Что-то громко лязгнуло в коридоре, и визгливый женский голос прокричал: «Да! И еще слесаря пришлите! Замок в двадцать восьмой комнате заедает, жилец сам закрыть не может, кажный раз меня зовет!!»
Соргин резко сунул правую руку под подушку и напрягся, не найдя там оружия.
Открыл глаза, в комнате было светло. Уже утро?
Сознание возвращалось: он в Ворске, в общежитии… Войны нет, из окружения он вышел, мы победили.
Глава 21
Игорь Черняев, инженер из Ворска
Александр Павлович быстро умылся в общем туалете, быстро позавтракал остатками вчерашних консервов, выпил чаю с печеньем и отправился на завод.
Ехать нужно было далеко, народу в трамвай в этот утренний час набилось много. Соргина плотно прижала к окну полная дама в пальто с лисьим воротником и такой же шапочке. Она была не виновата – на нее тоже нажимали сзади. Поэтому Александр Павлович вежливо терпел и приветливо улыбался всякий раз, когда дама передавала ему чьи-то деньги за проезд. Впереди стоял высокий молодой человек – косая сажень в плечах. Соргин передавал полученную от дамы мелочь ему – для передачи кондуктору. Парень поворачивался, чтобы взять деньги, Шура утыкался лицом в жесткое габардиновое плечо, дыхание перекрывало. Забрав мелочь, парень разворачивался в прежнюю сторону, и Соргину становилось свободнее дышать.
Ближе к окраине народу в трамвае стало поменьше. Парень вышел на одной из остановок, дама в лисьем мехе к этому времени уже сидела на освободившемся месте. Кондуктор получил возможность ходить по вагону. Пассажиры получили возможность не передавать по цепочке деньги. Соргин получил возможность глядеть в узорчатое от мороза стекло и думать. Он вспоминал сегодняшний сон.
В тот день, пятнадцатого сентября 1942 года, выходя из окружения, он встретил раненого советского бойца. Уже рассвело, раненый осколками в руку и в грудь боец, как и он, прятался в лесочке. Он потерял много крови и временами лишался сознания. Идти он уже не мог. Стонал, лежа в кустах. По этому слабому стону и обнаружил его Соргин, не испугавшийся непонятного звука.
Боец назвался Игорем. Шура, порвав свою рубашку, перевязал его раны покрепче, но кровь все равно сочилась.
День они провели на окраине леса. Шура заставил Игоря жевать крапиву – она сгущает кровь и снабжает организм витаминами.
Игорь сказал, что он из Ворска, инженер, по виду он был старше Шуры лет на десять. Ближе к вечеру Игорь признался, что он сражался в штрафном батальоне. Когда немцы начали наступление, их батальон был брошен навстречу им первым. Штрафники должны были прикрывать отступление. Погибли, видимо, все. Раненый Игорь очнулся, когда бой уже утих, вокруг лежали только мертвые. Он стал продвигаться к своим – временами шел, опираясь на палку, временами полз.
Дальше они шли вместе. Да, Игорь шел, он переставлял ноги сам, опираясь на Шуру, обняв его за плечо… Этот тяжело раненный боец был очень упорен в своем стремлении жить и сделать все, как надо, не стать обузой – в этом он походил на Шуру. Но сознание временами оставляло его. Он стал называть Шуру Федей, говорил несвязное.
Шура взвалил его на плечи и понес – ноги раненого волочились по земле, сам Шура едва плелся, приходилось часто останавливаться и отдыхать… К счастью, было уже близко.
Когда вышли в расположение советских войск, для Игоря нашелся врач – Шура сам за ним сходил и привел к раненому. Однако спасти Игоря не смогли. Через час он умер.
– Гражданин, это вы спрашивали «Заводскую»? – кондуктор обращался к Соргину.
– Что?! Да-да, спасибо! – Александр Павлович ринулся к выходу и выскочил в распахнутую дверь.
В отделе кадров завода сидели три женщины. Две были погружены в свои бумаги, третья разговаривала по телефону.
Соргин безошибочно подошел к третьей: она сидела за самым большим столом возле окна. Минут через десять (все это время Александр Павлович будто бы рассеянно смотрел в окно) она закончила телефонный разговор и отрывисто обратилась к посетителю:
– Слушаю вас!
Нелюбезный прием Соргина не смутил. Обладая незаурядной выдержкой и редким упорством в достижении цели, он предпочел нелюбезности не замечать.
Соргин протянул сидящей за начальственным столом даме свое удостоверение ветерана войны и неожиданно для себя выдал рассказ о том, что является одним из инициаторов создания «Музея боевой славы» своего полка.
– Вы знаете, конечно, что такие музеи создаются сейчас повсеместно в нашей стране и пользуются всемерной поддержкой партии и правительства! – заключил он.
Александр Павлович любил игру и нередко импровизировал перед знакомыми сценки, в которых принимал на себя самые разные роли. Сейчас это была роль «заслуженный ветеран, военный высокого ранга в отставке».
Удостоверение вкупе с безупречной офицерской выправкой посетителя (Соргин каждый день делал утреннюю гимнастику) и упоминание о поддержке на государственном уровне возымели свое действие.
– Чем же мы можем быть полезны музею? – спросила сидящая перед Соргиным начальница отдела (это он угадал точно) – средних лет дама с модной прической «бублик». И добавила неохотно: – Садитесь, пожалуйста!
Соргин сел и в той же внушительной манере в высшей степени уверенного в себе человека продолжил:
– Нам хотелось бы уточнить личные данные одного из бойцов нашего полка. Мы не исключаем, что он жив. Он работал на вашем заводе перед войной в должности инженера. Найти его данные будет нетрудно, так как он являлся ссыльным по политической статье. Вы понимаете, надеюсь, что культ личности Сталина был окончательно осужден на XXII съезде партии, и многие прежде репрессированные нынче соответствующими органами реабилитированы. Мы исправляем свои ошибки! – Он посмотрел на собеседницу гордо.
Вовремя и с соответствующей интонацией сказанное «мы», как и ожидалось, произвело впечатление. Диалог продолжился в заданном контексте.
– Ну что ж, – согласилась начальница отдела кадров. – Мы не отказываемся сотрудничать с органами. Задачи партии и правительства для нас важнее всего. Мы вам поможем. Назовите фамилию, имя, год рождения этого человека.
– Нам известен только примерный год рождения. Где-то в диапазоне 1916–1921. Думаю, на вашем заводе перед войной работало не так уж много ссыльных инженеров.
Дама некоторое время рассматривала Александра Павловича с недоверием. Однако седеющая грива некогда черных волос вкупе с усами генералиссимуса и жесткая, самоуверенная манера поведения отставного военного преодолели все.
Самые неожиданные мысли зародились в ее украшенной «бубликом» голове. Действительно ли он в отставке? То, что пришел в штатском, ни о чем не говорит.
Выдержав паузу, женщина понимающе кивнула и вышла в смежную комнату.
Посетитель терпеливо ждал, и его терпение было вознаграждено. Минут через пятнадцать она вернулась с папкой в руках.
– Да, ссыльный инженер с таким годом рождения у нас на заводе был только один, в прошлом студент МГУ. Вначале его взяли токарем, а через год перевели на инженерную работу. Это Черняев Игорь Владимирович, 1918 года рождения. Сослан в Ворск в 1938 году на срок пять лет по 58-й статье. В 1941-м ему было разрешено искупить вину в местах боевых действий. Пошел добровольцем, был направлен для прохождения службы в штрафной батальон.
– Черняев? – переспросил Соргин.
– Да, – строго, как подобает по уставу, кивнула женщина. – Черняев Игорь Владимирович.
Ее прямой, открытый взгляд был устремлен на сталинские усы Соргина. Она хотела отдать честь этим замечательным усам, но вовремя вспомнила, что на ней нет фуражки.
Глава 22
Неслучайные совпадения
Обыск во флигельке, проведенный через два дня после визита к майору Павлову доцентов Евлампиева и Соргина, не дал ничего.
Два дня сержант Бескоровайный честно наблюдал за воротами в дом тети Томы (тьфу, гражданки Козодаевой то есть). Как велел Павлов – особенно тщательно ночью. Никто там не ходил. Дочка тети Томы Вера один раз пришла, внучка Таня один раз прибежала, да сама тетя Тома в магазин вышла. Больше никого не было.
Если честно, Бескоровайный надеялся ночью увидеть кикимору. Но та тоже не появилась – да и откуда, Святки давно уже прошли, Масленица скоро.
Через два дня Павлов решил сделать обыск. Пришел сам, с ордером от прокуратуры. Только тетю Тому напугал сильно. А не нашли, конечно, ничего. Чего тетя Тома так испугалась, Володя Бескоровайный даже не понял. Во флигельке был старый баллон для газа, плита, пара кастрюль, уже негодных… Что получше, конечно, на зиму в дом забрали. Внутри порядок был – Ольга Васильевна и тетя Тома обе аккуратные, а больше никто флигельком этим не пользовался. Банки с соленьями, капусту, огурцы обе держали в домашних погребах, так что зимой во флигелек и незачем было ходить вообще. В общем, бестолковое дело затеял на этот раз начальник…
– А что мы ищем, Алексей Иванович?! – спрашивал Бескоровайный. – Что искать-то?
– Не умничай! – отвечал Павлов зло. – Уж не кастрюли дырявые! Ищем то, что преступник хотел похитить, из-за чего Семенову убил!
После обыска он позвонил Евлампиеву:
– Ничего там нет подозрительного, Александр Николаевич! Кого там ваша сотрудница могла увидеть ночью, не знаю! Померещилось ей, у страха глаза велики… Не надо по ночам ходить сотрудницам, меньше будет им казаться… Может, сама Козодаева ночью вышла зачем-то со двора… А ваша сотрудница и нафантазировала… Мы только напрасно напугали этим обыском Козодаеву.
– Что, Козодаева сильно испугалась? – заинтересовался Евлампиев.
– Да, испугалась сильно, это видно. Нервы у нее никуда!
На том и закончили разговор.
Поразмышляв, Евлампиев отправился в церковь. Литургия уже давно закончилась, отца Рафаила Евлампиев увидел в церковном дворике. Тот направлялся по расчищенной дорожке к воротам. Вышли вместе.
– Я тоже продолжаю думать про обстоятельства Ольгиной гибели, – ответил отец Рафаил, когда Саша рассказал ему о своих сомнениях. – Ведь она утром того дня была в церкви… Надеюсь, что бог ее к себе взял, – он перекрестился. – И отец ее, и она были достойными людьми.
– Отец Рафаил, – спросил Евлампиев. – Я как раз хочу спросить про Ольгиного отца… Есть предположение, что гибель Ольги связана с подарком, полученным от больного беженца, которого ее отец приютил в войну… Ведь вы и беженца того знали? Не мог ли он оставить после себя какую-то дорогую вещь?
Отец Рафаил остановился на дорожке.
– Я с ним беседовал неоднократно. И, как ни странно, хорошо его помню. Это был бедный человек и очень больной. Мне не сразу удалось его пристроить – ему помог Василий Павлович, Ольгин отец, принял его из сострадания… Две ночи перед тем он спал в церковном дворе, я старался ему помочь. Постойте – он боялся за свою котомку и, опасаясь умереть, признался мне, что в ней есть нечто для него дорогое. Но это была не материальная ценность. Он очень дорожил какими-то записями. Дневники, что ли… Просил меня в случае его смерти забрать из котомки тетрадку и передать в Академию наук.
– В Академию наук?! – изумился Александр Николаевич.
– Да, он так говорил – еще здесь, в церкви. Я подумал тогда (и сейчас думаю): молодой человек роман какой-то написал или дневник его там… А может, в этих дневниках указано место сокрытия некоего клада?!. Впрочем, молодые люди часто фантазируют. Когда он жил у Летуновского, я тоже навещал его. Но больше он мне ничего такого не говорил. Я думаю, он рассказал о тетради Василию Павловичу. Вряд ли, конечно, этот факт имеет отношение к смерти Ольги Васильевны, царствие ей небесное…
Вернувшись домой, Александр Второй набрал номер Павлова:
– Леша, прости, что опять беспокою. Тетрадки какой-нибудь не было там во флигельке? Или вообще бумаг любых?
– Александр Николаевич, за кого вы меня принимаете?! Не было тетрадки, конечно! Мы бы на нее обратили внимание. По инструкции при обыске мы обязаны обращать внимание на подозрительные, особенно спрятанные в ненадлежащем месте бумаги. Так что не было тетради! Никаких бумаг там не было, кроме пачки прошлогодних газет.
Павлов старался отвечать спокойно, но чувствовалось, что он раздражен. Этим бессмысленным обыском, спровоцированным заявлением Евлампиева и Соргина, майор навлек на себя неодобрение начальства и смешки подчиненных.
«Да, подвели мы Лешу… В другой раз обратиться к нему будет трудно», – подумал Евлампиев, и в это время в дверь позвонили.
Открыв дверь, он увидел Шуру – и не удивился.
Соргин пришел прямо с вокзала: по дороге было. Он приехал недавним автобусом, отправился домой пешком по улице Победы мимо дома Евлампиева и решил зайти за Сашей. Тот уговорил его хоть немного перекусить.
Пока гость умывался, Саша разогрел суп.
Ел Шурка с большим удовольствием, приговаривая:
– Ты хорошо готовить научился! Это настоящий картофельный суп… Мясо на рынке брал? По восемь рублей?
Саша иронически кивал:
– Слава богу, могу себе позволить.
Ни Соргин, ни Евлампиев принципиально не покупали ворованное, в том числе с мясокомбината. Хотя предложений было множество, и они продолжали поступать.
Второе Евлампиев не готовил, но суп с большим куском мяса насыщал хорошо. От предложения пожарить яичницу Шура отказался:
– Дома Маша голубцы обещала, сейчас пойдем к нам.
Чай тоже пить пока не стали.
– Понимаешь, я это имя уже слышал, – рассказывал Соргин по дороге. – В первые дни сентября сорок второго мне пришлось одному выходить из окружения, и я встретил раненого бойца. Он назвался Игорем Черняевым из Ворска. Я вывел его тогда, мы пришли к нашим, но он умер от потери крови. Он сказал мне, что воевал в штрафбате. То есть мог быть и ссыльным! Бывают ли такие совпадения?!
– В жизни все бывает, даже самое невероятное! – подтвердил Саша.
– То, что ты узнал от отца Рафаила про тетрадку, тоже крайне важно. И удивительно – тут каждое лыко в строку. Если принять за аксиому, что штрафник Игорь Черняев, которого я похоронил тридцать лет назад, и инженер Игорь Владимирович Черняев, друг Федора Двигуна, одно лицо, особое значение приобретает следующий факт: в бреду, называя меня «Федя», Черняев то и дело возвращался к какой-то важной тетради, говорил, что на меня, то есть на Федора, надеется…
Глава 23
Год 1942-й. Миссия Федора Двигуна
Больной замолчал, собираясь с силами. Дышал он трудно, прерывисто.
Старик молча смотрел на тетрадь. Похожие конспекты университетских лекций его дочь Ольга хранила до сих пор в старом сундучке под кроватью.
И что с ними делать, зачем они?
Василий Павлович продолжал смотреть вопросительно. Медленно, тихо, с паузами, чтобы восстановить дыхание, больной начал рассказывать, и рассказ оказался длинным.
Тетрадь принадлежала некоему Игорю Черняеву, проработавшему более двух лет в одном цехе с Федором.
В Ворск Черняев прибыл в 1938-м, в ссылку. В Ворск иногда попадали политические ссыльные из Москвы, что было, конечно, для них везением – Ворск город большой, культурный. Черняев учился на мехмате в МГУ и в ссылку был отправлен за какую-то малую провинность: кажется, просто не донес на другого студента, рассказавшего политический анекдот. Была и такая статья: «за недонесение». На заводе Черняев первые месяцы работал токарем, потом в инженеры перевели: заметили, что хорошо соображает, да ведь он уже на третьем курсе мехмата был, когда арестовали. Вел он себя замкнуто, на собрания, если заставляли идти, шел, но помалкивал, голосовал как все, не выделялся. Он ни с кем не подружился, что в его положении и не удивляло: ссыльный, никто с ним особенно дружить не захочет. В цехе больше других общался с Двигуном: по возрасту подходили друг другу. Впрочем, Игорь Черняев вел себя не совсем типично для молодого человека: после работы никуда не ходил, с девушками не встречался. Федор как-то раз в самом начале знакомства пытался пригласить его в кино, но тот отказался, сославшись на занятость.
«Наверное, собирается после ссылки экстерном за университет сдавать, готовится», – уважительно подумал Двигун.
Сблизились они, когда началась война: оба сильно переживали, что их не берут в армию. Уходили вначале люди их возраста, потом и старше, а они повестки так и не получили. Пошли вдвоем в военкомат – записываться добровольно. Очень просили: хотим бороться с фашизмом на фронте!.. И Черняева взяли – в штрафбат, конечно, как ссыльного. А Двигуну отказали: с туберкулезом никак нельзя!
Выйдя из военкомата, не сразу разошлись, разговаривали очень откровенно.
Игорь был воодушевлен, но как-то нервно. Ему на следующее утро надо было уже находиться возле военкомата с вещами. Федор был, напротив, расстроен, подавлен даже: вот какая болезнь, никуда с ней не берут! Игорь утешал его.
Когда прощались на углу, Черняев сказал, что непременно погибнет, однако не боится, с радостью идет, потому что нет сейчас ничего важнее борьбы с фашизмом. Все остальное неважно, мол. И вдруг, после этих слов, он задумался, замолчал, а потом попросил:
– Федя, можно мне зайти к тебе сегодня вечером? Проститься, и вообще. Я тебе одну вещь передать хочу, мне это очень надо. С собой на фронт мне ее брать нельзя – там все может случиться. А она к немцам не должна попасть. Очень важно ее сохранить.
Федя с радостью согласился. Он Игорю завидовал – что взяли его, но и жалел: почему-то тоже поверил, что тот погибнет, что последний раз они встречаются.
Вечером Черняев пришел. Молодые люди пили чай из сушеной моркови и разговаривали. Не о войне, не о фронте – просто так, о себе, о собственной жизни, о главном в ней.
Черняев был на себя не похож – так открыт. Он рассказывал о себе откровенно, как можно только перед смертью. Сказал, что в четырнадцать лет сильно увлекся теорией аэродинамики. В 1931 году он попал на лекцию Циолковского в Физико-химическом обществе и с тех пор ни о чем другом не мог думать. Страшно жалел, что не решился подойти к ученому.
– Представляешь, мы ведь могли познакомиться… Я бы позже мог и в Калугу к нему съездить, и о своих идеях рассказать…
Двигун тоже о себе рассказал – о туберкулезе, который есть у них в семье, о недавней смерти матери. После ее похорон Федя особенно остро стал переживать, что его не берут в армию. Вот и сейчас: Игоря взяли, а его нет. Он считал, что, несмотря на болезнь, мог бы пользу на фронте принести. Тогда еще туберкулез у него не перешел в открытую форму, это случится немного позже – толчок даст пеший и голодный переход беженца из Ворска в Б. Ослабленный болезнью организм не выдержит таких испытаний.
А тогда Федя был очень расстроен отказом в военкомате, принимая его за недоверие к непролетарскому происхождению. Как тогда, когда его не приняли в комсомол. Болезнь свою он чувствовал еще не сильно. Они говорили, совсем забыв про туберкулез Федора.
Игорю пришлось подробно рассказывать о Циолковском: оказалось, что Федя про Циолковского даже не слышал и все, что говорил Игорь об аэродинамике, было для него внове. Черняев сказал, что, когда сослали, лишь в первый момент остро переживал невозможность из-за политического обвинения продолжать учебу в университете.
– А потом, ты знаешь, я решил, что буду как Константин Эдуардович. Ведь он самостоятельно учился! Самоучка, можно сказать! И я решил так же. Я очень много работал уже здесь, в Ворске. И ты знаешь, мне кажется, я чего-то достиг. Я нашел, как осуществить некоторые мечты Циолковского. Это реально, хотя ты вряд ли поверишь. Это можно осуществить в реальности! Если бы я мог показать ученым…
И вот тут Черняев достал из сумки тетрадь.
– Возможно, эта тетрадка изменит мир! – сказал он.
Он обращался с ней как с величайшей ценностью. Дал Федору в руки – посмотреть.
Федя в формулах ничего не понял, однако проникся их важностью. Он пообещал, что сохранит тетрадь и, как только это станет возможным, отвезет в Москву, покажет ученым, специалистам по аэродинамике.
Все это рассказал Василию Павловичу Летуновскому умирающий ворский беженец Федя Двигун июльским днем 1942 года. Во флигельке было не слишком жарко – солнце уже переместилось за пределы узенького окна, дверь, занавешенная от мух марлей, была распахнута – для воздуха. Однако лицо Феди было покрыто каплями пота, к концу рассказа пот стекал на подушку малыми ручейками. Василий Павлович вытирал ручейки сложенным вчетверо полотенцем.
– Возьмите… эту тетрадь, – говорил, задыхаясь, больной. – Сохраните ее… В память об Игоре. Отдайте потом ученым в Москву… там разберутся. Он говорил… очень важное открытие. Я ему верю. Он необыкновенный… был. Вряд ли он жив. Я чувствую. Скоро мы с ним встретимся… И я расскажу, что с тетрадью все в порядке. Что вы передадите…
Хоронили Федора Двигуна втроем: отец Рафаил, Летуновский и Ольга.
На кладбище было тихо, жарко, деревья пахли банными вениками. Июль уже перешел на вторую половину, и листья кленов да ясеней большими запыленными лопастями покачивались над головами, не уменьшая жары. После отпевания постояли молча возле могилки, выпили по рюмке за помин души, закусив испеченным Ольгой блином с лебедой, и отправились по домам.
Шла война. Другие смерти были еще впереди.
Глава 24
Третий сон Александра Павловича
Немного перекусив у Саши, пошли к Шуре – отметить Сашин приезд уже по-настоящему. По дороге обсудили привезенные из Ворска новости. Потом, правда, обсудили еще раз – уже втроем, вместе с Машей.
Сидели на кухне, ели приготовленные Машей к приезду мужа голубцы и обсуждали. Поскольку выпили по рюмочке-другой за Шурино возвращение, а приличного вина в Б. было не купить и поневоле приходилось пить водку, обсуждение шло бурно.
– Тут все одно к одному складывается, – гудел Александр Первый. Действие выпитого проявлялось на нем меньше, чем на других: сказывался опыт, полученный в молодости, когда он воевал в разведке. – И все ведет к тому, что кикимора (условимся так называть) ищет тетрадь, которую Игорь Черняев оставил Федору Двигуну. Мы не знаем, что в тетради. Может оказаться что угодно – от схемы укрытия клада до схемы создания водородной бомбы. Поскольку нам неизвестно, за какого рода ценностью идет охота, мы не представляем себе личность охотника. Но мы уже знаем круг, в котором следует искать! Преступник где-то здесь, недалеко от нас, среди наших знакомых. Наибольшее подозрение у меня вызывает общежитие.
– Как?! – воскликнула Маша. – При чем тут общежитие?!
А Александр Второй с горечью согласился:
– Меня это чрезвычайно расстраивает, ведь там наши коллеги и друзья. Но это так, общежитие подозрительно. – И отпил водки из своей наполовину пустой рюмки.
– Кстати, – продолжил он, закусив простым хлебом, – подозрительной мне кажется и Тамара Козодаева. Во-первых, в ее дворе Сковородникова заметила кикимору; во-вторых, Павлов говорит, что она уж больно сильно испугалась обыска…
– Может, и подозрительно, но ведь это не доказательства, – возразила Маша. – Софье Мефодьевне кикимора могла померещиться со страху, а второй аргумент вообще несостоятелен: обыска любой испугается…
– Это так, – кивнул Шура. – Но ведь надо учесть и то, что она ближайшая соседка Ольги. Она и Федора Двигуна видела, помнить его должна. Все на ее глазах происходило. А не знает якобы ничего. Чего-то она недоговаривает… Я вот и про зятя ее думаю в этой связи… Я, признаться, совсем мало Геннадия Ивановича знаю, хотя живем и работаем рядом столько лет… А почему он защищаться не стал? Он ведь, кажется, учился в аспирантуре?
– Ну, тут дело простое… – улыбнулся Александр Второй. – Не защищаются по разным причинам. Но в данном случае по самой простой. Не потянул наш Геннадий, вот и все дела. Это б и ничего, не один он такой. Можно и без степени работать. Плохо то, что он из-за этого переживает. Денег, говорит, не хватает. Он машину мечтает купить. Кстати, теща ему помогает, как может, – все для них делает, для его семьи… Геннадий Иванович, в общем, нормальный. Спокойный такой. Если ты его подозреваешь, то вряд ли.
Засиделись поздно. Соргины хотели оставить Александра Николаевича ночевать, Маша уже пошла было за бельем, чтобы постелить ему на диване в гостиной, но он оставаться не захотел.
– Я поеду домой на такси! – сказал Евлампиев. – Знаете ли вы, что теперь у нас в Б. можно вызвать такси? И приедет за вами прямо к вам домой в течение часа! Вот такое у нас теперь, говорят, удобство, стоит опробовать, верно ли это. У меня есть номер, сейчас и опробуем.
Такси приехало даже быстрее, чем ожидали, через полчаса.
Супруги вышли проводить Сашу. Луна была полная, ее свет мешался со светом фонаря возле дома Соргиных – фонарь казался слабым отражением луны. Световая дорожка лежала на сугробах.
Проводив друга, Шура с Машей вдвоем быстро помыли посуду и отправились спать.
Александр Первый сегодня устал, заснул быстро и спал крепко. Слабо отражались в глубине его сна лишь недавние события: шелест шин увезшей Александра Второго машины, световая дорожка на сугробах.
Как спокойно, как тихо вокруг! И будто бы он идет по следу уехавшей машины, по световой дорожке мимо сугробов. Вот ворота в общежитие – большое и неуклюжее деревянное здание погружено во тьму, ни одно окно не светится. Но как-то тревожно Александру Павловичу: что там, внутри, в этой кромешной темноте?
Он вглядывается в окна – глянцевая темнота да отсвет луны… И хочет уже Шура повернуть, вернуться домой, где так спокойно спать рядом с Машей, где шторы плотно задернуты, и свет лишь чуть-чуть проникает в спальню… И вдруг он услышал собачий лай. Лаяла совсем маленькая собака. «Белка, собака Безухина…» – узнал он. А вслед за собакой и кот замяукал, да так громко, с завываниями. «У Заболотского есть кот – Котяра», – всплыло в памяти. Звери кричали оттуда, из общежития. Там что-то случилось!..
Эта тревожная мысль разбудила Александра Павловича.
В спальне было тихо, темно. Совсем слабая полоска света пробивалась из-за задернутых штор.
Соргин осторожно, чтобы не разбудить жену, встал с кровати и босиком вышел в коридор. Там он надел прямо на пижаму старую куртку, в которой чистил снег, натянул шерстяную трикотажную шапку, связанную Машей, сунул босые ноги в полосатых пижамных брюках в ботинки и вышел на улицу.
Он шел по расчищенной дорожке, по световому лучу туда, к общежитию. Неуклюжее приземистое здание темнело на снегу. Глянцевая темнота за окнами, да отсветы луны.
Александр Павлович подошел к двери, подергал. Прасковья Ивановна обычно запирает на ночь на большой засов…
Да, заперто, внутрь не войти. И вдруг там, внутри, залаяла Белка. Тихо, потом громче. И Котяра подхватил, завыл. Совсем как в его сне, только наяву, звери звали на помощь. Потом послышался еще какой-то невнятный шум, звуки борьбы.
Соргин прислушался – похоже, это в квартире Пафнутьевых. Подошел к окну. Он натянул трикотажную шапочку на лицо, прикрыв его таким образом от стекол, спустил рукава куртки так, что они отчасти закрыли кисти, сжал кулаки, прижал локти к пояснице и по-солдатски кинулся телом на окно. На фронте ему приходилось такое проделывать. В результате броска он оказался в незнакомой комнате.
Глава 25
Короткое замыкание
В комнате было совершенно темно, но глаза Соргина уже освоились в темноте. Ящики письменного стола были выдвинуты, валялись какие-то бумаги. Два человека сцепились возле стола. В одном легко угадывался Геннадий Иванович Пафнутьев – полуголый, в трусах и майке. А второй была женщина – высокая, неуклюжая, с широкими плечами, в длинной юбке и в теплом платке.
Побеждала женщина. Она была в полумаске.
«Как в оперетте «Мистер Икс», – подумал Соргин.
Чувство юмора никогда не отказывало ему.
Обеими руками женщина вцепилась в волосы Пафнутьева и методично била его головой об стол. По всей вероятности, он был уже без сознания – руки безвольно обвисли, ноги подгибаются.
Соргин включился в битву мгновенно – кинулся на даму, оттолкнул ее от Пафнутьева. Как только «дама» отпустила его, Пафнутьев упал. Сама же она от толчка Соргина не упала (она была много крупнее Александра Первого), а побежала в коридор, к дверям.
Проследив ее движение, Соргин кинулся, однако, не за ней, а к Геннадию Ивановичу: тот лежал неподвижно, как мертвый. В коридоре уже слышался топот ног, хлопали двери. Вскоре квартира Пафнутьевых наполнилась народом, кое-кто светил фонариком, у других в руках была свеча. Поднялась суета. Сбежавшиеся соседи кричали на разные голоса.
– Что случилось?! Почему нет света?!
– Что с Геннадием?!
– Ему плохо! Это инфаркт!
– Включите же наконец свет!
– Позвоните в энергосбыт!
– Вызовите «Скорую»!
– Милицию надо вызывать!
Стало очень шумно и от фонариков светло. Громко лаяла Белка, переговаривались, шумели люди.
– Александр Павлович!! А вы как здесь оказались?!! – кто-то наконец узнал Соргина.
– Шура, что случилось? Почему ты здесь? – к нему подошел Безухин.
– Срочно вызывайте «Скорую» и милицию! – ответил всем Александр Первый.
Софья Мефодьевна Сковородникова, очень испуганная, тоже протиснулась к нему. От волнения и страха она не могла вымолвить ни слова. Она ничего не понимала.
– Все будет хорошо. Утром позвоните Маше! – услышала она.
Пока Пафнутьева осматривал врач, приехала и милиция. Командовал дежурным расчетом из двух человек сержант Бескоровайный.
Первым допросили Соргина.
– Мне не спалось, и я вышел на воздух, прогуляться возле дома, – начал он. – Когда дошел до общежития, услышал шум: лай собаки и шум борьбы. Я решил, что это ограбление и, разбив окно, проник в помещение. Неизвестное лицо (женщина или, возможно, мужчина в юбке) избивало Пафнутьева. Пафнутьева я узнал, а его противника (или противницу) – нет. Когда я оттолкнул «женщину» от потерпевшего, она убежала.
– Куда она убежала? – спросил Бескоровайный.
Он был расстроен: дремал бы сейчас в «дежурке», а тут вон что – самого Александра Первого придется, видно, задерживать! И как начальство на это посмотрит? Тот же майор Павлов с ним в друзьях…
– В коридор, в сторону входной двери.
– Но ведь дверь на ночь была заперта?
– Насчет квартирной двери не знаю, – ответил Соргин, – поскольку заперта была коридорная дверь, я проник через окно.
– Как же проникла в помещение та женщина?
– В квартиру ее мог пустить сам Пафнутьев… Или она могла открыть дверь – надо проверить замок.
– Это мы сами знаем! Проверяют уже! – недовольно ответил Бескоровайный. А сам подумал: «Что ей замки – кикимора это, к гадалке не ходи, – она при любом замке пролезет! Кто ж ее найдет!»
Бескоровайный допросил и остальных. Женщину никто не видел. Когда услышали шум и прибежали, Пафнутьев лежал без сознания, а Соргин измерял ему пульс.
Неожиданную инициативу проявила Прасковья Ивановна.
– Вера-то с дочкой в Грибановке ночует! – пояснила она, хотя Бескоровайный не спрашивал. – И Гена с ними поехал – у брата евонного день рожденья. А как он дома оказался, чего вернулся – неизвестно! Я в одиннадцать часов дверь коридорную засовом заложила. Значит, он раньше вернулся!
– А почему света нет в общежитии? – спросил Бескоровайный.
Никто не знал.
– Видимо, произошло короткое замыкание, – ответил за всех Безухин. – Это надо выяснить – что с проводкой, не смотрели еще. Когда раздался шум, я побежал, свет включить, конечно, пытался, но электричества не было. А что там с проводкой или с пробками – надо разбираться теперь.
– Ни в одной квартире света нет?
– Да-да, ни у кого нет света! Там Заболотский уже полез, пробки смотрит в коридоре, – зашумели все.
В это время зажегся свет.
– Пробки вылетели! – объявил Заболотский, появившись в дверях.
Бескоровайный вновь обратился к Соргину:
– Извините, Александр Павлович, я должен вас задержать, – буркнул он, глядя в сторону. – До утра, по крайней мере. А там майор Павлов разберется.
Соргин молча протянул руки, чтобы на них надели наручники.
Глава 26
Хмурое утро, или Обстоятельства проясняются
Бескоровайный не стал беспокоить Павлова ночью, однако, после раздумий, все же разбудил его рано утром, еще шести не было. Телефонным звонком. Доложил о случившемся.
Майор сразу же начал действовать. Прежде чем допрашивать задержанного, он отправился в общежитие.
Возле двери в коридор он увидел Веру Пафнутьеву. Заспанная Прасковья Ивановна открывала ей. Пафнутьева только что вернулась из Грибановки. Ей сообщили о беде, произошедшей с мужем, и тот самый брат, день рождения которого сегодня собирались отмечать, привез ее на машине.
Дверь в квартиру была опечатана. Майор сам снял печать, предварительно ее хорошо осмотрев. Все было в порядке. Они вошли вместе.
Поскольку еще не рассвело, Вера сразу включила свет, электричество работало.
При ярком свете стало видно, что глаза у женщины заплаканные. Она рассказала, что отправились они на день рожденья вчера днем всей семьей и собирались там заночевать.
– Почему же муж оказался ночью дома? – спросил Павлов.
– Он вспомнил, что мог оставить включенным утюг, и вернулся. Уже поздно уехал, последним автобусом. То есть домой должен был прийти пол-одиннадцатого. Назад, конечно, ехать было уже поздно. Он намеревался утром вернуться в Грибановку.
– Кто знал о том, что квартира будет ночью без жильцов? вы кому-нибудь говорили об отъезде?
– Да все знали! Какой тут секрет? И я говорила, что в Грибановку едем, и Гена не скрывал, что брату сорок лет… В общежитии все знали! Видели многие, как мы выходили – с подарками, с вещами.
– Пропало ли что-либо у вас в квартире? Проверьте, пожалуйста!
Вера долго рылась в комоде, прикрывая его содержимое от милиционера.
– Нет, не пропало. Деньги здесь лежали, они целы.
– Было ли в квартире еще что-либо ценное?
Женщина пожала плечами.
– Нет, ценного больше ничего не было. Золотое колечко есть, так оно у меня на руке. Цепочка – тоже на мне, мы ж на день рожденья ехали, я все лучшее надела.
Павлов обратил внимание, что разорен только письменный стол: вещи в шкафах никто не трогал, а стол был разворочен, бумаги валялись на полу.
– Что ваш муж держал в письменном столе?
Вера смутилась, тень надвинулась на ее лицо. Но она быстро справилась с собой:
– Он же преподаватель… Там, конечно, и конспекты были, и списки студентов, и диссертация его… Он диссертацию писал.
Павлов задумался. У Пафнутьева он тоже учился. Так, ничего особенного. Скорее, слабый преподаватель. Случалось, не мог решить задачки, которые не представляли большой сложности для способных студентов – например, для Павлова. При этом незлой. Оценки завышал, двоек не ставил, поэтому студенты относились к нему в целом хорошо. Однако вряд ли его диссертация так ценна, чтобы грабеж из-за нее устраивать… Соргину она уж точно не нужна.
Майор усмехнулся.
– Вера Петровна, – сказал он, – посмотрите хорошо и не спеша, что у вас пропало. Может быть, обнаружите какую-то пропажу или вообще нечто особенное. Я пока, если вы не против, замок ваш хорошо осмотрю и с другими жильцами поговорю.
Замок, конечно, был самый простой и свидетельствовал о том, что его открывали отмычкой. Впрочем, то же самое ему и Бескоровайный говорил, только у того сомнения были – может, это не сейчас, давно неподходящим ключом открывали. Нет, свежие царапины.
«Уже нестыковка, – подумал майор. – Соргин влез в окно, разбив стекло. Так он сам утверждает, и это подтверждено фактами. Кто же незаконно проник в дверь?»
Было еще очень рано. Будить жильцов Павлову не хотелось. Он решил побеседовать с Прасковьей Ивановной – она только что дверь им открывала, вряд ли заснула опять – вон полоска света под дверью, электричество включено.
Прасковья Ивановна действительно больше не ложилась. В байковом халате и теплой фуфайке (в комнате было прохладно) она сидела возле стола, задумчиво глядя в окно. Увидев Павлова, нисколько не удивилась.
– Входи, садись. А я вот сижу жду, когда ж ты ко мне зайдешь.
– Почему ждете? Есть что сказать?
– Ну, смотря что ты спрашивать будешь. Что-то и знаю, может.
– Хорошо. – Майор достал бумаги, начал записывать. – Знали ли вы, что Пафнутьевы всей семьей будут ночевать в Грибановке?
– Знала, конечно. Вера рассказывала, что на день рожденья к брату евонному едут и заночуют тама.
– К евонному – это Геннадия брату?
– Ну да, хозяйскому, значит. К брату хозяина. У его Николаем брата зовут, в Грибановке живет…
– Достаточно о брате. Кроме вас, кто знал об отъезде семьи?
– Да все знали. Вера еще дня за три говорила, что дочка школу один день пропустит, сокрушалась. А не ехать – нельзя. Круглая дата, сорок лет брату исполняется. Веру и помочь просили с готовкой. И…
– Ну хорошо, хорошо… Достаточно. А видели ли вы, когда Геннадий Пафнутьев вернулся вечером?
– Нет, этого не видела… Как он проскочил?.. Я, наверное, телевизор смотрела, вчера кино было хорошее, вот и не услышала. Но закрыла я дверь ровно в одиннадцать. Наши все дома были. Значит, он до одиннадцати еще вернулся.
Прасковья Ивановна несколько десятилетий проработала в институте уборщицей. Убирала и в этом общежитии, еще когда оно было студенческим, сразу после войны. В те годы и закрепилась за ней обязанность закладывать дверь на ночь огромным, во всю дверь, дубовым засовом. Выйдя на пенсию, она по собственному желанию сохранила за собой эту обязанность. Жильцы с закрытой на засов дверью охотно смирились, никого это не смущало. Комната Прасковьи Ивановны располагалась при входе. Если кто приходил позже одиннадцати, стучали ей в окно, будили. Да и днем Прасковья Ивановна, когда не смотрела телевизор, смотрела в окно – кто вошел, кто вышел. Кажется, окно ей нравилось больше телевизора: это была живая жизнь. Она знала обо всех передвижениях жильцов – кто, с кем, когда и где.
– А свет когда погас? Электричество во сколько выключили?
– Этого не знаю. Я в начале двенадцатого ложилась, свет был. Телевизор работал. Я выключила и легла.
– А проснулись от чего?
– Ночью безухинская Белка залаяла. Ну, это ничего, она иногда лает, не так часто. Федора говорит: «На кота Заболотского». Кот где, а собака где… Чего ей на него лаять? А тут тем более наоборот: вначале Белка залаяла, а потом Котяра заорал… Потом слышу: стекло зазвенело, закричали… Я встала, а света нету! Пока свечку зажгла, пока дошла… Там уже все собралися. Окно разбито. Гена лежит как мертвый, а Александр Павлович рядом сидит, пульс ему щупает. Все другие подойти боятся, не понимают, что произошло – стоят, смотрят.
– Прасковья Ивановна, а не заметили вы: все жильцы собрались там у Пафнутьевых? Все прибежали на шум или отсутствовал кто-то?
– Все пришли! Подожди, сейчас вспомню лучше. Безухин был, и мать потом подошла, Заболотский, Сковородникова, Родионовы оба были, Виталик, шофер, и жена подошла, Акиньшин был, со мной рядом стоял, Рыбкины все были, и дети прибежали даже, тоже в дверях стояли, Валя-библиотекарь была с мужем… Да, все были. У нас тут одиннадцать квартир всего.
– А дверь коридорную когда открыли?
– Ну, когда только шум послышался, дверь закрыта была. Я сразу посмотрела, как вышла в коридор, у меня ж свеча в руках: дверь закрыта. Что там за шум, думаю? Открыли сразу после того, когда «Скорая», а после нее сразу милиция приехала. А когда увезли Гену и милиционеры тоже уехали, наши разошлись все по квартирам, я опять закрыла. И вот только сейчас открыла тебе с Верой.
– Спасибо! – сказал Павлов и стал собирать свои бумаги.
Шел уже девятый час утра. Он заторопился: нужно было еще раз поговорить с Пафнутьевой.
«Не ушла ли? – подумал Павлов. – Она ж сейчас в больницу побежит».
Но женщина была еще дома. Она успела немного прибрать, бумаги на полу не валялись.
– Обнаружили какую-нибудь пропажу? – спросил майор.
– Нет, обнаружила находку! – вид у нее был встревоженный. – Не стала даже трогать до вашего прихода. Посмотрите сами!
Вера повела его в коридорчик и распахнула дверь в туалет. Помещение было небольшое: унитаз, железная раковина с краном, маленькая тумбочка в углу. На трубе висит половая тряпка, за унитазом стоит ведро. На тумбочке тоже какая-то тряпка валяется, всю тумбочку прикрывает…
Павлов вопросительно посмотрел на Пафнутьеву.
– Вот это! – она указала на тумбочку. – Это юбка какая-то. Но не наша, у нас такой не было!
Майор внутренне ахнул. Это была настоящая удача!
Надев перчатки, он аккуратно расправил юбку. Сильно поношенная длинная суконная юбка, в каких часто ходят старухи в Б.
– Вы раньше видели когда-нибудь эту юбку? – спросил он.
Вера замялась:
– Не знаю, конечно… Но вот что я думаю: у нас тут смешное приключение было под Новый год. Виктор Безухин постирал юбку матери – а Федоре Маркеловне за девяносто уже, юбка – название одно, ничего хорошего… Повесил во дворе, а она пропала. Снял кто-то, пьяница какая-то, мы так считали. Смеялись: кому ж такая юбка нужна-то! Может, и не та, но похожая была.
Майор взглянул на часы.
– Вера Петровна, а нельзя ли позвать Федору Маркеловну, да и Виктора Игнатьевича тоже (Безухина майор знал, тот в свое время ему немецкий преподавал). Пусть они посмотрят – может, узнают юбку.
Безухин с матерью пришли быстро. Оба были очень удивлены находкой. Старуха заволновалась.
– Моя это юбка! – восклицала она. – Вон и подол подшит зеленой ниткой, это я так подшивала, черных не было. Только она мне теперя не нужна, после пьяницы этой я ее не надену! Может, она заразная! Ее теперя сжечь надо в печке! А мне сын новую купит.
– Куплю, куплю, – соглашался Безухин. – Ты только не волнуйся, мать!
– Мы ее сами сожжем, Федора Маркелова, – согласился Павлов. – Только попозже. А пока она у нас будет как вещественное доказательство проходить.
Майор был очень доволен: ну вот и продвинулось такое сложное дело!
Глава 27
Майор проявляет осторожность
Когда Павлов подошел к своему отделению, его там уже ожидали жена Соргина Мария Борисовна и Евлампиев, а также с ними почему-то была молодая преподавательница с литфака Софья Мефодьевна Сковородникова.
Марии Борисовне об аресте мужа сообщила Сковородникова.
В эту ночь Софья Мефодьевна почти не спала. Все думала: звонить Марии Борисовне ночью или дождаться утра. Александр Первый сказал «позвоните утром», то есть нужно было дождаться девяти или хотя бы восьми…
Она позвонила в шесть. Оказалось, Мария Борисовна уже не спала и очень волновалась: куда же Шура пошел так рано? И записки никакой не оставил… Сонин рассказ (Сковородникова прибежала тотчас же) ее отнюдь не успокоил. Она стала звонить Евлампиеву, подняв с постели и его. Тот решил, что нужно сейчас же идти к Павлову. А Софья Мефодьевна увязалась с ними.
– Все, все в порядке! – воскликнул майор, едва увидев эту группу (они сидели на стульях в коридорчике перед его кабинетом). – Сейчас будем оформлять освобождение! – обращался он, конечно, главным образом к Евлампиеву.
Александра Первого привели по его приказу минут через десять. Александр Второй тотчас начал шутить по поводу костюма задержанного – полосатая ночная пижама.
– Симпатичный костюмчик ты выбрал для прогулки! Видно, спать к Пафнутьеву шел?
– Это мне здесь выдали, – с серьезным видом ответил Шура, – здесь такая форма, в полосочку, это всем известно.
– Материя только тонковата! Наверное, хорошо в обезьяннике топят?
– Сашка, хватит издеваться, он же и впрямь замерз! С четырех часов сидел! Это ж почти пять часов на холоде в легкой пижамке! – прервала Маша. – Шура, на, надевай, я захватила тебе свитер!
Все вытаращили на нее глаза.
– Маша, нет слов! Вот это предусмотрительность! – воскликнул Шура. – Но лучше бы ты захватила мне какие-нибудь штаны! Наверх у меня имеется куртка, а вот штанов нет.
– Что-то вы сильно развеселились, – прервал майор Павлов. – Еще документы не оформлены!
– На печального и вошь лезет, так что грустить вредно! – бодро ответил ему «зэк» в полосатых штанах.
Принесенный женой свитер он уже натянул на себя, а свою старую куртку повесил на специальную вешалку в углу – там и другие верхнюю одежду разместили. Стулья пришлось внести в кабинет из коридорчика, в кабинете на всех не хватило.