот так взял и продал тебе самую важную куклу?

Демин сидел в отделении на анисинском месте хмурый, как туча. Остальные талашкинские сотрудники боязливо вышли, когда Анисин пришел.

— У него их много. Знаешь, он продает их как сувениры.

– Садись! – пригласил майор. – Дело на Муркина, похоже, действительно разваливается. Сотрудников кафе ты опросил?

Глория была уже посреди залы, цокая каблучками по мраморному полу.

– Опросил. Подтверждают, что был Муркин тем утром в кафе – завтракал, пил кофе. Во сколько ушел, не помнят, но минут сорок точно сидел. Вряд ли успел бы до озера добежать и совершить убийство. Да точно не успел бы! Там ведь до одиннадцати убийство произошло, а Муркин не раньше десяти тридцати кафе оставил. А может, и позже. Обнаружили убитого в двенадцать двадцать, причем экспертиза установила, что больше часа назад убийство произошло. Так что не мог Муркин успеть. Слишком маловероятно. Да вообще никак!

— Вот так-то, — проскрипела она. — Ты на его нос глянь.

– И по второму делу тоже не он, – печально сказал Демин. – Одно к одному. Там, если помнишь, следы крови остались на полу и на окне: нападающий порезался стеклом, когда убегал, и, возможно, собака его покусала. Во-первых, на теле Муркина никаких травм и повреждений не нашли, во‐вторых, анализ показал, что в квартире Разумова кровь не его. Отпечатков-то Муркина, конечно, предостаточно… Но ведь он там жил. Придется отпускать. Кто ж у нас тогда подозреваемый? Кстати, следственный эксперимент показал, что убийцей могла быть и женщина. Удавление в обоих случаях проделывалось таким способом, что большой физической силы не требуется. Почерк преступления очень схож и в случае Красухина, и в случае Разумова. Эти два дела мы правильно связываем. Колпачкову надо тоже проверить. И с работниками музея поговорить.

— Ага, смешной.

— Это вроде как фаллический символ — так мне Квентин сказал.

– Анатолий, – осторожно заговорил Анисин. – Ты помнишь, я просил тебя в архиве разыскные мероприятия произвести? У нас ведь была вторая версия. Мотив мог быть и другой, не ревность. А сейчас эта версия развитие получила благодаря нашей работе с сотрудниками музея. Мотивом могли стать поиски картины Врубеля, пропавшей здесь, в Талашкине, сто лет назад. По официальным данным, она сгорела. – И Анисин рассказал майору все, что Шварц узнала от Татьяны Викторовны и от Кристины.

— Кто еще такой Квентин?

– Да, параллель с похоронами князя подозрительна. Бумажка эта во рту очень напоминает цигарку… Возможно, действительно поза смоделирована с князя. Убийцы часто обладают извращенным воображением. Насчет картины проверим. Считается, что картина Александра Тиунова? Я уточню, делал ли он запросы.

— Ну, как же, тот самый кукловод.

– А запрос в архив о подозреваемых?

— Фаллический, надо же — интересно, для чего это он тебе сказал?

Она широко раскрыла глаза:

– Запрос в архив я, конечно, подавал тогда же. Но потом столько дел навалилось, выплыла новая версия, что я и забыл. Теперь надо расширить число подозреваемых. А заодно подать запрос и на Нестерук. Проверим версию о поисках сгоревшей картины. И заодно уточним, сгорела ли она. – Демин вновь принял обычный свой уверенный вид, приосанился. – Кстати, возможны и другие мотивы. Кого-то может не устраивать реставрация храма в принципе. Тут надо обратить внимание на сотрудников музея и служителей церкви. Кажется, в Бобырях церковь есть?

— Понятия не имею.

Глава 39

— Где это вообще было?

— В Сториленде.

Леля идет в Раздорово

— Так это ж для детишек.

Для Лели этот пустой день был мучителен. Почему так медлительны полицейские?! Нужно что-то предпринимать! Во-первых, необходимо проверить версию с картиной. Поехать, что ли, самой в архив? Нет, Демин узнает быстрее – ему там обязаны все показать, а ей станут чинить препоны: зачем ей это да почему… И платить за справки частным лицам дорого, а она теперь пенсионерка, экономить надо… Пусть Демин сам!

— Я обожаю Сториленд. — Рукой деревянного человечка она потрепала Линкольна по подбородку. — К тому же это намного дешевле, чем шоппинг. Правда ведь? Ну, улыбнись своей девочке.

И все же ей хотелось действовать. Во время отдыха на озере Леля чувствовала себя неуютно, не понимая причины, с удивлением замечая, что ведь объективно все хорошо: и погода прекрасная, и Сережа развеселился, и Мила довольна. Даже Кристина не казалась слишком «готической» – впрочем, она вообще в сторону нормы изменилась с тех пор, как стала с Лелей и Милой общаться. То ли повзрослела, то ли просто ей раньше не хватало для общения понимающих ее и внимательных к ней людей. На озере они очень оживленно беседовали с Милой о Камю.

Линкольн нехотя изобразил подобие улыбки.

— Вот так-то, — она продолжала верещать по-кукольному. — А теперь поцелуй нас.

И только Леля в этот приятный солнечный день чувствовала себя не в своей тарелке. Желание поскорее понять и раскрыть непонятное – в данном случае преступление – все же преобладало надо всем.

Он помялся:

Вечером, ложась спать, Леля решила, что завтра обязательно сходит в Раздорово. Надо поговорить с Леной и дедом Матвеем. Расспросить о прабабке, узнать, была ли у нее какая-нибудь картина. В конце концов, молока совсем мало осталось!

— Я не стану целовать это.

На следующий день после завтрака она заявила, что идет в Раздорово. Предъявила, конечно, только последний аргумент.

— Ага, так же сперва говорила и Моника Левински.

– Как мало?! – всплеснула руками Мила. – Еще с поллитра есть! Сереже хватит. А взрослым каждый день молоко вредно!

И Глория звонко рассмеялась, так, что и Линкольн не смог удержаться от улыбки.

Однако Леля настояла на своем. Она сходит, ей не трудно. И творог тоже купит.

Сториленд располагался в Рединг-парке и представлял собой 157 акров земли, занятых детскими площадками, с искусственными озерками и цветниками, танцевальными павильонами, теннисными кортами, а также зоопарком города Фресно. Девушки ходили туда, чтобы от души потанцевать или, если в моде были атлетически сложенные молодые люди, поиграть с ними в теннис; но Глорию неизменно тянуло в места для самых маленьких — к фонтану Матушки Гусыни, Дубу, где жила Сова, где дорожки были расчерчены классиками; и где единственным сколько-нибудь фаллическим персонажем был Мальчик-с-Пальчик. А ведь могла забрести в места и похуже. Она скинула туфли — каблучки в последний раз цокнули по мраморным плиткам и смолкли.

– Ждите! Приду, поедим свежего творога со сметаной и, может, опять на озеро сходим.

— А чем ты сегодня занимался, дорогой?



В рюкзак она загрузила тяжелую трехлитровую банку с крышкой, пол-литровую баночку для сметаны и еще металлический контейнер для творога.

– Не тяжело? Не набирай много! – возразила было Мила, но Леля ответила, что нормально, не тяжело. Все принесет. Ждите.

В тот самый день, когда Стречи улетала в Англию, высокий бородач Эдгар Деларм примерял пурпурно-черное одеяние, на котором по его заказу сделали горностаевую оторочку, и выглядел как заправский епископ. В тот день у него была назначена встреча со своим портным — они собирались обсудить дальнейшую отделку его облачения, призванную соответствовать будущему положению хозяина. Деларм был более начитанным человеком, чем ди Стефано и Линкольн Дин (что, впрочем, не дало ему особых преимуществ), и потрудился подыскать кое-какие сведения о том, что означает стать лордом. К примеру, он выяснил, что вожделенный титул не дает ему права заседать в палате лордов — да он бы и не стал, будучи убежден, что там остались одни социалисты; также он знал, что ныне будет прозываться лордом Эском (ему здорово понравилось слово), как и то, что в глазах некоторых его титул стоит немногим больше, чем тот пергамент, о котором рассказывала Стречи. Наибольшее же удовлетворение приносила ему мысль о том, что титулы так называемых «малых» лордов, хотя большая их часть не существует ныне, — подлинные дворянские титулы, существовавшие несколько веков, и часто за ними стояли самые настоящие права и привилегии.

На самом деле до Лены Колышкиной она не дозвонилась и не была уверена, что продукты для нее найдутся (их всегда заказывали заранее), но Миле этого не сообщила. А то опять удерживать начнет. Почему-то Леле очень хотелось сегодня в Раздорово.

Он становился хозяином поместья и, по результатам своих исследований, получал право созыва так называемого поместного суда. Согласно тем же сведениям, такие суды отнюдь не являлись повсеместным явлением английской жизни — но ведь то же самое можно было сказать и о религии (во многих частях этой невежественной страны). Деларм искренне полагал, что Великобритания впала в язычество. Что там, и в самой Америке нелегки были пути истинной веры; но на далеких берегах туманного Альбиона имущество церкви почти повсеместно секуляризовалось, а сами храмы Божьи отдавались под коттеджи, игорные дома — и это в лучшем случае! Ему доводилось слышать рассказы, как в Великобритании в зданиях церквей размещались корпуса военных училищ, мебельные склады и даже — помыслить страшно! — центры индуистской культуры. Словом, страна срочно нуждалась в миссионерах.

Вышла она не рано, почти в десять часов. Солнце уже начинало припекать, и Леля надела шляпу. Идти было недалеко, дорога знакомая и, в общем, приятная. Вот заканчивается Талашкино – по обе стороны дороги две высохшие чаши бывшего озера, поросшие бурьяном и борщевиком. Вправо дорога на Фленово, а влево – на Раздорово. Во Фленово туристический автобус повернул. А на Раздорово дорога совсем пустынная, ведет вверх и довольно узкая.

— А вот ваш церемониальный головной убор, — промурлыкал портной. Звали его Джон Крэмпол, был он, мягко скажем, худощавого телосложения (а если выражаться прямо — тощ как щепка) и одевался преимущественно в черный габардин. Он специализировался на пошиве церковного облачения, однако о том, как должно выглядеть церемониальное платье английского лорда, он имел не более ясное представление, чем его заказчик. Вот и теперь он держал в руках некое подобие берета, отороченного пурпурным мехом.

Сворачивая на Раздорово, Леля попробовала Лене позвонить – неудобно все же без звонка приходить. Никто трубку не брал. Леля не расстраивалась, она с интересом осматривала окрестности. Дома в Раздорове крепкие, в большинстве новые, но друг от друга, как и в Талашкине, далеко стоят.

— А красный мех-то зачем? — оторопело спросил Деларм.

Калитка у Лены была открыта. Дед Матвей, однако, на лавочке не сидел, и дочка его в дверях нового дома не стояла. Леля остановилась в растерянности. Никто ее, конечно, не ждал, ведь она не предупредила о своем приходе. Может, Лены дома нет?

— В геральдике это называется «червлёнь», — поправил Крэмпол. — Так как вы — лорд, то мех на вашем головном уборе должен быть либо «червлёнь», либо «лазурь»: червлёнь будет означать, что вы — носитель титула, тогда как лазурь — что пока нет.

Однако дверь оказалась приоткрыта. Шварц осторожно раскрыла ее пошире и заглянула: чисто, тихо. Никого нет. Может, в огороде?

Деларм кивнул:

— Ну да, голубой бы смотрелся не так.

Леля и позже не могла понять, что именно ее насторожило. Но почему-то она не стала громко окликать хозяйку, что было бы в этой ситуации естественно. Шварц поступила странно. Во-первых, она сняла с плеч рюкзак, но продолжала держать его перед собой в руках. Во-вторых, она старалась вести себя как можно тише и незаметней.

— Однако его смогут носить ваши сыновья, пока не унаследуют титул.

Ступая на цыпочках в легких кроссовках, неся тяжелый рюкзак, как щит перед собой, она обошла дом Лены вокруг и подошла к старенькой избушке деда Матвея не со стороны двери, а с противоположной.

Деларм примерил берет. В ало-черном облачении он выглядел весьма внушительно — ни дать ни взять какой-нибудь Великий инквизитор.

Крэмпол восхищенно прошептал:

Дом был низенький. Чтобы заглянуть в окно, не требовалось даже вставать на цыпочки. Леля заглянула осторожно, сбоку.

— Как вам идет…

— Вообще-то, меня больше интересует то, что означает этот… костюм, а не то, как он выглядит, — буркнул Деларм, вертя головой перед зеркалом в поисках лучшего освещения.

Удивительная картина открылась ей. Лена и какой-то мужчина (Шварц видела его со спины) стояли друг против друга, как бы собираясь сразиться. Мужчина держал в руках тяпку, подняв ее на уровень головы. А Лена, пытаясь заслониться от него, вдруг резко опрокинула стол и спряталась за ним. Мужчина наклонился, просунул над опрокинутой столешницей тяпку и стал наносить удары, целясь Лене по голове.

Титул лорда Эскома — не самая важная часть его миссии, однако — если учесть, что за нее придется отдать несколько тысяч долларов, — она должна помочь. Его немного беспокоило, что во время их последней встречи лорд Клайв намекнул, что речь может пойти о нескольких десятках тысяч, но это, вероятно, была по-британски вежливая попытка торговаться. Мистеру Деларму было известно, что рыночная цена подобных титулов не превышала пяти тысяч английских фунтов (просто за титул, без сколь-нибудь осязаемых привилегий) и выше эта сумма могла стать лишь усилиями лорда Клайва. Правда, титул с шекспировским именем «Лорд Хенли Арденский» ушел за сто тысяч, а еще один, графский, к коему прилагался родовой замок и почти тысяча акров земли, — и вовсе почти за четыреста. Теперь одна только земля стоит вдвое дороже.

Шварц, стараясь не шуметь, распахнула хлипкое окно и влезла на низкий подоконник. Она совершенно забыла про сердечную астму, ишиас и «шпору» на левой пятке. Теперь Леля стояла, выпрямившись на подоконнике, прямо за спиной мужчины, над его головой. Он обернулся на шум, однако она успела раньше: недолго думая, сверху, со значительным замахом, она обрушила на его голову свой тяжелый рюкзак.

А что прилагалось к титулу лорда Эскома?

Сама Шварц при сильном замахе, однако, не сумела спружинить ногами (подвел-таки проклятый артроз!) и потому не удержалась на подоконнике, а тюфяком свалилась на пол. Однако трехлитровая банка, маленькая баночка для сметаны и металлический контейнер для творога сделали свое дело. Мужчина вскрикнул и осел. По виску его текла кровь – видно, угол контейнера оцарапал сквозь тонкий дерматин рюкзака.

Поместье Эском наверняка представляет собой нечто более осязаемое, чем те титулы, что обыкновенно выставляются на открытых аукционах. И дорогое — в конце концов, это продажа по частному соглашению, причем непосредственно семьей лорда Клайва Лейна. Тем не менее аукцион все-таки состоится, и мистер Деларм был слишком искушен, чтобы заранее торжествовать победу над предполагаемыми соперниками.

Он тотчас же вскочил, но Лена с другой стороны стола успела перехватить у него тяпку и стала резво и сильно наносить удары, стараясь попасть опять в голову.

Схватив упавший на пол рюкзак, мужчина яростно отбивался. Побитые банки звенели о железный контейнер, разлетаясь внутри рюкзака на мелкие кусочки. Шварц в это время неуклюже барахталась на полу.

Крэмпол осторожно покашлял:

«Рюкзак придется новый покупать, – расстраивалась пенсионерка. – И кажется, я сломала шейку бедра – но сейчас не до этого!»

— Поверх одеяния вам полагается мантия. — И открыл коробку.

Она заметила, что из кармана мужчины свисает какая-то веревка, и подползла ближе. Мужчина ожесточенно отбивался от Лены и на валявшуюся на полу старуху не обращал внимания.

Деларм осторожно заглянул внутрь:

«Зубами всех заем – не оторвут», – вспомнила пожилая женщина, в прошлом комсомолка и спортсменка, любимые стихи дворянского поэта-эмигранта Ивана Алексеевича Бунина.

— Пусть все делается аккуратно и по порядку.

Ловко потянув за кончик, она вытянула из кармана врага веревку и, развернув, сзади перекинула ее через мужчину, образовав петлю. Так техасские ковбои накидывают лассо, чтобы стреножить лошадей. Шварц старалась затянуть веревку на шее, однако она съехала и перетянула мужчине грудь. К счастью, тонкая, но очень прочная веревка захватила и руки. Шварц резко дернула. Мужчина упал, выронив рюкзак. Лена, не оставлявшая все это время тяпку и упорно через опрокинутую столешницу разившая ею врага, как молодая лань, перепрыгнула через стол и затянула у поверженного мужчины на спине веревку потуже.

Портной выудил из коробки нечто, завернутое в тонкую бумагу.

— Червлёнь, — вещал он, — должна сочетаться с шелком аржан — так обозначается серебристый цвет, тогда как меховой воротник мантии непременно должен быть горностаевым — мех горностая, как вы знаете, белый. Мантия застегивается на правом плече пятью золотыми пуговицами шаровидной формы.

Глава 40

Деларм нахмурился:

«Каторжник»

— Золото, серебро, да еще горностай — помилуйте, я скромный человек!

А начиналось утро в Раздорове обычно. Лена встала, как всегда, в пять часов. Подоила корову, отправила ее в поле, а сама, пока не жарко, занялась огородом. Выполола морковь, окучила помидоры, выбрала созревшие огурцы, чтобы не переросли. Огурцов набралось много, а еще вчерашние остались. Чтобы не пропали, Лена решила их срочно посолить. Пока возилась с рассолом, стерилизовала банки и крышки, время пробежало незаметно. Что не завтракала еще, вспомнила ближе к десяти. «И отец голодный! Что ж он не идет?» – подумала Лена. Дед Матвей всегда приходил к ней утром, они вместе завтракали. Спохватившись, что отец сильно припозднился сегодня, Лена забеспокоилась – все ж девяносто лет старику – и пошла за ним сама.

— Даже епископы носят золото и серебро.

— Но я же не епископ. Для меня это слишком… вычурно.

Только вышла из дома – услышала шум от избушки деда, побежала бегом. Дверь была распахнута, по полу катались двое: дед схватился с каким-то мужиком. «С кем это он?! – ужаснулась Лена. – И чего не поделили?» Отец был всегда спокойный, мирный, голова, несмотря на возраст, нормальная. Поэтому дочь решила, что это мужик какой-то пьяный к нему зашел да спьяну и напал. Но кто это? И как их разнять? Недалеко от входа в дедову избу возле теплицы стояла тяпка – Лена чуть раньше бросила. Подобрав тяпку, женщина кинулась назад, к дерущимся. Она хотела их с помощью тяпки разнять, но, пока бегала, незнакомец деда почти придушил. Старик валялся на полу без сознания, а мужик зачем-то картину прабабкину со стены сбросил, рамку с нее разбил и стоял, холст из рамки выцарапывал.

— Вам ведь придется присутствовать на церемониях.

Показался он ей на кого-то похожим, но все же незнакомый, лицо страшное – залепленное пластырями, а под глазом кровоподтек.

Предполагалось, что Деларм, случись ему все-таки стать лордом поместья Эском, должен будет председательствовать на собраниях арендаторов — если таковые будут иметь место. Он вычитал, что на подобных собраниях обсуждались вопросы, связанные с сельским хозяйством, права и обязанности арендаторов, а также разрешались споры. Если же его изберут мировым судьей, то к этим обязанностям прибавится еще и назначение констеблей, дегустаторов пива и прочих ответственных лиц поместья. Возможно, в его ведении окажется и полицейский надзор, в частности право ареста и суда над нарушителями общественного порядка. Лорд Клайв ему подробно обо всем рассказывал.

«Это не из нашего села! Каторжник какой-то беглый!» – испугалась Лена и хотела уже потихоньку отступать – да пусть идет и с холстом этим вместе, не так нужна эта картина… Отец, правда, ею дорожил, потому что он в детстве еще озеро это застал, Талашкинское. Теперь уже нет этого озера давно.

Крэмпол стоял, держа на вытянутых руках облачение новоявленного лорда. Стоило оно немало, а портному вовсе не хотелось быть настойчивым. В силу профессии ему частенько приходилось иметь дело с клиентами, чей род занятий предполагал не выставлять напоказ собственной расточительности, а уж тем паче — тщеславия. Крэмпол подождет, пока Деларм решится примерить свой костюм.

В общем, Лена готова была отпустить страшного незнакомца вместе с картиной, но он, вместо того, чтобы бежать, сделал шаг к ней, выхватил у нее тяпку и ударил ее – старался по голове, но женщина увернулась, по плечу попало. И она поняла – убить ее хочет, не оставит живой. В страхе опрокинула стол, пыталась за него спрятаться. Неизвестно, чем кончилось бы, да очень кстати появилась эта пожилая дачница из Талашкина, что к Миле отдыхать приехала. И храбрая такая оказалась – не побоялась вмешаться.

С видимой неохотой Деларм купил его.

Теперь они стояли рядом, глядя на только что связанного ими страшного мужика, дышали обе тяжело и соображали плохо.

«Папа!» – вспомнила Лена и кинулась к отцу. Старик был, к счастью, живой, дышал. Однако выглядел плохо, смотрел остановившимся взглядом, ничего не говорил. Тут и от сердца помереть может после такого стресса! Лена кинулась звонить в «Скорую», а другой рукой рылась в дедовых лекарствах. Что лучше дать? Шварц принесла из кухни воды, побрызгала на деда, попыталась его напоить.

3

– И в полицию позвони! – бросила она Лене, все еще державшей в руке телефон.

– Не надо в полицию! – раздалось от двери. – Мы уже здесь.

Перелет из Сан-Франциско до Лондона занимает одиннадцать часов, и немудрено, что ни один из пассажиров, прибывающих в лондонское Хитроу, не может похвастаться легкой походкой и энтузиазмом во взоре. Ибо полет кажется одной бесконечной ночью: снуют туда-сюда стюардессы, ерзают в креслах одуревшие от многочасовой неподвижности пассажиры, да еще какое-нибудь дитя начинает хныкать и никак не желает успокаиваться. И ты словно бы отдаляешься от происходящего, понимая, что надо лишь переждать. В конце концов, где еще такое бывает: летишь через полмира на высоте трех тысяч футов, за какой-нибудь час преодолевая сотни миль; за время, пока какой-нибудь селянин доберется до ближайшего города, ты будешь уже в другой части света. Тем не менее ощущения далеки от восхитительных.

Глава 41

В первый раз за последние три месяца Стречи осталась одна — то есть совсем одна. Во время ее жизни с Клайвом последний частенько исчезал на пару дней; но в Америке всегда было на что отвлечься и не было теперешнего ощущения всепоглощающей пустоты — точно в голове не осталось ни одной мысли, только какие-то ненужные обрывки. В куче этих обрывков иногда попадались вопросы: зачем она здесь, что она делает, как получилось, что она во все это влипла? Стречи отправилась в Америку, привлеченная объявлениями одного аукционного дома и призрачной возможностью заполучить сколько-нибудь стоящую работу. Она устроилась-таки в аукционный дом, даже успела понравиться начальству — а через три недели познакомилась с Клайвом. Даже во время знакомства она разглядела характерные признаки — ей еще подумалось, ну вот, опять, — и почему это меня тянет на подлецов? Неужели мне не хватает стержня? Или прав был Микки, когда сказал, что в последнее время мои дела идут что-то слишком хорошо?

Будни участкового

Вчера после разговора с Деминым Анисин вышел очень расстроенный. Время шло уже вечернее. Как же он допустил еще одно покушение?.. А ну как Разумов умрет?! Тяжело было у него на душе, но он держался, утешал себя, что вот придет сейчас домой и полегчает: во‐первых, после обеда всегда легче, во‐вторых, с Петровичем обсудят, что к чему. Петрович башковитый, стаж милицейский у него о-го-го какой.

За два часа до посадки в Хитроу, когда застывший было лайнер принялся снижаться и в глубине салона показалась стюардесса, неся на подносе несъедобный завтрак, Стречи поднялась со своего места и направилась в туалет. У крошечной раковины угодливо стояли две склянки одеколона, но пахли они кем-то другим — так пахнет незнакомыми духами лацкан пиджака неверного мужа. Она к ним не прикоснулась. Зато обнаружила, что постарела лет на пять. Стоило ей распустить волосы, черты ее смягчились — но она тут же снова собрала их в строгий пучок. Подправила макияж. По счастью, ее одежда была сделана из современного несминаемого материала, и, когда Стречи вернулась на свое место, лицо ее тоже выглядело «несминаемым».

По дороге зашел в магазин – неизвестно, купил ли Потапов хлеб, а лишним хлеб не будет – хлеб никогда не помешает. В магазине кроме продавщицы находилась только бывшая учительница Наталья Павловна, она в прошлом году на пенсию вышла. Поздоровавшись, Анисин сразу отвернулся – не хотел ни с кем разговаривать. А потом вспомнил, что Наталья Павловна живет в том доме, где журналист квартиру купил. Это учительский дом, там в конце семидесятых учителям квартиры давали. А вспомнив, по инерции спросил, давно ли она видела журналиста. Это было ему уже не нужно, поскольку ведь он собирался Скуматова о Муркине спрашивать, а после разговора с Деминым Муркин его больше не интересовал. Невиновен Муркин, чего и спрашивать. Все это участковый сразу сообразил, но вопрос задал раньше, по инерции. Так что пришлось слушать ответ. Между тем Наталья Павловна была расположена поговорить.

Завтрак был подан в ее отсутствие, и на кресле красовался неизбежный пластиковый поднос. Первой ее мыслью было его не трогать, однако впереди предстоял долгий день. А теперь, по всей видимости, ей придется экономить.

– Михаил Степанович, а что это вы про журналиста спрашиваете? – ответила она вопросом на вопрос. И поскольку Анисин замешкался, свой вопрос по учительской привычке уточнила: – Он подрался с кем-то?



После выхода на пенсию Наталья Павловна заскучала. Она была одинокой, без детей и внуков. За тридцать лет работы в школе привыкла к постоянной сильной загруженности. На пенсии ей было, с одной стороны, хорошо: никто не дергал, не требовал планов и отчетов, никого не нужно было воспитывать и поправлять. А с другой стороны, ей сильно не хватало общения, ей по привычке хотелось поправлять и воспитывать. Ну, или хотя бы учить. Поэтому она говорила с участковым очень охотно.

А что же Клайв? Ну, начнем с того, что он еще спал (благодаря пресловутой восьмичасовой разнице), но по пробуждении решил, что экономить — не в его стиле, и засим направился в отель «Клифт» выпить утренний кофе. Он набрал пару номеров, по обыкновению попросил перезвонить ему в отель, и в ожидании звонков устроился с чашкой кофе и газетами, в коих просматривал объявления о продаже недвижимости, делая пометки мраморного цвета ручкой марки «Уотермен».

– Нет, ни с кем он не подрался, – подумав, ответил Анисин. – У нас с Валерием Андреевичем личные дела. Я хотел его на рыбалку позвать.

Вынужден признать, что лорд Клайв удостаивался гораздо меньшего внимания персонала, чем его нетитулованная помощница мисс Стречи. С другой стороны, он сам не любил, когда его беспокоили. Его последнее объявление не прошло незамеченным, и, хотя он предпочел бы, чтобы в первый раз клиентам звонила его секретарь, с видимым удовольствием смаковал почтительную паузу, неизменно возникавшую после того, как он называл свой титул. Без сомнения, титул лорда оказался весьма полезным приобретением.

– О, это вряд ли! – тонко улыбнулась Наталья Павловна. – Это вряд ли. Он вчера рано утром в город уехал. На неделю, не меньше поехал.



– Откуда вы знаете, что в город? Это он вам сказал? – недовольно спросил участковый. Учительница раздражала его. Хотелось быстрей попасть домой, пообедать, обсудить с Петровичем услышанные от Демина новости. А от этой быстро не уйдешь.

Эдгар Деларм совершил самую большую ошибку потенциального покупателя: он стал считать титул своим. Последние сомнения рассеял его портной. Крэмпол — который ни разу не видел ни лорда Клайва, ни какого-либо другого английского лорда, — был отнюдь не новичком. Твердо намеренный провернуть дельце прежде, чем пронюхают конкуренты, за собственно одеяние он запросил его «реальную» цену (читай — в два раза больше реальной) и, как только Деларм это проглотил, предложил еще полный поднос лакомых кусочков в виде меховой отделки, церемониального головного убора, всяких мудреного вида пуговиц и украшений, которые гордо именовались «неотъемлемыми атрибутами настоящего лорда». Знание тонкостей церковного облачения мало помогло портному, но у сего достойного мужа имелась еще и обширная коллекция фотографий киногероев; именно оттуда он и черпал, так сказать, свои идеи. Сначала Деларм держался настороженно, как стреляный воробей, который всегда точно знает, что, если на подоконнике рассыпаны хлебные крошки, где-то поблизости непременно прячется мальчишка с рогаткой; но сладкоречивый Крэмпол все-таки уговорил его. И когда единственной реакцией клиента на цену за основное одеяние был покорный — как искренне надеялся портной — кивок, за ним тут же последовали прочие атрибуты.

– Он поехал в город к врачу! У него лицо было сильно поранено, а в городе хирурги лучше, – с апломбом воскликнула бывшая учительница.

К тому времени хитрая старая щука Эдгар Деларм уже плотно сидел у него на крючке. Ибо все его исследования меркли перед искусством опытного надувалы Крэмпола. В конце концов клиент предприимчивого портного сделался обладателем побрякушек, которые имели большее отношение к Голливуду, чем к какой-либо геральдике, и окончательно созрел для объявления окончательной цены — стоит ли говорить, что она втрое превышала подлинную.

Анисин вначале сам не понял, отчего его это сообщение взволновало.

— Так вот, милорд, когда вы станете председательствовать в суде, вам непременно понадобится Жезл примирения. Этот жезл должен быть длиной в локоть и белого цвета — советую вам обзавестись им и еще старинным рогом. Кстати, у меня они есть.

– Что значит поранено? – воскликнул он. – Как он это сам объяснил? Вчера утром? Во сколько он уехал?



– Никак он не объяснял, – пожала плечами Наталья Павловна. – Я бы его, конечно, спросила. И перевязочные средства могла бы дать, а то он тряпкой какой-то щеку прижимал. Разве можно не иметь дома бинта?! Но я его только в окно видела, не имела возможности поговорить с ним. Я на втором этаже живу в том же подъезде. Как меня мучит бессонница! Как мучит! Я вторую неделю почти не сплю. Михаил Степанович, вы знаете что-нибудь безвредное от бессонницы?

Клайв собирался было отхлебнуть из чашки, как телефон за столиком зазвонил — это ответили на один из его звонков.

– Безвредное? – переспросил Анисин. Он совсем опешил, запутала она его. – От бессонницы? Димедрол хорошо помогает!

— Привет, Клайв! Э-э, я хотел сказать «лорд Клайв», простите — это Линкольн Дин.

– Нет-нет, – она даже руками замахала. – Димедрол для печени вредно. А у меня печень, доктор говорит…

Линкольн позвонил в отель, полагая, что в нем и проживают лорд и его секретарь. Наверное, снимают многокомнатный номер, подумал он, хотя так толком и не понял, в каких отношениях находятся Клайв и Стречи. Кто эта девушка — просто секретарь или не только?

– Наталья Павловна! – рявкнул Анисин. – Про печень с доктором и поговорите. Я ничего не понимаю в печени! Разве только куриную могу пожарить. Во сколько вчера Скуматов уехал и где вы его видели?

— Послушайте, Клайв, — у меня тут дома такое… Глория — это моя жена — жутко на меня разобиделась… Уй!

Все время звонка Глория стояла, прислонившись к плечу Линкольна и прижимаясь к трубке, чтобы самолично услышать, как разговаривает настоящий английский лорд. Только что она пребольно стукнула благоверного своим кулачком. Тот продолжал:

Учительница обиделась.

— Ну, ладно. Глория тут… словом, мы оба приглашаем вас на ужин, скажем в пятницу вечером. Устроит?

— В пятницу? — нерешительно повторил Клайв. До гасиенды Динов было сто пятьдесят миль. Причем туда и обратно. — На… ужин?

– Я же вам и рассказываю. А вы перебиваете все время. У меня бессонница вторую неделю. Совсем почти не сплю!

В трубке послышался яростный шепот, потом голос Линкольна:

Анисин незаметно сжал кулак, чтобы успокоиться.

— Вы можете остаться на уик-энд.

– Да-да, я вам сочувствую, это тяжело – не спать. Итак, вы увидели, что Скуматов уезжает… На своей «Волге»? Во сколько? Во сколько вы не спали?

Сорок восемь часов в обществе Линкольна Дина?

– Я же говорю: всю ночь не спала! Вообще глаз не сомкнула. Ужас какой-то. Но лежала, не вставала, потому что надеялась заснуть!

— В эти выходные мне надо улетать на север.

Анисин сжал кулак сильнее и не вставил ни слова. Учительница продолжила.

— Так прямо от нас и улетите.

– А когда рассветать уже начало – сейчас рано рассветает, – думаю, выпью-ка я пустырника, может, хоть чуть-чуть посплю, нельзя же так. А уже свет с улицы идет, электричество не стала включать. Подошла к окну, штору отодвинула и капаю. И видела, как Скуматов вышел и в «Волгу» свою сел. Держался за щеку, кровь у него текла. Он тряпкой какой-то прижимал, а из-под нее кровь. Разве можно не иметь дома перевязочных средств?! Я хотела даже выйти на балкон, крикнуть ему, чтобы вернулся: у меня и бинт есть, и перекись водорода на случай травмы. Но он быстро так в машину сел и уехал. Я даже окликнуть не успела.

Что подтверждало старую шутку о том, что улетает из Фресно гораздо больше народу, чем прилетает.

– Ну, это хорошо, что не успели… Это ничего, то есть… – забормотал Анисин. – А после этого вы его видели? Приезжал он еще?

— Я бы с удовольствием, Линкольн…

— Здорово! Сейчас я поговорю с Гло… Ну что тебе?

Клайв был вынужден вмешаться в очередной нетелефонный междусобойчик четы Динов:

– Нет, конечно! Он ведь и поехал лечиться! На перевязки будет в городе ходить.

— Я бы с удовольствием, Линкольн, но мне тогда придется оставить машину у вас, а это…

Анисин снова опешил.

— Глория просит передать вам… Господи, Глория, что опять?

– Это он вам сказал, что на перевязки ходить?

Клайв снова услышал яростный шепот, и, прежде чем он смог расслышать слова, в трубке опять раздался голос Линкольна:

— О\'кей, я — мы — черт, неважно. В общем, наша горничная вас пристроит.

– Нет, конечно! Он меня не видел. Но я сама знаю. Для чего же, если кровь из щеки так и хлещет?! А в городе хирурги лучше. Назначат перевязки. Надо и мне в Смоленск съездить, к платному врачу обратиться – не сплю, не спала и сегодня! Почти сорок лет в школе – что ж вы хотите?! Работа у меня всю жизнь была тяжелая…

— Пристроит… меня?

– Спасибо, спасибо, Наталья Павловна! – прервал Анисин. – Я все понял. Работа у вас тяжелая! А у меня легкая… Спасибо вам за все. Извините, спешу очень, ждут меня!

— Послушайте, у нас очень славная комната для гостей, Клайв, — останетесь на уик-энд, съездим посмотрим мой виноградник…

И он побыстрей выскочил из магазина. Хлеба не купил, но и, когда вышел, не вспомнил об этом.

— Мне очень жаль…

«Лицо в крови вчера на рассвете… – думал он. – И на Разумова вчера ночью, перед рассветом напали. Почему лицо? Могло ли это быть? Собака нападала сзади. Значит, кусала бы или в плечо, или, скорее даже, в шею… Могла и щеку задеть… И вообще… Он голову повернул, она за лицо схватила. А стекла, куда сыпались стекла?

— Хорошо-хорошо, мы не будем смотреть мой виноградник, Клайв. Обещаю. Не будем. Что бы вам хотелось посмотреть — каньоны, Национальный парк… Что? — Снова порция шепота. — Нет, в Сториленд он не хочет. Слушайте, Клайв, если вы не приедете, мы на вас обидимся. А то развеемся, повеселимся. Познакомлю вас с друзьями.

Он резко развернулся и пошел к дому Разумовых. Вскрыв печать на двери, зашел, тщательно осмотрел разбитое окно. Вот отсюда, со стороны дивана злоумышленник, преследуемый собакой, вскочил на подоконник. Так… Он стукнулся головой о распахнутую раму, стекла посыпались на голову… Да, стеклами тоже мог поранить лицо! Господи, неужели это след? Он достал мобильник и позвонил Демину.

— Звучит заманчиво, но…

— У нас полно друзей, и все жутко хотят познакомиться с настоящим лордом.

— Скоро вы сами им станете.

Глава 42

— Слышала, дорогая? Это точно, Клайв… ой, черт, я хотел сказать — лорд Клайв, с вами желает познакомиться куча народу.