– Владимир Сергеевич! Вы к Станиславу Николаевичу?! – удивилась она. – А часы неприемные! Да ведь вы и не записывались! Станислав Николаевич только по предварительной записи принимает.

– Ну, приемные-неприемные… Это вы, Неля, преувеличиваете… Не верю, что Станислав Николаевич такую бюрократию мог развести… Я вот ему сейчас укажу на недоработку! – добродушно возразил Углов и уверенно пошел в сторону кабинета.

Неля беспокойно заерзала, порывалась даже вскочить, но не решилась, он прошел беспрепятственно.

Котов сидел за рабочим столом. Слава богу, в одиночестве.

«И тут повезло», – подумал полковник.

– Привет, Стас! – сказал он, удобно усаживаясь на стул без приглашения. – Вижу, ты мне не рад.

– Что за детские штучки! – Котов и не думал скрывать, что рассержен. – Ты что, Африка, в детство впал? Что ты устраиваешь? – Он потянулся к кнопке селекторной связи, однако остановился, увидев направленное на него дуло пистолета.

– Ты будешь отвечать на мои вопросы тихо, спокойно, без лишнего шума и движений. Во-первых, ты Африку знаешь – я не побоюсь выстрелить. Во-вторых, в любом случае тебе скандал не нужен: до выборов меньше года, проживи это время спокойно. Просто ответь на мои вопросы.

Котов умел хорошо владеть собой, без этого ему вряд ли удалось бы стать таким успешным руководителем. Соображал он тоже быстро. Действительно, скандал сейчас не нужен. Скандал разрушит его имидж сдержанного и делового, умеющего со всеми найти общий язык руководителя.

А сделать ему Углов ничего не может: ишь как его разбирает – наверное, хороший втык получил от генерала Радлова. Может, и уволили. Хорошо бы. А зачем полез, куда не надо?

Накануне вечером Станислав звонил генералу домой – просто так, поговорить, о здоровье справиться. И намекнул, что его подчиненный, полковник Углов, слишком большую ретивость начал проявлять, работать мешает, отрывает от важных дел дурацкими вопросами и подозрениями.

Вспомнив разговор и то, как засуетился, как поспешно обещал все уладить генерал, он улыбнулся Углову почти спокойно.

– Что, уволили тебя, что ли? Ты сейчас как Африка со мной разговариваешь или как полковник милиции?

– И так и так. – Углов смотрел по-прежнему серьезно, без улыбки. – Я задам несколько вопросов, и ты ответишь на них правдиво. В вечер убийства Соловьевой ты вернулся в наш дом после десяти тридцати?

– Да, – кивнул Котов. – Вернулся. Докопался ты, Африка, – всегда упрямый был. Как баран, где и не надо. Не пойму только, что тебе с того, если даже я и в убийстве признаюсь: ты разве еще не понял, что в любом случае не можешь мне повредить? Даже если запишешь сейчас, никто тебе не поверит. Только себе хуже сделаешь – учти. Сильно хуже. – Он прищурился и стал страшен.

Такого выражения лица Углов у него еще не видел.

– Понял. Я любознательный, – ответил он. – Как же тебе Соловьева открыла? Поздновато ведь уже ты явился для официального визита.

– Ну, она ведь хотела, чтоб я ей трубы водопроводные за казенный счет поменял. Я и сказал: вернулся, мол, посмотреть, что там с трубами – может, и поменяем.

– То-то на трубах твои отпечатки!

– А ты и отпечатки снял! Детектив! И помогло это тебе? – скривился Котов.

– Теперь объясни, за что ты ее? Не за трубы же!

– За то, что треплется много. Ребенком она умнее была – молчала тогда.

– Это про помойку, что ли? А что ты там искал?

– Да, по молодости… поверил дуре этой, Стелке. Что будто бы бюст золотой они в Гнездове откопали. Вряд ли он был золотой. Но тогда поверил. Она сказала, что там спрятала. Нет там, я искал. Вечером выходил, когда не было никого, а эта придурковатая ребенком все в окно глядела… И гляди ж, запомнила… Теперь вот и снесли эту яму – не нашли, конечно, ничего. Обманула меня Стелла!

– Стеллу ты тоже убил? Из-за золота, которого не нашел?

– Она не говорила, где спрятала. Да ее все равно арестовали бы. Не в ту ночь, так после. Шлоссер ведь с Пырей так и сгинули. Помнишь Пырю? Что квартиру отдельную раньше всех получили? Главного инженера сынок, икру ел ложками, домработница у них была. К Стелке все ходил. Она мне сама рассказала, что вместе с ними без разрешения рыла курганы, золото искала. Вместе со Шлоссером и Пырю тогда замели, сгинули оба. И Стелка там же была бы, к гадалке не ходи. Ей одна судьба в любом случае, даже не жалко ее было.

– Ну, я пошел, – сказал Углов, вставая.

Слушать дальше ему было невыносимо.

– Иди, иди, Африка… насмешил ты меня. Как был шпана рачевская, так и остался, дурак дураком! Недалеко ты уйдешь, дурак наивный. – Последние слова он прошептал тихонько, когда дверь за полковником уже закрылась.

– Станислав Николаевич, – в дверь заглянула Неля, – извините, что без записи его пропустила. Я не пускала, да с милицией разве поспоришь…

– Ничего-ничего, Неля. – Котов опять улыбался. – Он тем более не как милиционер приходил, а как старый друг… Мы ж в детстве дружили, вот он и зашел, старое вспомнить…

– Ох, помню, Станислав Николаевич! – обрадовалась Королева. – Я помню, вы ж в детстве неразлучны были! Приятно иногда детство вспомнить, конечно… Какой вы молодец – старыми друзьями не пренебрегаете!

Глава 34

И опять старый друг

В управление Углов зашел только затем, чтобы оставить заявление о выходе на пенсию по выслуге лет.

Отдав Демину заявление, задержался ненадолго в своем кабинете, чтобы позвонить по телефону, а затем отправился на Колхозную площадь: оттуда уходят автобусы на Красный Бор.

Путь от остановки лежал вдоль озера, потом через лес. Дом Пыри стоял несколько в стороне от поселка.

Охранник пропустил его сразу и проводил в ту же гостиную.

– Время обеденное, есть будешь? – спросил Пыря.

– Не откажусь, – кивнул Углов. – Знаешь, не нравится мне твоя новая кликуха, а от Пыри ты, наверное, отвык. Давай будем по именам?

– Согласен, Володя. – Сергей Воробьев с детским прозвищем Пыря и позднейшей кликухой Вор вел себя на этот раз иначе: не то чтобы он стал полковнику доверять, но и прежней резкой настороженности не было.

Принесли борщ в супнице, салат в большой тарелке, тушеную рыбу в сотейнике, компот в графине.

– Накладывай себе сам, – предложил Сергей. – У меня неплохой повар: в тюрьме желудок испортил и стал особо ценить простую свежую пищу. Насчет спиртного – извини, я не пью. Но если ты закажешь, тебе принесут, что захочешь. Что ты будешь пить?

– Компота достаточно, – помотал головой Углов, накладывая себе на тарелку салат. – А хорошо ты устроился. На природе, главное. Я тоже решил уезжать из города. Пока на дачу с женой поедем, у нас щитовой летний домик имеется – тут неподалеку, в Серебрянке. А потом, наверное, продам квартиру и нормальный дом, с печкой, куплю в сельской местности. Теперь ведь квартиры можно продавать-покупать, удобно стало местожительства менять.

Лицо Сергея стало настороженным.

– Что так? – спросил он. – А служба?

– Я с сегодняшнего дня ушел в отставку, – пояснил Углов. – Вольная птица теперь. Куда хочу, туда лечу.

– Что, раскрываемость низкая? – Вор спрашивал, конечно, с иронией, это бывший полковник понял.

– Угу, – кивнул он, прожевывая салат. – Раскрываемость низкая. Вот я и решил уйти.

– Ну-ну… – согласился Сергей Воробьев, по прозвищу Пыря, по кликухе Вор. – Это ты, Володя, правильно решил. Мы ведь по именам договорились?

– Угу, – опять кивнул Володя. – По именам, Сергей. Так лучше.

– Ну а убийцу Стеллы ты, Володя, тоже, конечно, не нашел? Ты по этому делу прошлый раз приходил… Это дело теперь уж не раскрыть тем более?

– А это как раз раскрыл… Только лучше б не раскрывал, Сережа.

– Что так?

– Кот.

Шрам на щеке Воробьева побледнел, сделался совершенно белым и резко очерченным.

Бывший начальник убойного отдела Углов вспомнил описание особых примет из личного дела вора в законе Сергея Воробьева, по кличке Вор: «На левой щеке малозаметный шрам, который при сильном волнении бледнеет и очерчивается резко».

– Ты не можешь ошибиться? – спросил человек со шрамом.

– Нет. К сожалению, это так, – печально покачал головой Углов.

– Костя! – позвал Воробьев, и пришел тот мужчина, что подавал еду. То ли прислужник, то ли охранник. – Принеси нам водки!

Они выпили за упокой души Стеллы. Пили молча – за Стеллу и каждый за свое.

За узкую и низкую всегда полутемную арку, ведущую в их двор, за горы шлака и угля, составляющие главную примечательность этого маленького двора, за быстрые шаги девушки из первого подъезда пил Африка. Как он ждал всегда этих шагов!

За странную комнату, дверь в которую открывается прямо с лестничной площадки, наполненную книгами и рукодельем, за совместные мечты и разговоры на кружке у Шлоссера пил Пыря. Как он спешил на свидания с ней!

И оба, как живую, видели веселую девушку с черными глазами: вот она с веером в руке танцует на школьной сцене испанский танец, вот склонилась над книжкой, вот идет через двор и приветливо, без тени страха, улыбается хулигану в подворотне…

Она была так полна жизни! Так доброжелательна к любой мелочи жизни! У нее не могло быть врагов…

– Он хотел забрать у нее ту статуэтку, что вы нашли в Гнездове… – пояснил Углов.

Вор сдавленно застонал и упал головой на стол, на сложенные руки…

Рюмка с остатками водки, пошатнувшись, скатилась на пол. Вор поднял голову, размазал рукавом по столешнице пролившиеся капли и заговорил:

– Золотая Баба! Будь проклят тот час, когда я вытащил ее из земли… Это она – после нее все несчастья начались: и со Шлоссером, и со мной, и со Стеллой… Да, и Стеллу мы не уберегли. Зачем я отнес тогда к ней эту золотую заразу?! Нехороший взгляд был у этой Бабы, нехороший… Я еще тогда заметил. Но мы находились в эйфории: как же, мы теперь археологи! Такая находка! Прославимся! Ах, как глупо все получилось… Нашел он статуэтку?

– Нет.

– Жаль. Ему бы как раз подошло. А так… Эта Баба прячется где-то в мире и еще может принести зло. Знать бы где.

– Не думал, что ты такой суеверный, Сережа!

Вор усмехнулся.

– Значит, много видел чудес в жизни, что стал суеверным.

Сидели они долго. Сергей рассказал, что, когда он вышел, родителей уже не было в живых: оба умерли в год его ареста, не смогли пережить. Узнал он и о гибели Стеллы. Поэтому возвращаться в Смоленск не захотел.

Пока сидел, у него появились друзья, из уголовников. Встретился с ними, выйдя на свободу. И остался с ними.

Домой Углов стал собираться уже в сумерках.

– Тебя Костя на машине до дома довезет, – предложил Сергей.

– Не нужно, я прогуляться хочу хоть до автобуса. Давно в Красном Бору не был.

Пляжники с озера уже разошлись, но по берегу бродили несколько припозднившихся компаний. Стояла теплая погода, закат окрашивал небо в тревожные багряно-синие тона, однако воздух был свеж и пронизан запахом хвои.

Пока дошел до автобуса, Углов совсем протрезвел, а в свой двор на улице Ленина входил уже вполне деловой походкой.

В узкой подворотне стоял какой-то мужчина.

«Возможно, бомж», – по привычке оценил Углов.

Профессия научила его фиксировать в памяти даже случайных встречных.

– Дай закурить! – Скрюченная фигура повернулась к полковнику.

Углов достал сигареты.

– Бери!

В пачке оставалось штук семь, он протянул всю пачку.

– Спасибо! – Бомж взял пачку левой рукой, а правую резко вскинул.

Полковник заметил в ней нож и тоже вскинул руку, чтобы перехватить оружие. Но не успел.

Глава 35

Смерть Гнуса, а также неожиданная встреча Станислава Котова с еще одним старым другом

Тело Углова обнаружили только утром, когда рассвело.

В управлении Радлов накричал на Демина – зачем взял заявление об уходе у начальника, почему не доложили сразу ему, а принесли на подпись только утром, когда стало известно о смерти Углова.

Заявление было признано недействительным, ведь Радлов его не подписывал. Горожане ужасались и не верили в случайность гибели полковника. Преступность в городе разгулялась настолько, что бандиты не побоялись отомстить начальнику убойного отдела – вот до чего дошло!

Вспоминали заслуги Углова, его умение доводить следствие до конца, распутывать сложные преступления. Ужасались: «Как же мы теперь без него! Совсем теперь бандиты разгуляются!..»

Генерал Радлов лично возглавил следствие по делу об убийстве Углова.

Очень быстро вышли на след «бомжа», от руки которого погиб полковник. Им оказался известный милиции член одной из бандитских группировок, карманник, мелкая сошка по прозвищу Гнус.

Было известно, что он не брезгует подрабатывать и наемными убийствами. Однако живым взять его не удалось: кто-то опередил милиционеров.

Труп Гнуса был обнаружен утром следующего дня, в пустынной местности на берегу Днепра. На этом следствие закрыли.

Хоронили Углова с милицейскими почестями, говорили много речей. Городское начальство из мэрии, правда, не присутствовало: за день до похорон произошло в городе еще одно, не менее резонансное преступление: был убит крупный чиновник мэрии Котов.

Обстоятельства этого убийства вызывали особое удивление. Многие видели, как на Блонье к идущему со службы чиновнику подошел уже немолодой и прилично одетый мужчина.

Котов встречей с ним был сильно удивлен, но не испуган, даже, возможно, обрадовался – во всяком случае, заинтересовался. Они хлопали друг друга по плечу, как старые, долго не видавшиеся друзья.

А поздно вечером тело Котова было обнаружено с ножом в груди на скамейке возле озера с лебедями.

Мужчину, встречу с которым на Блонье наблюдали прохожие, не нашли. Да возможно, и не он убил? Убийца обнаружен не был.

Насколько тщательно проводилось расследование, нам неизвестно: милиция в эти первые дни после гибели начальника убойного отдела Углова находилась в смятенном состоянии, и, хотя за дело взялся тоже лично Радлов, найти убийцу не получилось.

Читатель в отличие от Радлова, многое из предыдущих событий знающий, возможно, успел уже догадаться, что через день после прогремевшего на весь город убийства Углова Станислава Николаевича Котова поджидал на Блонье Сергей Воробьев, он же Пыря, он же Вор.

Котов, как обычно, шел домой пешком: путь был недалекий и приятный: пройти через боковую аллейку любимого смолянами сада Блонье – и дома.

Вышел он из мэрии ровно в шесть, многие в это время по Блонью прогуливаются. Некоторые с Котовым здоровались, он приветливо кивал в ответ. Кивнуть нетрудно, а популярности добавляло: у него была слава демократа.

Станислав Николаевич шел не спеша, небрежно помахивая пустым дипломатом. Настроение у него сегодня было отличное. Он рассеянно скользил взглядом по лицам гуляющих: пенсионеров, молодых родителей с колясками…

Незнакомый пожилой мужчина, сидящий на скамейке, смотрел на него как-то уж слишком пристально.

Котова это не смутило: видимо, пытается вспомнить, где меня видел. По телевизору, дружок!

Он усмехнулся и уже оставил скамейку с любознательным мужчиной позади, когда тот неуверенно окликнул:

– Стасик, это ты?! Стасик Котов!

Станислав Николаевич остановился. Несмотря на демократизм, Стасиком его мало кто называл. Жена да немногочисленные уже одноклассники…

– Стасик! – Мужчина подошел к нему, глядел в его лицо с неуверенной радостью.

– Стасик, неужели это ты?! Вот подарок мне какой! Я и не чаял знакомых встретить… Я Серега Воробьев, Пыря! Неужели не узнаешь?!

Котов вглядывался в лицо мужчины – да, похож… Как-то увереннее лицо стало, жестче, но похож… Это что же… Выходит, он жив?! Неожиданно!

Серегу Воробьева он знал очень хорошо. Сергей был из обеспеченной семьи, отец – главный инженер.

В жизни Стасика семья Воробьевых сыграла большую роль, хотя сами они об этом не подозревали. Когда только въехали в дом, мать наставляла девятилетнего Стасика: «Вот посмотри на Воробьевых и на нас! Разница какая! У них и едой хорошей, сам говоришь, угощают, и комнаты им дали две, хоть и в коммуналке пока… и не вкалывают его родители в грязи, как я. Видишь, что дает образование?! Надо учиться, учиться и учиться! И будешь ты инженер, как отец Сережки! А не на стройке кирпичи таскать…»

Семья Воробьевых была образцом для Стасика и в дальнейшем. Он не показывал вида, но жутко завидовал и отдельной комнате, которая у Пыри была, и вкусной еде. Зависть еще возросла, когда Воробьевы получили отдельную квартиру. Он несколько раз приходил к Пыре и всегда испытывал щемящее чувство неудовлетворенности: почему одним все, а другим ничего?! Он вырастет и будет как отец Пыри! Даже еще образованнее.

Стасик рано научился не показывать своих чувств. Он упорно учился, чтобы догнать и превзойти более успешных. Верхом благополучия ему долго казалась семья Воробьевых.

– Я постарел, сильно изменился, знаю! – смеялся мужчина. – Но узнать-то можно! Как я рад!

– Серега! Узнаю, узнаю, конечно! Хотя да, постарел! Давно я тебя не видел! Ты не в Смоленске, наверное? Здесь бы уже не раз встретились! – заговорил наконец и Котов.

– Я в Москве живу! Приехал на два дня – вспомнить родной город! Изменился Смоленск, да… Но все узнаваемо: Блонье, парк… Не думал знакомых встретить!

Теперь они хлопали друг друга по плечам и заглядывали друг другу в глаза.

– Сережа… А что твои родители? Я ведь их прекрасно помню… – осторожно спросил Котов.

Воробьев не спешил отвечать.

– Стас! Давай где-нибудь сядем! Только не здесь, чтоб не мельтешили перед глазами… О себе расскажешь… – предложил он.

– Да что я… У тебя судьба интереснее. – Котов и сам хотел уйти куда-нибудь из этого слишком людного места – на него все глазели. – Пойдем в кафе посидим?

Стасу было интересно узнать, кем стал этот Воробьев. Из лагеря он, значит, выбрался живым… Уже повезло! Да и, судя по костюму, обеспечен не так уж и плохо… В Москве живет! Да, интересно…

– Нет, Стас, в кафе я не успею! Меня жена ждет в гостинице, я ей обещал, что по вечернему Смоленску проведу…

– Так ты с женой приехал! Ну, тогда в парк пойдем, посидим, там спокойнее…

До парка было буквально рукой подать, они дошли, разговаривая, за пять минут.

– О, и парк мало изменился! Это после войны уже отстраивали… А помнишь, там эстрада была? Концерты бесплатные давали?

Они прошли по центральной аллее и вышли к озеру.

– Батюшки! И лебедя запустили! – восхищался Воробьев. – Пошли возле озера посидим!

Они спустились к пологому бережку, скамья стояла возле самой воды, на другом берегу возвышался Королевский бастион, народу там тоже не было.

– Ну, вначале ты о себе! – предложил Стас. – А потом я.

– Жизнь сложилась, в общем, нормально, – начал Воробьев. – Из лагеря меня освободили в пятьдесят шестом и сразу попал под реабилитацию. В Смоленск не поехал, так как родителей уже не было в живых, а поступил в педагогический институт в Москве, сразу на третий курс: я два, если помнишь, успел до ареста в Смоленске закончить. Потом аспирантура, защитил кандидатскую диссертацию. Женился на сокурснице, остался в Москве. Сейчас старший научный сотрудник в Историческом музее. Зарплата, конечно, не очень, но ничего, живем… Дочь уже самостоятельная. Жена тоже работает.

«Так и знал, что он музейный работник! – думал Котов. – Он никем другим и не мог быть! Трусливый был всегда… Африку, например, боялся… А поди ж ты, устроился! И без особых трудов. Пронырливый он все же, как и папа его. Диссертацию защитить не вопрос, и я бы мог на счет два, да зачем мне нужно?! А вот в Москве остаться – через женитьбу, конечно, легко… И Стеллу свою забыл, как Москва замаячила! А ведь поговаривали тогда, что в МГУ поступать не поехал из-за Стеллы… Семья жены, конечно, обеспеченная – то-то он опоздать к жене боится. Пройдоха он, я всегда знал. Не то что я – своим горбом всего добился… И сейчас… разве легко мне?! Чего один этот подлый наезд Углова мне стоил… столько денег Гнусу пришлось отгрохать! А переживания какие!»

Он поймал себя на том, что опять этому Пыре завидует. Он, известный в городе человек, крупный чиновник, всего добившийся сам, завидует какому-то музейному хмырю, пройдошливому ничтожеству! Ему даже смешно стало от абсурдности ситуации.

– Ну, у меня тоже все нормально, – сказал он, – служу в мэрии, заведую отделом, тружусь на благо нашего города. Вот и парк этот благодаря мне такой красивый. Лично насчет лебедя договаривался! Ишь плывет… Все делаю для людей. Женат, конечно, дети тоже взрослые. Жена, правда, не работает.

– Ну, ты всегда умный был, молодец, – согласился его собеседник. – А про других с нашего двора что-нибудь знаешь? Где Стелла? Африка?

– Стелла… – вздрогнул Котов. – А ты разве не в курсе? – Он задумался и почему-то не сказал «убита». – Стеллу ведь арестовали тогда тоже! Вскоре после вас со Шлоссером. Она не вернулась. Говорят, погибла там.

Ни один мускул не дрогнул на лице Воробьева. Смотрел по-прежнему спокойно.

«Ну вот, наш пылко влюбленный как женился выгодно, так и равнодушен к прежней страсти стал, – насмешливо подумал Стас. – Все они таковы… Какая там вообще может быть любовь! Выдумки дураков».

– А Африка? Где он теперь, интересно?

– Африка? – Котов опять запнулся. – Африка, не поверишь, стал милиционером!

И опять лицо собеседника осталось спокойным, не отразилось на нем удивления.

– И сейчас в милиции? – спросил он.

– Да, и сейчас в милиции! Там работает.

– А вот Гнус мне вчера перед смертью признался, что убил он Углова по твоему заказу! И я ему больше верю, чем тебе!

Лицо Воробьева оставалось бесстрастно-спокойным, и Стас не сразу понял, что это такое он говорит.

Он слушал с совершенно ошалевшей физиономией и не понимал слов, настолько чудовищны они были. А когда до него дошел смысл, было уже поздно: возле левого ребра, проникнув через английский пиджак и французскую рубаху, остро щекотал холодок стали.

Он все же попытался пошевелить белыми губами.

– Тихо! – сказал страшный собеседник. – Не говори ничего. Ты уже все сказал. Я тебе Стеллу простить, сам понимаешь, не могу. Ну, заодно и за Африку отомщу. Уж больно ты подл и в безнаказанности своей уверен.

Глава 36

Удивительная находка

После гибели Углова прошло сорок дней.

В городе было много разговоров о двух резонансных преступлениях, произошедших почти одновременно. Некоторые переживали больше за Котова, другие за полковника… Иногда возникали разговоры о том, что, может, не случайно эти два ярких человека погибли почти одновременно и не связаны ли эти преступления? Однако подавляющее большинство смолян считало, что нет, не связаны, конечно. Просто время сейчас такое – тяжелое для страны, преступники страх потеряли… Лучших убивают. Что Котов, что Углов – лучшие в своей профессии были! На этом сходились все. Если раньше, при жизни, некоторые критически настроенные граждане называли Котова карьеристом, думающим о себе, а не о народе, если поругивали Углова за низкую раскрываемость, то теперь все недостатки забылись…

Жильцы дома номер три по улице Ленина переживали особенно. Многие давние жильцы знали и Углова, и Котова с детства. К обоим относились хорошо, с уважением.

Неля Королева ушла с работы – не захотела работать с другим начальником. Валя Пашутина тоже только о Котове и говорила. А вот Вера Лопухова острее переживала смерть Углова. Котова она еще не успела узнать, разговоров о нем, правда, было много.

«Но кстати… сомнительные какие-то разговоры…» – думала Вера.

Так получилось, что ее о Котове спрашивали как свидетельницу. И он был действительно похож на того человека, что приходил в их двор в вечер убийства – его Крутиков видел, а потом она…

«Ну, теперь-то об этом грех даже думать – тем более что и раньше сомневались, – заключила Вера. – Теперь-то уж не наш суд!»

В общем, в это тяжелое время они с Надей сосредоточились на помощи Татьяне, жене Углова.

На похоронах выяснилось, что Надя с Татьяной неплохо знакомы – они одновременно учились в Смоленском пединституте, хотя и на разных факультетах. Знали друг друга по студенческому Театру эстрадных миниатюр, в котором играли обе. На правах старых знакомых сестры Лопуховы старались сейчас жену погибшего полковника опекать.

Татьяна сильно переживала трагическую гибель мужа, оставлять ее одну было нельзя. До сорока дней она, однако, решила продолжать жить в их квартире, а потом согласилась переехать к дочке.

– Здесь все о Володе напоминает, – говорила она. – Может, потом привыкну, вернусь еще, а сейчас тяжело очень.

Дочь Угловых Стелла и в эти дни приходила часто, не бросала мать. По истечении сорока дней мать и дочь начали разбирать вещи покойника: одежда почти вся подходила зятю, мужу Стеллы. Другие личные вещи Татьяна решила оставить на своих местах – пусть будет память о Володе.

– Он не любил, чтоб я его вещи трогала, – говорила она и опять начинала плакать. – Пусть так и стоит все! Особенно в его кабинете.

– Надо только прибраться, пыль стереть, – уговаривала дочь. – Смотри, какой слой пыли! Тут не убиралось давно.

– Я в эти сорок дней только поплакать сюда заходила, – соглашалась Таня. – Не убирала ничего. Да и раньше Володя в кабинете пыль сам стирал, не любил, чтоб я трогала. Я и сейчас не хочу трогать.

– И не надо! – соглашалась Стелла. – Вы там пока на кухне чай попейте, а я только пыль сотру быстренько, и все.

Кухня у Угловых была не очень большая, метров шесть.

За небольшим столиком они едва уместились втроем: Таня, Надя и Вера. Внучка Тани Настя вначале крутилась возле них, потом убежала – наверное, к матери, которая возилась в дедовом кабинете.

– Володя закрытый был человек, – сказала Таня. – Он даже мне не все рассказывал. Особенно если по работе что. Он ведь во все детали на работе вникал, до мелочей старался докопаться. В последнее время он сильно переживал: какое-то дело распутывал, сложное очень, запутанное… – Она тяжело вздохнула.

В это время из кабинета донесся грохот: упало что-то тяжелое.

Все три женщины, вскочив с мест, кинулись в кабинет.

Первая мысль была: не случилось ли чего со Стеллой или Настей.

Вера добежала до кабинета первая, толчком распахнула дверь. Надя и Таня ворвались вслед за ней.

Стелла и Настя были там, обе не выглядели расстроенными или испуганными. Стелла поднимала с пола какой-то тяжелый предмет, одновременно его с любопытством разглядывая. Настя скакала вокруг, тоже стараясь разглядеть громоздкую вещь в руках матери.

– Стелла, что это? Что случилось?

– Слава богу, ничего, мама. Я статуэтку уронила нечаянно. Но Настя далеко была, к счастью, так что ничего не случилось. Она просто упала на пол, не разбилась даже. А тяжелая!

– Как же так? Отчего она упала? – не успокаивалась Таня.

– Да я просто ее подвинула, чтобы под ней пыль стереть. И нечаянно уронила. Она не разбилась – похоже, металлическая. Ой, вот тут край оббился немножко…

Вера с Надей тоже подошли посмотреть на статуэтку, которую уже водрузили на стол.

Это было поясное изображение негра или, скорее, негритянки. Из-за густой черноты изделия выражение лица терялось – просто черная поясная фигурка с толстыми негритянскими губами и слегка приплюснутым носом.

– Вот тут чуть-чуть откололось… – с сожалением говорила Стелла. Она поворачивала фигурку на столе, с интересом разглядывая. – Можно будет закрасить, наверно. Ты, мама, не огорчайся только.

– Этой фигуркой папа очень дорожил, – печально сказала Таня. – Ему подарила ее на день рождения та девушка, в честь которой тебя назвали – папина детская любовь. У него же прозвище было Африка, она и подарила африканца. А может, это и африканка – тут непонятно. Но папе она нравилась. Не расстраивайся, Стелла, мы подкрасим это место черной краской и незаметно будет! И поставим на прежнее место. – Она наклонилась еще ниже, рассматривая скол. – Ой, это не откололось… Это краска отвалилась! Она и так покрашена, это краска по металлу!

Вера тоже наклонилась над фигуркой. Край, где целостность нарушилась, был желтоватым, а не черным…

Вера осторожно потерла его рукой: какой-то желтый металл, приятный на ощупь… Фигурка вся была из него сделана и покрашена густой черной краской поверх металла.

– Очень странно она изготовлена! – сказала Надя, тоже разглядывающая фигурку. – Обычно статуэтки негров сразу из черного материала делают. А тут она сделана из желтого, но потом сверху черной краской покрашена. И похоже, масляной… Как-то даже этим испортили… Она без краски лучше бы была.

Стелла с трудом перевернула тяжелую фигурку набок, рассматривая ее… Снизу статуэтка была укреплена чем-то, напоминающим оконную замазку. Слой был тонкий и от недавнего падения тоже слегка отколупнулся: под ним явственно торчал уголок какой-то грязной бумажки.

– Тут и снизу налеплено непонятно зачем. Клеенка какая-то приклеена! Но тоже отклеилась уже, край задрался, и она упала, когда я начала передвигать… Мы основание тоже подровняем – пусть стоит. – Стелла говорила это, осторожно отдирая от дна потертые куски клеенки и доставая листок.

Бумажка под клеенкой оказалась довольно большая. Это был листок из блокнота, аккуратно сложенный вчетверо.

– Это фирменный знак! Сейчас узнаем, на какой фабрике этот бюстик делали, – воскликнула Стелла и развернула листочек.

Он был ветхий, снаружи на него налипла грязь, но на внутренней стороне можно было различить карандашный текст. Текст был бледный от времени, отчасти истерся, четко видны были лишь отдельные слова.

– Мама, давай лупу, тут плохо видно…

– Стелла, подожди… У папы в столе посмотри, у него хорошая лупа была – я у него всегда просила, если мелкий шрифт прочитать надо…

Включили настольную лампу, нашли лупу. Она действительно оказалась мощная и удобная, профессиональная.

Стелла села в кресло, остальные сгрудились около нее, заглядывая через плечо, Настя притихла, уселась в дальнем углу с куклой в опущенной руке.

– «Вова, прости, что не говорю сразу…» – начала читать Стелла. – Это записка! Папе, видимо! Читать? – Она посмотрела на мать.

Вера с Надей переглянулись.

– Ну, мы пойдем… – сказала Надя. – Нам пора уже.

– Нет-нет, – быстро возразила Таня. – В записке не может быть ничего плохого или стыдного. Вова не успел прочитать, но я знаю, что там, где он, ничего плохого быть не может. Оставайтесь! Останьтесь, я вас прошу – это через сорок лет записка! И Володя, я уверена, сказал бы, чтоб остались. Садитесь! Вера, Надя, садитесь! Это, наверно, долго разбирать.

Она указала на диван, сестры сели.

Стелла некоторое время молча разглядывала через лупу текст. Лицо ее стало сосредоточенным, приняло даже озабоченное выражение.

– Да, это записка! Тут не все слова можно разобрать, но по тем словам, что сохранились, можно догадаться об остальном. Это, скорее всего, та девушка писала, что фигурку подарила. Стелла, тезка моя. – И она продолжила чтение: – Итак, «…прости, что не говорю сразу. Но я надеюсь, что мы с тобой встретимся снова, и тогда я все расскажу. А если нет, вот самое главное: этот артефакт мы откопали в Гнездове с Сережей и…» Здесь стерто. Кажется, В, И…

– К, И! – закричала, не сдержавшись, Вера. – Там К, а не В! Посмотри внимательнее! Карл Иванович Шлоссер!

Стелла остановилась, поднесла записку ближе к лампе, покрутила лупой…

– Да, действительно, К. И.! И дальше: «Если меня не будет, когда они вернутся, отдай им. Это очень древний артефакт, они будут изучать. Но я вернусь, мы встретимся. Все будет хорошо. Вова, ты очень хороший. С днем рождения. Мы еще увидимся, и я тебе сама все расскажу».

Глава 37

Последняя неделя Стеллы


От Блонье до дома – два шага. Но Стелла шла долго, медленно очень. Голова у нее была как в тумане – в разброде мыслей и чувств. Стелла пыталась осознать только что произошедшее с ней, но ей было тяжело – она сама себя не понимала…



Зачем она рассказала все Коту? Все-все, чего не рассказывала никому? И Сережка ведь тогда сказал: никому не надо говорить… Тогда… Когда они виделись в последний раз.



Сейчас девушка испытывала сложные чувства. Все еще оставалась эйфория, охватившая ее сразу, как только начала выкладывать свою печаль малознакомому, в сущности, человеку.



В последнее время ей было тяжело, но до сегодняшнего дня она не чувствовала себя одинокой – жила ожиданием встречи с Сергеем: у нее есть надежный друг, он придет, они все обсудят, решат вместе… А сегодня, когда узнала о его аресте, Стеллу охватила паника. Нужно было непременно с кем-то посоветоваться, кому-то рассказать.



Отец Сережки, Валерий Алексеевич, очень умный… С ним бы поговорить… Но отца Сережки в ночь ареста сына увезли в больницу с инфарктом, мать его тоже находилась в тяжелом состоянии, а собственной матери Стеллы не было на свете уже два месяца.



Подруги? Обе верные подруги уехали сразу после сессии домой. С кем поделиться?



«Читателя! Советчика! Врача!» – вспомнила она… Это из стихотворения, которое Сережка ей читал, тоже не велел никому рассказывать… И вроде она не болтушка – зачем же Котову рассказала о своих проблемах? А может, и ничего? Нет, не ничего!



Она вспомнила, как Кот менялся в лице по мере ее рассказа, вспомнила его трусливый взгляд – как он, сославшись на дела, отвернулся и побежал по аллейке.



Доносить пошел, не иначе! Донести, может, первой?



Нет, она не будет! Она не изменит себе. Не изменит Сережке, Карлу Ивановичу. Она не последует советам Кота. Зачем только она к нему обратилась?!



И в последующие дни Стелла ничего не могла делать – решала, как быть. И ничего не могла придумать.



Через три дня она встретила во дворе Кота. Хотела пройти мимо, однако он остановил ее. Спрашивал только об артефакте.



Стелла постаралась отвечать как можно более неопределенно. А потом задумалась: значит, его заинтересовала Золотая Баба?



Зачем она ему, ведь археологией Кот не увлекается? Ах да, золото ведь дорого стоит… А Кот, значит, меркантилен? Кто его знает…



Однако с Бабой нужно что-то придумать. Ее нужно спрятать. Может, правда зарыть – где же?



Вернувшись домой, она покрасила старинный бюстик черной масляной краской: эта краска очень быстро сохла, она осталась у нее после окрашивания креста на маминой могиле. Нанесла тройной слой: металл стал вовсе не виден, а бюстик теперь напоминал дешевое изображение негра. Мало ли из чего он сделан – из глины, например. На древний и дорогой теперь не похож.



И все же она боялась прихода Кота – его не обманешь. Он и краску расковыряет, докопается до золота.



Артефакт нужно спрятать где-то не в доме… Отдать некому! Она никому не может довериться. Нужно где-то закопать, причем не во дворе – ведь про двор она уже Коту ляпнула.



Стелла решила зарыть древний артефакт на пустыре за крепостной стеной, за Никольскими воротами. Это и недалеко, и место пустынное. Когда вернутся Сергей и Карл Иванович, они придут втроем и откопают…



Начала собираться уже под вечер. В большую сумку уложила статуэтку; подумав, сняла с маленького столика, что под керосинку у них с мамой был, клеенку – завернет в нее фигурку, прежде чем зарыть, чтоб не попортилась. Взяла и клей – когда упакует фигурку, склеит клеенку, чтоб земля внутрь не проникала. Копать взяла большой кухонный нож: там за стеной земля мягкая, вскопает ножом – лопаты у нее и не было все равно.



Вышла уже в темноте. Сумка показалась тяжелой: сюда-то Сережка тащил…



Идти одной, ночью, с тяжелой сумкой было страшно. Что же делать?



В подворотне, как обычно, курил Африка, на этот раз без дружков, в гордом одиночестве.



Стелла его совершенно не боялась, так как знала с детства: мальчишка как мальчишка, хотя и хулиган. К ней-то он тем более всегда хорошо относился.



Тяжелая сумка оттягивала руку, сбивала дыхание.



Девушка решила передохнуть. Поставив сумку на землю, она завязала с Африкой ничего не значащий разговор. Видно было, что паренек рад ее вниманию и очень смущается.



«Хороший все-таки этот Африка… – думала Стелла, – и не подумаешь сразу, что он такой хороший! А что, если попросить его спрятать пока статуэтку? Или хотя бы помочь донести? Нет, я уже один раз ошиблась!» Она оборвала свою мысль, не додумав.



Но ей было искренне жаль чувствительного паренька: смерть мамы, видимо, переживает так же сильно, как переживала Стелла. И на день рождения совершенно один, где они, эти дружки?..