— Да.

— Вы готовы совершить убийство?

— Да.

— Совершить вредительство, которое будет стоить жизни сотням ни в чем не повинных людей?

— Да.

— Изменить родине и служить иностранным державам?

— Да.

— Вы готовы обманывать, совершать подлоги, шантажировать, растлевать детские умы, распространять наркотики, способствовать проституции, разносить венерические болезни — делать все, что могло бы деморализовать население и ослабить могущество партии?

— Да.

— Если, например, для наших целей потребуется плеснуть серной кислотой в лицо ребенку — вы готовы это сделать?

— Да.

— Вы готовы подвергнуться полному превращению и до конца дней быть официантом или портовым рабочим?

— Да.

— Вы готовы покончить с собой по нашему приказу?

— Да.

Собеседование шло по той же накатанной колее, и удивление Джулии сменилось негодованием. Она узнала перечень вопросов: это был список преступлений, которые, по словам О’Брайена, адепты правды были бы только счастливы совершить во имя своего божества. Ей было обещано, что когда-нибудь она услышит из первых уст, как один из участников Братства сознается в своих преступлениях; стало быть, момент истины уже наступил? Как же может Уинстон так бездумно признаваться в этих ужасах? И как ему пришло в голову давать ответы за нее тоже? Не много ли он на себя берет: утверждать, согласится она или откажется плеснуть кислотой в детское лицо?! И еще: зачем О’Брайен ломает комедию — делает вид, будто принимает ответы Уинстона всерьез, хотя тот не способен выполнить даже самую пустяковую из этих задач? О шпионаже и говорить не приходится, но смешно думать, что такой, как он, сумеет устроиться портовым рабочим. Он ведь клерк до мозга костей, даже от крыс шарахается. Не может ничего сам достать на черном рынке! Убийство, шантаж, суицид — да он ни малейшего представления не имеет, чтó эти слова значат на самом деле. Только сейчас ей пришло в голову, что мыслепреступление не имеет ничего общего с преступлением. Это даже не подготовка к реальному преступлению.

И поэтому он заслуживает гибели? Если так, нужно казнить и шестилетнего мальчугана, который заявляет, что хочет стать пиратом. Вся эта сцена и впрямь отдавала детством — зловещим, в духе Мейми Фэй. Джулии вспомнился кошмарный стишок, обожаемый Уинстоном: «Вот зажгу я пару свеч — ты в постельку можешь лечь. Вот возьму я острый меч — и головка твоя с плеч».

Пока эти мысли крутились у нее в уме, взгляд О’Брайена как бы невзначай скользнул в ее сторону. Она вовремя опомнилась и услышала следующий вопрос:

— Готовы ли вы — оба — расстаться и больше никогда не видеть друг друга?

Она вскочила и, вытянувшись как струна, отрезала:

— Нет!

Прав был Уикс: на это слово, одно-единственное, Уинстон отозвался досадливой гримасой. Но при виде лица Джулии он отыграл назад, и в его взгляде промелькнуло какое-то чувство. Только теперь до нее дошло, какую роль отвели ей в этой комедии. В мечтах Уинстона его женщина соглашалась на любую крайность, если он того желал. Ради него она должна была принять любую смерть и пойти на любое преступление, даже не имея на то ни одного собственного мотива. Обречь на гибель сотни людей? Сжечь детское лицо? Ради него — не раздумывая.

Но бросить Уинстона Смита — нет уж, это чрезмерная жертва! Именно такую сцену она сейчас разыграла.

Теперь сомнения одолевали Уинстона. Он — беспощадный террорист, это так… Но в то же время — страстный любовник, разве нет? И не будет ли он выглядеть трусом, если согласится бросить Джулию после того, как она пошла наперекор О’Брайену? Его лицо исказила невыносимая мука.

В конце концов он выплюнул: «Нет» — и со страхом оглянулся на О’Брайена.

О’Брайен рассудительно покивал:

— Хорошо, что вы сказали. Нам необходимо знать все. — Тут он повернулся к Джулии. — Вы понимаете, что, если даже он уцелеет, он может стать совсем другим человеком? Допустим, нам придется изменить его совершенно. Лицо, движения, форма рук, цвет волос… даже голос будет другой. И вы сама, возможно, подвергнетесь такому же превращению. Наши хирурги умеют изменить человека до неузнаваемости. Иногда это необходимо. Иногда мы даже ампутируем конечность.

Джулия раскрыла рот, чтобы спросить, с какой же целью проводятся такие ампутации, но вспомнила, что должна помалкивать, и прикусила язык. О’Брайен кивнул, как будто она уже согласилась на его условия, и сказал:

— Хорошо. Об этом мы условились.

Теперь атмосфера слегка разрядилась. Мартина отослали из комнаты. О’Брайен раздал сигареты. Джулия закурила, и на нее нахлынула усталость. Порученную ей роль она исполнила и вскоре будет отпущена. Может быть, Уинстона вот-вот арестуют и этот недостойный фарс завершится. Пока она боролась с дремотой, в голове что-то свербело, какая-то мелочь: уж больно гладко, как по нотам, разыгрывались и фрагменты этого спектакля, и взаимодействие О’Брайена и Мартина. Все это было неспроста, но от изнеможения она плохо соображала.

Тем временем О’Брайен мерил шагами комнату, засунув одну руку в карман черного комбинезона и жестикулируя другой — с сигаретой.

— Вы понимаете, — сказал он, — что будете сражаться во тьме? Все время во тьме. Будете получать приказы и выполнять их, не зная для чего. Позже я пошлю вам книгу, из которой вы уясните истинную природу нашего общества и ту стратегию, при помощи которой мы должны его разрушить. Когда прочтете книгу, станете полноправными членами Братства. Но все, кроме общих целей нашей борьбы и конкретных рабочих заданий, будет от вас скрыто. Я говорю вам, что Братство существует, но не могу сказать, насчитывает оно сто членов или десять миллионов. По вашим личным связям вы не определите даже, наберется ли в нем десяток человек. В контакте с вами будут находиться трое или четверо; если кто-то из них исчезнет, на смену появятся новые. Поскольку здесь — ваша первая связь, она сохранится. Если вы получили приказ, знайте, что он исходит от меня. Если вы нам понадобитесь, найдем вас через Мартина. Когда вас схватят, вы сознаетесь. Это неизбежно. Но, помимо собственных акций, сознаваться вам будет почти не в чем…

Джулия в панике очнулась и поняла, что клевала носом. О’Брайен находился в другом конце гостиной, а Уинстон, затаив дыхание, теперь подался вперед. Сонливость ее, к счастью, осталась незамеченной. Пальцы по-прежнему сжимали сигарету, да и столбик пепла вырос не сильно. По всей вероятности, отключилась она лишь на считаные секунды.

Но кое-что все же изменилось, и очень существенно: до нее дошло, почему ее терзали сомнения. Этот срежиссированный спектакль слишком уж походил на тот, что был разыгран при первом ее появлении в этой комнате. Если О’Брайен со всей очевидностью исходит сейчас из фантазий Уинстона Смита — тайное общество смельчаков, их поэтичная обреченность, — тогда что мешало ему с такой же очевидностью исходить из фантазий Джулии? Ведь что он тут ей пел? Что звание «Герой социалистической семьи» — свидетельство не трусости, но храбрости; что ей, в силу ее выдающихся качеств, самой судьбой предназначено членство во внутренней партии; что ее сексуальные похождения — это не слабость, а знак превосходства над стадом. Он даже назвал ее не как-нибудь, а шлюхой — Джулия и сама частенько именовала себя этим словом, с удовольствием примеряя его как отличительный знак возбуждающего стыда.

— В конце, когда вас схватят, — высокопарно вещал О’Брайен, — помощи не ждите. Мы никогда не помогаем нашим. Самое большее — если необходимо обеспечить чье-то молчание — нам иногда удается переправить в камеру бритвенное лезвие. Вы должны привыкнуть к жизни без результатов и без надежды. Какое-то время вы будете работать, вас схватят, вы сознаетесь, после чего умрете. Других результатов вам не увидеть. О том, что при нашей жизни наступят заметные перемены, думать не приходится. Мы покойники.

Тут Джулия подумала, что сейчас даже Уинстон, скорее всего, почует неладное. «Мы покойники»: это ведь его, Уинстона, излюбленное присловье. Должен же он понимать, что О’Брайен все время держал его под колпаком, а теперь, по сути, передразнивает. Еще один миг — и Уинстон начнет озираться, видя тюремщиков на месте друзей.

Однако ничего похожего не произошло; точно так же, как в свое время ничего похожего не произошло в спектакле, разыгранном для Джулии. Нет, понятно, что она тогда жутко перепугалась. Но ведь и обольщалась? Она вспомнила, как на полном серьезе спросила: «Что есть ненависть?» — и потом ловила каждое слово из ответа О’Брайена. Вообще говоря, в течение минувших недель она пыталась обучиться ненависти. Эту обязанность она приняла близко к сердцу, как будто ее духовное развитие целиком направлялось минилюбом.

Теперь-то она видела, что все это фарс. Никому и дела нет, что она чувствует, что думает и что собой представляет. Точно так же, как никому не было дела до ее злосекса и покупок на черном рынке. Для этих людей ни один из ее поступков ничего не значил. Проникнись она хоть всеми постулатами ангсоца, выполняй хоть все его заповеди, да хоть работай на минилюб — а все равно, когда им понадобится, ее убьют, как убили Маргарет, как убили Эсси; как обрекли на смерть Гербера — не за криминал, а лишь потому, что изоспецов тогда назначили козлами отпущения. Эх, как же получилось, что ее с такой легкостью заставили стереть из памяти весь житейский опыт?

Уинстон по-прежнему зачарованно и упоенно внимал О’Брайену: тот ему скармливал его же фразы. «Подлинная наша жизнь — в будущем. В нее мы войдем горсткой праха… быть может, через тысячу лет… против нас — полиция мыслей, иного пути у нас нет». Изобразив такое же сосредоточенное внимание, Джулия думала: «Это ни на что не влияет. Никому нет дела, кто я есть. Я ни на что не влияю». Она даже забыла, что в пальцах у нее сигарета. Впервые за долгие месяцы она ощущала здравомыслие, которое оказалось невыносимым. Она убила Уинстона. Она убивала его на протяжении всего времени, когда он пытался ее любить. Ее тоже убьют — в час, когда она меньше всего будет этого ожидать. Все это она в глубине души давно понимала — но понимать отказывалась. Другой жизни взяться было неоткуда.

Наконец, вновь посмотрев на часы, О’Брайен сказал Джулии:

— Вам, товарищ, уже пора. Подождите. Графин наполовину не выпит.

Он наполнил бокалы и поднял свой.

— Итак, за что теперь? — обратился он к Уинстону. — За посрамление полиции мыслей? За смерть Старшего Брата? За человечность? За будущее?

Немного подумав, Уинстон сказал осипшим от волнения голосом:

— За прошлое.

О’Брайен со значением покивал:

— Прошлое важнее.

Джулия больше не могла этого выносить. Она осушила бокал, а когда поднялась, О’Брайен дал ей знак остановиться и протянул какую-то таблетку.

— Нельзя, чтобы от вас пахло вином, — объяснил он. — Лифтеры весьма наблюдательны.

Она молча взяла таблетку и вышла, держа ее в ладони, а сама благодарила судьбу за то, что он не потребовал от нее проглотить это снадобье у него на глазах. Затворив за собой дверь, она сразу же опустила руку в карман и раздробила таблетку в складке ткани. Вряд ли это был яд, но здесь она ничему не доверяла.

Ее дожидался лифт. У открытых дверей стоял Мартин с непроницаемо-всеведущим лицом. Сколько раз он был свидетелем такого ритуала? Сколько Уинстонов лучилось благодарностью, выслушивая ложь О’Брайена? Сколько женщин исполняло отведенную Джулии роль и где они теперь, эти женщины?

На улице ее встретил закат. В этом внутрипартийном районе тысяча целехоньких окон светилась тысячей огней. В доме напротив бросалось в глаза окно с изумрудными бархатными шторами, аккуратно перетянутыми золотыми шнурами. Дальше открывалась просторная комната, где над поблескивающим пианино горел мягкий, теплый свет. Два бледно-голубых кресла по бокам от инструмента словно ожидали фортепианной мелодии, а развешенные по стенам полки были сплошь заставлены книгами в тканевых переплетах. Даже на потолке красовался лепной цветочный узор, а пианино стояло на прекрасном ковре — на своем, отдельном. Но что самое удивительное: в комнате не было ни души. Вся эта красота пропадала почем зря. На пианино без толку струился электрический свет — свет, где-то произведенный чьим-то трудом. Так и виделось, как часы незнакомой жизни без малейшей пользы изливаются на онемевшее пианино.

16

Шли дни; Джулия больше не видела Уинстона. Уже началась Неделя ненависти; каждый час бодрствования был занят — люди ходили строем, выкрикивали речевки, пели, жгли, громили. Теперь она жила на улицах, а улицы превратились в безумие. Ею владело чувство, которое нельзя было назвать ненавистью, но оно объединяло ее со всеми, заставляло ощущать себя многоликой, богоподобной. Толпа, можно было подумать, восстала и возопила против неправедного обращения с Джулией; люди, можно было подумать, неистовствовали и били окна в отчаянии от предстоящей казни Смита.

Потом Неделя ненависти миновала, не оставив по себе никаких следов, кроме разве что смены имени врага.

Это произошло в разгар великого Митинга ненависти, который стал венцом торжеств длиной в целую неделю: на него вышли все без исключения лондонцы, которые заполонили несколько главных площадей и разнузданным ревом сопровождали выступления, следовавшие одно за другим. Каждый год в давке погибало человек десять-двенадцать; все газеты усматривали здесь свидетельство народного энтузиазма. Джулия решила пересидеть эту горячку и затаилась в развалинах фестивальной платформы на колесах, задремывая возле механизма, который своими руками чинила в начале недели. Она приняла одну из трех оставшихся таблеток Океании; окружающие вопли превратились в море, по которому она дрейфовала в надежде хоть где-нибудь отоспаться. После наступления темноты она проснулась, но не сразу и, еще сонная, вылезла из своего укрытия на улицу, где народные бригады торопливо расклеивали плакаты «Остазия: вечный враг» поверх вездесущих изображений евразийского солдата, оставшихся с прошлой недели. Спотыкаясь, она побрела к ближайшему телекрану и вскоре извлекла нужные сведения. Евразия, которая еще вчера была нашим вечным врагом, теперь звалась нашим доблестным союзником — всегдашним доблестным союзником. А Остазия всегда была злодейской державой, стремившейся искоренить наш образ жизни.

На Джулию это никак не действовало и означало только одно: в ближайшее время Уинстона она не увидит. В отделе документации служащие сутками трудились не покладая рук, меняя «Евразию» на «Остазию» и наоборот. Корректировке подлежала каждая книга, каждая газета, каждая телепередача и даже архивные письма давно почивших деятелей революции. К этой кампании подключили и Парсонса с Амплфортом. Впервые за долгие месяцы у Джулии появилось свободное время.

В то воскресенье она решила этим воспользоваться и записалась на однодневную загородную прогулку, организованную Молодежным антиполовым союзом. Ей захотелось поиграть в свою прежнюю жизнь: нескладно подпевать патриотическим гимнам и смеяться пустым шуткам; вновь стать такой, какой она давно уже не была. Мероприятие началось с обычного уличного митинга, на котором молодые активисты и закоренелые фанатики по очереди передавали друг другу мегафон. Остальные, прислонясь к автобусам, подавляли зевки, а тем временем фанатики один за другим разглагольствовали о новых методах хирургии, которые позволяли лишать человека способности к сексуальным контактам, с отвращением поносили разные виды «гадостной слизи», исторгаемой организмом, и восхваляли Истинное Вегетарианство, требующее не только отказаться от мясного, но и уничтожить всех животных за их непристойные повадки. Сегодня для Истинных Вегетарианцев наступил праздник: во время Недели ненависти был принят новый указ, запрещающий содержание домашних животных, или, как говорилось в тексте указа, «паразитических тварей». Некоторые из присутствующих лишились кто кошек, кто собак; многие другие давали немыслимые взятки, чтобы сохранить своих питомцев. В женском 21-м не было отбоя от желающих зарегистрировать Комиссара и Тигра как занятых в службе по борьбе с грызунами-вредителями, а также позолотить нужные ручки, но, так или иначе, кошек теперь нельзя было выпускать на улицу: их запросто убивали, чтобы получать вознаграждение за каждый сданный хвост. Среди слушателей находились такие, которые ерзали и стискивали зубы. Тем не менее в паузах на долю каждого выступающего приходились бурные аплодисменты и крики «Верно! Верно!».

По ходу этих речей у Джулии было время отметить, что в толпе нет никого из ее давних знакомых, кроме разве что Вики, которая припозднилась вместе с шумной компанией вестминстерских девушек — помощниц и секретарш из центрального комитета и палаты депутатов. Те если кого и поддерживали, то исключительно своих: каждую, к которой переходил мегафон, встречали визгом и бурей оваций. На фоне этой компании Вики казалась изможденной и встревоженной; Джулия хотела к ней подойти, но передумала.

Наконец водители стали сигналить, и все участники, подхватив свои корзины для пикника, благодарно потянулись к автобусам. Джулия вошла в один, а Вики с вестминстерскими подружками — в другой. В поездке Джулию укачало, к горлу подступила тошнота, которая донимала ее уже не одну неделю. Сидя у открытого окна, она подставила лоб под струю воздуха и сделала вид, что дремлет, а сама то и дело сглатывала обильную слюну. Пыталась прикинуть, не беременна ли она, но мысли упрямо возвращались к О’Брайену и Смиту. В последнее время ей не раз вспоминалась разыгранная О’Брайеном сцена — сплошная фальшь, сдобренная мужским гламуром. Такие усилия — и все ради того, чтобы один-единственный заранее приговоренный оказался виновным настолько, что дальше некуда. Уж конечно, О’Брайен не так прост, чтобы заподозрить в Уинстоне Смите угрозу государственному строю, да в минилюбе никто бы и не принял такой бред за чистую монету. Нет, там определенно знали про готовящийся обман и продолжали эти жестокие игры, чтобы… чтобы что?..

Но она бы не стала утверждать, что ничего не понимает. Речь о том же инстинкте, который заставил ее подтолкнуть Тома Парсонса к призыву «Долой Старшего Брата!» и склонить беднягу Амплфорта к сексу. Когда правила игры определены, каждая сторона во что бы то ни стало стремится победить. В самом деле: когда заберут и Смита, и Парсонса, и Амплфорта, что ждет ее дальше, кроме таких же ночей с такими же обреченными мужчинами, которые будут действовать по ее указке, а затем подвергнутся — уж кто за что — пыткам и смертной казни? А в финале и ее постигнет та же участь, ведь теперь она твердо знала, что все посулы О’Брайена — сплошное вранье. Можно, конечно, выгадать для себя несколько месяцев, а то и лет неприкосновенности, если обречь на смерть десятки других. Но потом — так и так смерть.

Когда автобус наконец остановился, Джулия, отчаянно благодарная, поплелась к выходу, мечтая только глотнуть свежего воздуха, стоя на твердой земле. Вначале ее подташнивало при каждом шаге, и она, изображая интерес к бабочкам, отстала от группы. К ней привязалась Пегги, ее напарница по раздаче листовок, и завела какую-то нескончаемую историю о потерянной книжечке талонов, которую вернул ей человек, знакомый, как оказалось, с ее двоюродным братом. Джулия не сразу сообразила, куда их привезли. Это была та самая тропа, по которой она шагала к лесной прогалине вместе с Лу; это место Уинстон прозвал Золотой страной.

Тут инструктор группы объявил привал. Как нередко бывало, из-за всех затянувшихся речей они припозднились, отчего саму прогулку теперь приходилось сократить. Те, кто не относился к числу ораторов, стали ворчать. Нет, если бы, мол, речи действительно были наполнены партсмыслом, тогда конечно… и теперь они искали повод ткнуть носом каждого оратора в ту или иную идеологическую ошибку. Подслушав эти пересуды, ораторы стали нашептывать друзьям, что в основе такого критиканства лежит плохомыслие. Все с подозрением косились друг на друга; атмосфера отдавала гнильцой. И что совсем уж обидно, весь пикник, как оказалось, состоял из продуктов третьей категории. Бутерброды с сыром были черствыми, но это еще куда ни шло: так называемый яблочный сок фабрики «СоцЗдор» близко не стоял к яблокам и оставлял стойкое послевкусие желчи. Джулии от одного запаха сделалось дурно, и бедственное чувство не отступало. Даже такой краткий день отдыха — и тот, похоже, был напрочь отравлен. Пегги в конце концов от нее отлепилась и пошла туда, где на расстеленном одеяле уже сидели более энергичные ворчуньи, так что Джулия впервые за всю свою историю таких вылазок оказалась в одиночестве.

В итоге она выгрузила все, что привезла, и направилась к тому одеялу, где расположилась Вики в компании вестминстерских девушек. Естественно, выделять Вики не стоило: это было чревато «парномыслием». Так что Джулия подхватила свою пустую корзинку для пикника и туманно проговорила, обращаясь ко всем сразу и ни к кому в отдельности:

— Я вот думаю за грибами пойти. Места здесь грибные.

Как она и рассчитывала, вестминстерский снобизм никому не позволил к ней присоединиться. Но Вики сказала: «Ой, я тоже хотела» — и вскочила, а остальные, позевывая и щурясь, разглядывали Джулию.

По пути в лес тошнота прекратилась: Джулия шагала легко, c кипучей радостью, какой не ощущала многие месяцы. Теперь она отдавала себе отчет в том, что за тоской и тревогами последнего времени постоянно думала о Вики, радовалась за нее и, возможно, даже тянулась к ней всерьез. Вики служила в центральном комитете; в трудную минуту она оставалась добрым товарищем. Потом случилась та история с младенцем и Маргарет, в свое время бросившая на Вики тень в глазах Джулии, но теперь делавшая их родственными душами. Джулия тоже увязла в криминале и с широко раскрытыми глазами приближалась к роковому концу.

Шагали они в молчании, и молчание было заряжено этим чувством. Оно придавало торжественность солнечному свету и сонной августовской жаре. Заслышав журчание потока, Джулия пригнулась под нависающими ветками и побежала вперед. Вики не отставала. В этом тоже было нечто странно интимное, хотя бы потому, что они не болтали и не смеялись. На берегу Джулия развернулась к Вики, которая, раскрасневшись, остановилась в нескольких шагах позади. Ни та ни другая не улыбнулась.

— Вот это место я имела в виду, — сказала Джулия.

— Ну да, — отозвалась Вики. — Место вполне грибное.

Про грибы Джулия совсем забыла. Она оглядела берег, посмотрела под деревьями, но никаких грибов не увидела.

— Вот незадача. Я-то думала, здесь влажно…

Вики подступила ближе и огляделась по примеру Джулии:

— Вроде тут уже все выхожено. Похоже, ничего мы тут не найдем.

— Ну и что, у речушки все равно чудесно. Не пошлепать ли нам по воде?

— Заплыв, что ли, устроить? Нет, я сегодня не могу.

Вики улыбнулась Джулии через плечо и зашагала дальше по берегу, ступая по прелой листве и ныряя под низкие ветви. Джулия шла следом, обижаясь и немного сердясь. У нее не было серьезного намерения купаться. И с какой стати Вики взяла на себя лидерство, если Джулия старше и задумка принадлежала ей?

Наконец Вики присела на корточки в том месте, где вода шумно журчала по камням. Джулия опустилась рядом. Она всматривалась в поток, надеясь увидеть рыб, но здесь было слишком мелко. В каких-то закоулках памяти возникало плаванье: откроешь глаза под водой и разглядываешь донные камешки, неподвижные, будто замурованные в стекле.

Вдруг Вики спросила:

— Я могу тебе доверять? Можно тебе признаться?

Все остановилось. Джулия неотрывно смотрела на воду, но чувствовала, как лицо ее становится чужим. Если сейчас сказать «нет», этот день будет испорчен и все, что между ними было, вероятно, окончится. Ее, конечно, замучит любопытство, хотя о каком признании может идти речь, если не о любовном? И что еще хуже, она сама же и навлекла на себя это злоключение. Безрассудно было приглашать Вики прогуляться, а заговаривать о купании — совсем непростительно. Как еще это могло быть истолковано, если не заигрывание? Ответь она сейчас: «Да, ты можешь мне доверять» — и дело завершится поцелуями и катаньем в опавшей листве. Такие поступки обычно не влекут за собой ничего страшного и даже не грозят беременностью. Но есть же Уикс. Есть О’Брайен. Ни одна из подобных выходок Джулии не останется без последствий.

Вновь посмотрев на Вики, Джулия заметила, что девичье лицо побледнело и изменилось. В его миловидности обозначились приметы зрелой красоты: твердый подбородок, розовые губы и маленький рот; изящный разрез близковато посаженных глаз придавал ей выражение мягкой сосредоточенности. Совсем светлые волосы и кожа напоминали о девушке, изображенной на старых пачках сигарет «Валькирия».

— Ты можешь мне доверять, — ответила Джулия. — Да.

Вики с улыбкой расслабилась, как будто ее миновала страшная опасность. И сказала:

— Ты знаешь, что я работаю в центральном комитете.

Это настолько сбило Джулию с мысли, что она не сразу поняла, как центральный комитет связан с нежными ласками. Но через мгновение осторожно подтвердила:

— Ну разумеется.

Вики нервозно втянула кисти рук в рукава комбинезона.

— Понимаешь, я там иногда кое-что слышу. Просто оттого, что нахожусь в том же помещении.

— Вот как? И что ты там слышишь?

— В основном всякую ерунду. Кто в фаворе, кто в немилости. Что-то насчет нормирования. Не думай, что я шпионю, это само собой получается. Просто слышу разговоры, иногда проглядываю первые страницы в папке, чтобы понять, на какую полку ее вернуть. Никакой власти у меня нет, поэтому им все равно. И вообще, я же невеста Уайтхеда.

Последнюю фразу она выговорила безразличным тоном. Руки, втянутые в рукава комбинезона, сжались в кулаки.

Теперь Джулия горько раскаивалась, что не ответила «нет». Меньше всего ей хотелось в такой день выслушивать центкомовские сплетни или, еще того хуже, какие-нибудь секреты, не предназначенные для ее ушей. Зачем ей такое знать?

Как будто угадав ее мысли, Вики поспешила добавить:

— Я знаю, это выглядит так, будто я разглашаю тайны… причем опасные… чтобы только себя выпятить. Но ты сейчас поймешь, что умолчать я не могу. Мой вопрос может показаться бессмысленным, если ты не знаешь о картах.

Будет еще какой-то вопрос? Неприятные предчувствия Джулии только усугубились.

— Карты? — тем не менее переспросила она.

— Ну да. В центральном комитете есть зал, сплошь увешанный картами. Там проходят военные совещания. Я, конечно, в них не участвую, но иногда подаю кофе, а потом прибираюсь — это моя работа. И как ты понимаешь, карты у них совсем не те, к каким мы привыкли. Там обозначены все улицы внутрипартийных районов, все закрытые города Полуавтономных зон, все военные шоссе между городами. Если кому-нибудь потребуется узнать расположение аэродромов — они все есть на карте. Так вот, мне это ни к чему и я, как ты понимаешь, не присматриваюсь. Но в том же зале, на огромной карте Взлетной полосы номер один, есть места, которые изменились.

Джулия нахмурилась:

— В каком смысле изменились?

— В смысле цвета. Вот в каком.

— Но цвет на карте… это ведь не реальный цвет местности, правильно?

— Правильно. Но раскрашивают же не просто так. Если Океания красная, а Евразия синяя, то вытеснение красным синего — это важно. Это показывает земли, завоеванные Океанией.

— Так речь об этом? О том, что Океания завоевала новые территории?

— Не в том дело, — ответила Вики. — Нам-то что до этого? Я бы на такое и внимания не обратила.

Это утверждение шло вразрез со всеми чувствами, которые полагается испытывать партийцу, и Джулия невольно поразилась. Вики, ошибочно истолковав ее выражение лица, сказала:

— Не волнуйся. Тут нас никто не услышит. Я это место знаю как свои пять пальцев. Сто раз бывала здесь с Уайтхедом.

— С Уайтхедом? Здесь?

— Ну да, у нас тут все вокруг исхожено. Мы раньше встречались на поляне и купались в этой самой речке. Ну то есть он любил смотреть, как я купаюсь. А сам только по воде шлепал.

Она с вызовом уставилась на воду. Джулия дорого бы дала, чтобы узнать, не идет ли речь о той самой поляне, о ее поляне, но задавать вопросы не хотела. Это могло породить другие неудобные вопросы, ответом на которые стал бы Уинстон Смит.

— Так вот, — продолжила Вики, — сколько я работаю в центкоме, Взлетная полоса один, как и вся Океания, всегда обозначалась красным. Но в последнее время на Шетландской Полуавтономной зоне стали появляться черные полосы. А край Восточно-Шотландской экономической зоны — он тоже стал красным в черную полосу.

— Черные полосы… Не значит ли это, что туда попала атомная бомба?

— Я сперва тоже так думала. Ну или там чума или потоп — что-то типа того. Но в последние несколько месяцев смотрю — разрастается. Черные полосы уже на Шотландию залезли. А примерно через пару недель появились и на юге — на острове Уайт. И после этого только продвигались вперед. Некоторое время картографы дорисовывали их ручкой. Не успевали печатать новые карты.

— Все-таки это могли быть атомные удары. Помнишь эти жуткие взрывы пару недель назад?

— Да нет же, я тебе толкую про то, что сильно раньше было, — с досадой бросила Вики. — Наверняка дело в другом. Ты слушай дальше… те карты исчезли. Их заменили картами безо всяких полос. И картографы, которые работали над старыми картами, тоже исчезли.

— Исчезли?

— Их распылили, — хладнокровно пояснила Вики. — И теперь даже не упоминают. Картографов набрали новых, и все вокруг делают вид, будто эти работали там всегда.

— Но что это может означать?

— Понятно же. Что область завоевана.

— То есть как — завоевана? Хочешь сказать, мы потеряли часть самóй Взлетной полосы номер один?

— Думаю, так. Да.

— Постой, а эти полосы… Насколько далеко они продвинулись? К Лондону близко подошли?

— Когда я их в последний раз видела — нет. Зато пересекли весь север Англии. И уж конечно, не мне судить, что могло случиться после исчезновения картографов.

Джулия сидела и переваривала услышанное. Оно никак не вязалось с покоем и природной роскошью пейзажа. Но конечно, совсем близко, за деревьями, вполне могли стоять войска и танки. Не исключено, что захвачена уже половина Лондона. Исключать ничего нельзя, когда тебе все время врут.

— Есть и другие признаки, — продолжала Вики. — Теперь все основные здания Вестминстера охраняются войсками, а на крышах базируются целые эскадрильи вооруженных микрокоптеров. Отдельные здания стали окружать баррикадами из мешков с песком, но вскоре прекратили. Наверно, поняли, как это выглядит. Тот район не бомбили с пятидесятых годов.

— Значит, по-твоему, Евразия… точнее, Остазия вторглась во Взлетную полосу один?

— Нет. — Вики склонилась к ней ближе и с пылом зачастила: — Знаешь, по-моему, ни Остазии, ни Евразии не существует вовсе… ну, в том смысле, в каком нам рассказывают. А если и существуют, мы им по барабану. Воюем мы не с ними.

— А с кем же?

— С мятежниками. Ну ты понимаешь — с последователями Голдстейна.

Тут все нетерпение Джулии угасло. В брезгливом разочаровании она выкрикнула:

— Ой нет, избавь: только не говори, что ты тоже на это повелась!

У Вики вытянулось лицо.

— На что «на это»?

— На Голдстейна. На всемогущего Голдстейна! Евразии не существует, зато существует Голдстейн? И он завоевывает Взлетную полосу номер один?

— Ну почему сразу Голдстейн?! Я просто сказала «мятежники».

— И в центральном комитете говорят о мятежниках? Именно это ты и подслушала?

— Не совсем. Если об этом заходит речь, они говорят «бандиты». Вот из чего я поняла, что не в Остазии дело.

— Ну вот! Сама же говоришь: бандиты! — В голосе Джулии звучало торжество, но все тело пронзило страдальческое отвращение. — На этих территориях бесчинствуют бандиты, вот и все.

— Невелика разница, — уперлась Вики. — Бандиты — те же мятежники… скажешь, нет?

— Ну, для центрального комитета — несомненно. Равно как и все остальные, да? Ты сама сказала, что не веришь ни в какую Остазию. Нарисуют там черную полосу — вот тебе и очередная мятежная область.

— И будут правы, — сказала Вики. — Я и сама мятежница… почти.

— Это как? Не собираешься ли ты переметнуться к этим бандитам?

— Вот именно что собираюсь. Давно бы так и сделала, но без тебя не могу.

— Без меня?

— Не позвав тебя с собой. Неужели не понятно? Слушай, Джулия, давай махнем вместе.

Джулию охватила паника.

— Не будь дурой! Выбрось это из головы. Я ведь приезжая, из Полуавтономной зоны… нет, ты, конечно, этого не знала. Откуда? Когда я была маленькой, там уже хозяйничали бандиты; они, уж поверь, не имеют ничего общего с мятежниками. Это либо беглые преступники, либо парни, уклоняющиеся от призыва. Вред от них большой, но это все же не война. Это… ну, грабежи на дорогах, насилие над женщинами… вот их замашки.

— Понятно, что есть такие бандиты! Я же не дитя малое. Ни за что не поверю, что такие области отмечаются на картах. Да еще эти мешки с песком.

— Мешки с песком? А что они доказывают?

Вики с безнадежным видом покачала головой:

— Ну как тебя убедить?

Во время разговоров с Вики у Джулии нередко возникало желание схватить ее за шкирку и как следует тряхнуть. Почему и ее, и Уинстона, и многих других так тянет покончить с собой?

Стараясь говорить как можно спокойнее, Джулия сказала:

— Но, Вики, что может толкнуть человека на такой отчаянный шаг? Неужели Уайтхед такой уж стервец? Сама подумай: тебе светит чудесная квартира.

— Квартира! — недоверчиво хохотнула Вики.

— Ну, дети.

— Ты же ничего не понимаешь! Да и откуда? Хочешь знать, что ответил Уайтхед, когда я сказала ему, что вступила в антиполовой союз? Всячески одобрил и сказал, что это будет отличным прикрытием. Они сами ни во что не верят! Кругом обман. А когда до него дошло, что это серьезно, когда понял, что я теперь не буду оставаться с ним наедине… только тогда он позвал меня замуж. Да еще прилюдно: все аплодировали, твердили, что это мой долг перед партией, и у меня не хватило духу отказаться. Не удивлюсь, если они действовали по указке Уайтхеда. Все было подстроено, чтобы меня убедить: мол, не дергайся! А ты считаешь… они все так считают… что меня ждет распрекрасная жизнь. Ты в курсе, что мне пока не встречался ни один член центкома, у кого жена старше тридцати лет? Как только жена начинает увядать, из нее тут же делают мыслепреступницу. Они сами отправляют своих жен в минилюб… в эту мясорубку! А детей чаще всего — в приют. Вот так-то. — Вики схватила Джулию за руку. — Почему ты так странно смотришь? Неужели не ясно? Эх, Джулия, неужели ты не понимаешь, почему мне необходимо бежать?

Джулия еле выдавила:

— Но не все же они такие.

— Быть может, есть и другие. Но Уайтхед не из их числа. И так ли это важно, если все насквозь прогнило? Ты даже представить себе не можешь, до чего они мне ненавистны. Неужели не понятно: бегство — это наилучший выход? Там я буду медсестрой. Всегда хотела ею стать. А ты… по профессии ты механик. На механиков там уж точно есть спрос. И вообще: если существуют мятежники, если существует хотя бы малейшая вероятность, что они есть, мы должны им помочь. Кем мы будем, если не поможем?

От потрясения Джулию пробрал озноб. Ей по-прежнему сжимали руку пальцы Вики, тревожно мягкие в сравнении с загрубевшей от работы кожей Джулии. Голубые девичьи глаза взволнованно сверкали. На Джулию нахлынуло пугающе прекрасное головокружение, перед ней замаячил неудержимый проблеск надежды, изменяющей все. Мерцал солнечный свет. На фоне чистого синего неба оживленно трепетали миллионы листьев. Она засмотрелась на воду, текущую в безрассудном свете, и на один великолепный миг уверовала. Да, мятежники существуют, такое возможно. Конечно, ей надо бежать.

Но тут ей вспомнилось, как говорил Уинстон: «Это настоящая революция! Для слабости просто нет места!» Вспомнилась ей и улыбка О’Брайена, который обращался к Уинстону: «Мне сказать или вы скажете?» Вспомнилось, как и Уинстон, и О’Брайен изрекали с мрачным удовлетворением: «Мы покойники».

— Даже не думай! — выпалила она. — Это сплошной обман. Никакого Братства нет. Вообще ничего нет — есть лишь горстка мальчишек, бегающих от призыва.

Вики едва слышно ахнула:

— Но, Джулия…

— Молчи! В любом случае ты не должна мне этого говорить. Это исключено. Признаюсь тебе: я служу в полиции мыслей. Честно! Теперь ты понимаешь, почему нельзя вести со мной подобные разговоры.

Вики уставилась на нее в упор. Сперва она осторожно заулыбалась, думая, что это шутка. Потом ее лицо вновь изменилось. Оно стало мертвенно-бледным.

— Да, вот так-то, — сказала Джулия, высвобождая руку. — Начнись где-нибудь мятеж, уж я бы знала. Но нет. Это гнусная уловка, не сомневайся. Тебя подведут к тому, чтобы ты себя выдала, и убьют. Я сама лично выполняла такие поручения. Да, я мерзкая, паршивая тварь, а ты мне открываешь душу. Понятно? Сама не знаешь, на что идешь.

— Это неправда, — слабо выдавила Вики. — Быть такого не может. Ты за меня боишься, вот и сочиняешь всякие небылицы.

— Это правда. Чистая правда! Потому ты и не должна заводить со мной такие разговоры, да и ни с кем другим тоже. Ни с кем! Выбрось все это из головы.

— Серьезно? Ты… в полиции мыслей? Только не лги, прошу тебя. Скажи только, что это выдумка.

— Это правда.

— Но тогда… именно потому ты тем вечером присела ко мне на кровать? Когда передавали программу о товарище нашем Картофеле? Ты уже тогда служила в полиции мыслей?

Джулия сложила руки на груди:

— Тогда — еще нет.

— А знаешь ли ты, — сказала Вики, — что я постоянно думаю о моем ребенке… о моем ребенке — перед тобой я могу произнести эти слова… так вот, мысленно я называю его «товарищ наш Картофель». И вспоминаю, как ты присела ко мне на кровать, когда простила меня, не то что все остальные.

— Вики, прекрати! Только вдумайся. Как ты можешь говорить мне такие вещи? Зная, кто я есть?

— Мне все равно! Слышишь меня? Я все равно тебя люблю.

— Нет, не надо меня любить. Нельзя.

— Я тебя прощу — точно так же, как ты меня простила. Чем я лучше? Даже если все это правда, я ничем не лучше. Я убила своего ребенка! И смирилась с тем, что та девушка, Маргарет, умерла за мой поступок.

Об этом Джулия думала не одну неделю, но сейчас проговорила:

— Гони прочь эту мысль. Они тебя заставили…

— Что за чушь! Какие еще «они»? Я работаю в центкоме. Ты служишь в полиции мыслей. Мы и есть они! Именно поэтому нужно уносить ноги. Давай же сбежим, а?

— Куда? К бандитам? Чего ради — чтобы нас изнасиловали?

И Вики неудержимо разрыдалась. Джулия осторожно обняла ее, а Вики бессильно уронила голову ей на плечо, тихо и отчаянно всхлипывая. Невзирая на ее слезы, близость теплого девичьего тела утешала Джулию. Она вдыхала запах юности, мыла, тревожного пота — и чувствовала, что кризис миновал. Судя по всему, ей удалось разубедить Вики. Они, надо думать, в безопасности; глухая стена пробита. Поглаживая Вики по голове, она тихо нашептывала:

— Да уж пожалуйста, не надо. Не делай этого. Тебе не…

И когда Вики подняла голову, чтобы поцеловать ее в губы, это даже не выглядело чем-то особенным и ничего не меняло.

Потом Джулии не составило труда внушить себе: «Мы поцелуемся — и Вики останется. Я ее спасаю». Подтверждением тому служили робкие соприкосновения кончиками языков и те вздохи упоения, что вырывались у Вики. Джулия тоже любила ее — без притворства. Без фальши. Тело ее расслабилось и затерялось, как будто она в конце концов нырнула голышом в воду и отдалась на волю течения. У Вики во рту сохранился привкус мерзкого яблочного сока, но это лишь напоминало, что они с ней живут одной судьбой. Это была личность, которую возможно постичь. Чья-то истинная судьба находилась сейчас в объятиях Джулии. Вики ее простила, и не исключено… Откуда-то всплыли детские воспоминания о том, как ссыльные танцевали под граммофон, в окна хлестали дождевые струи, а Джулия, как из гнезда, выглядывала из-под груды пальто и шпионила за анархистом, который вел в танце, слишком медленном для такой музыки, свою жену, и она менялась у него в объятиях. Он тоже менялся на глазах, и все расступались, чтобы освободить для них место.

Но вслед за этим пришли мысли о минилюбе.

Джулия вдруг принялась неуклюже отталкивать Вики. Та вскрикнула и попыталась за нее ухватиться, но Джулия вырвалась. Она распрямилась, почему-то с трудом дыша, как будто из последних сил отбилась от Вики.

И проговорила:

— Я никому не скажу. Клянусь.

Сперва Вики уставилась на нее непонимающим взглядом, словно не видела причин для такой жуткой выходки. А потом, запинаясь, пробормотала:

— Но ты должна бежать вместе со мной. Мятежники существуют. Как и все остальное.

— Не получится. Ничего из этого не выйдет. Неужели до тебя не доходит?

— Но ты хотя бы прикинь, что к чему. Может, еще передумаешь.

Заслышав эти слова, Джулия подхватила с землю свою корзинку и направилась в ту сторону, откуда они пришли. На ходу она с ужасом понимала, что Вики не идет за ней следом. У нее перехватило горло от едва сдерживаемых слез, и это ощущение не покинуло ее даже после того, как она расплакалась. Шагала она не глядя, натыкалась на сучья, расцарапала лицо. Почему-то ей казалось, что надо торопиться. А если не поспешить, то и пути назад уже не будет.

Когда она все же услышала за спиной шаги Вики, сопровождаемые треском веток, ход ее замедлился. Жутко сдавленное горло задышало свободней. В голове появилась легкость. Вики поравнялась с Джулией и тронула ее за локоть. Джулия затравленно, с ужасом обернулась, но Вики всего лишь проговорила:

— Не плачь. Ну пожалуйста.

— Не буду, — ответила Джулия. — Уже все.

— Если ты все же согласишься подумать… но не буду тебе досаждать.

Они шли дальше; Вики держалась на шаг позади. Вскоре Джулия не без усилий осушила глаза. На Вики она старалась не оглядываться, смотрела только на верхушки деревьев и на небо, точно видела все это в последний раз. На ходу она обхватила себя руками за плечи. День выдался теплый, но ее бил озноб.

Когда они ступили на луг и увидели основную группу, Джулия сообразила, что вернулись они без грибов. Вестминстерские девицы были уже на ногах и отряхивали захваченные на пикник вещи. Заметив Джулию и Вики, все как по команде развернулись к ним. У Джулии мелькнула внезапная мысль, что Вики может сболтнуть лишнего: выдать, что они и не собирались вовсе за грибами. Она ускорила шаг, подняла свою корзинку и весело сообщила:

— Пусто!

У нее за спиной Вики помахала и эхом повторила:

— Пусто! Ничего не нашли!

17

В конце концов подтвердилось: она забеременела. Все медсестры ископл-центра собрались в смотровой и затянули «Рождение социалиста». Доктор вручил Джулии знак «Мать Великого Будущего»: на колодке с атласной лентой алого цвета — большой бронзовый медальон с рельефным изображением детского личика. Получила она и три дополнительные книжечки талонов на сласти, и приглашение сесть перед телекраном, чтобы посмотреть в записи обращение Старшего Брата, который благодарил уважаемых товарищей, ставших сосудами для очищенной расы. Во время просмотра Джулия воображала, как пустится в бега вместе с Вики. Уйдут они далеко: в Евразию… а может, в Остазию, коль скоро та теперь вражеская держава. Эта фантазия обернулась хаосом образов: вот они с Вики в шаланде контрабандистов; вот они под прицелом ухмыляющихся бандитов; потом Вики сквозь смех выкладывает полицейским весь услышанный от Джулии компромат. И в довершение всего ей привиделся полуплод-полумладенец Вики в унитазе: перепачканный, мертвый, ужасающе крошечный, будто скукоженный. У нее зашлось, заколотилось сердце, да так, что ей самой пригрезилась близость смерти.

В конце записи появился флаг Океании, развевающийся на фоне шеренги красоток: беременных, с улыбкой салютующих зрителям. Когда экран погас, Джулия ошеломленно спросила:

— Значит, это и в самом деле будет ребенок Старшего Брата?

Медперсонал дружно захлопал в ладоши.

— Совершенно верно, — сказал врач. — И вы получите сертификат.

— Сертификат, — подхватила Джулия. — Плюсхорошо.

Одна из самых молодых санитарок порывисто обняла Джулию со словами:

— Еще как! Мне бы тоже надо подумать насчет ископла!

Когда Джулия поднялась со стула, ее удивило отсутствие ощутимой тяжести. Почему-то она ожидала, что теперь, после подтверждения факта, вес младенца будет чувствоваться. Дальше ее сопровождала все та же молодая санитарка. Это была рыжеволосая девчушка с кривыми зубами, обнаженными в сияющей улыбке. В приемной все женщины, сидевшие в очереди, невольно обратили внимание на ее ликующий вид.

— Товарищи! — провозгласила она. — Давайте поздравим нашу сегодняшнюю Мать Великого Будущего! Да здравствует Старший Брат!

Все женщины торопливо вскочили, зааплодировали и с приклеенными улыбками разразились одобрительными возгласами. Джулию охватил ужас, смешанный с радостью, но в этой радости было нечто угрожающее, а ужас придавал определенную уверенность. Лицо вытянулось, дрогнуло и само по себе надело такую же, как у всех, вежливую улыбку. Когда-то Джулия заблуждалась, стала преступницей, но теперь нашла спасение; была пропащей, но отныне собралась жить-поживать, только уже с ребенком; то есть нет, ребенка же заберут… без ребенка.

Сейчас предстояло оформить документы, вызубрить и отбарабанить инструкции. Ей выдали витамины, а также пакетированную высокобелковую смесь и объяснили, как это принимать. По ее ощущениям, от приклеенной улыбки у нее сводило лицо. Она видела, что с чужими лицами происходит то же самое. Улыбка будто бы зависала в воздухе. Прошел целый час, прежде чем ее выпустили через парадную дверь; ослабев от этой улыбчивости, Джулия еле передвигала ноги.

Когда у нее за спиной дверь захлопнулась, голос в голове высказал здравую мысль: «Это же анекдот. Каждая женщина знает, что дети, якобы зачатые методом ископла, на самом деле в основном внебрачные. Сплошное лицемерие!» От этой мысли ужас слегка отступил. Джулия обвела взглядом тихий переулок. Она почти сроднилась с приклеенной улыбкой. Вечером ее ожидало свидание с Амплфортом, в первый раз с начала Недели ненависти, и от этого ей сделалось еще легче. При всех своих недостатках Амплфорт никогда не наклеит на лицо такую улыбку.

У нее оставались еще две таблетки от Океании, и она решила зайти в комнатушку пораньше. В автобусе ее поразило, что один из пассажиров уступил ей место. Потом она заметила, что ее окружают улыбки, и вспомнила про нагрудный знак. Когда она села, пассажиры наперебой стали допытываться, символизирует ли этот знак именно то, что они подумали, и правда ли то, что они слышали о программе «Великое Будущее». В автобусе ехали одни пролы, очень искренние в своем энтузиазме. В общей массе они с презрением относились к партии, но безоговорочно обожали Старшего Брата, считая его своим единственным защитником от притеснений «синих». Потом разговор перешел на другое: до чего ж непривычно воображать, как по улицам станут бегать эти Меньшие Братцы, но саму идею встречали радостными улыбками, повторяя, что уж эти-то сорванцы в пух и прах разобьют остазийцев. Среди общего гвалта рука Джулии сама собой как-то неуверенно легла на живот. Ведь там было дитя — доподлинно. И ее захлестнул какой-то неуемный восторг — она даже порадовалась, что сидит. Да, ребенок, скорее всего, был или от Парсонса, или от Смита. Но воспитываться ему предстояло в традициях партийной верхушки. Жить в безупречно чистом ковровом царстве, где есть и собачка, и рояль. Если же волею судеб младенец окажется от Амплфорта… может, со временем у него обнаружится тяга к старинной поэзии? Вряд ли ведь такие книги и вправду недоступны для внутрипартийных кругов? А если она волею судеб родит от Смита, малыш, когда вырастет, будет воплощением силы и достоинства, которых столь явно жаждал Смит. У Парсонса, ясное дело, отпрыски уже есть, причем оба — изрядные гаденыши: она видела их на пикнике миниправа, где они подожгли юбку на служанке-проле, а в свое оправдание заявили: женщина скорчила рожу, когда по радио заиграли «Правь, Океания!». Но быть может, эти гаденыши выросли бы совсем другими, воспитывайся они во внутрипартийном приюте? Ей рассказывали, что дети там и катаются на пони, и ежедневно купаются в озере. Многих берут в семьи бездетные родители-внутрипартийцы. А уж ребенок Старшего Брата будет усыновлен в первую очередь.

Но почему-то Джулия почувствовала, как у нее стерлась улыбка, а на глаза навернулись предательские слезы. Сидевшая рядом женщина с проницательными глазами погладила ее по руке, говоря:

— Ничего, милая. Придет время — будут у тебя свои детки. Ну-ка, покажи ладонь.

Джулия с готовностью откликнулась. Все пассажиры, оказавшиеся рядом, сгрудились перед ними, а женщина, читая линии, установила, что деток будет четверо, из них двое — «фартовые», мальчик и девочка.

— Ну вот! — торжествующе заключила она, отпуская руку Джулии. — Выпадет и тебе удача.

— На следующей вам выходить, — заботливо подсказал какой-то мужчина. — Дальше — проловские улицы.

— Нет-нет, — ответила Джулия. — Мне как раз нужно туда в магазин, еще через две остановки. В этом районе я хорошо ориентируюсь. Там вполне безопасно.

— Безопасно! — повторил как нечто сверхъестественное тот же мужчина.

— Безопасно! — эхом подхватили другие.

Потом все стали сокрушаться насчет ее беспечности, наперебой описывая злодейства, которые сделались сущей напастью этого района, и малолетних преступников, потерявших всякий страх перед партией: для них горло человеку перерезать — что «здрасьте» сказать. А эта молодая товарищ носит ребенка от Старшего Брата! Безопасно, как же! На улицах она ориентируется! Кто на этих улицах лучше ориентируется, хотелось бы знать?!

Джулия поспешила выйти на той остановке, которую ей порекомендовали, чтобы не приходить к Уиксу в сопровождении малопочетного — хоть «караул» кричи — караула из разгневанных пролов. Как только автобус скрылся из виду, она поспешила открепить нагрудный знак и убрала его в сумку для инструментов.

Шагая к Уиксу, она с досадой отметила, что после краткой автобусной поездки ее затошнило. У нее возникало какое-то особое чувство оттого, что младенец уже причиняет беспокойство, уже превратился в личность, которая отвоевывает себе место и досаждает. Она давно решила, что носит мальчика (от Старшего Брата как-никак), и тот уже неведомо откуда заполучил имя Джон. Этим именем звали двух отважных летчиков, расквартированных у миссис Марси: «два Джона» постоянно бренчали на гитаре, хотя ни один толком не умел перебирать струны, и дрессировали котят, чтобы носить их на плече. Увешанный котятами, один Джон, бывало, расхаживал по двору и фальшиво горланил старинную песню времен испанской войны, а другой не менее фальшиво ему аккомпанировал. А уж как были хороши собой: темноволосые, плечистые, гордые, как знамя, юные, как нераскрывшийся бутон. Они, как наваждение, обитали у Джулии в мечтах, когда там еще не было особой грязи, когда каждый из двоих виделся ей наполовину возлюбленным, наполовину отцом. А что, подходящее имя: Джон. Один Джон выжил — потерял ногу и был демобилизован по инвалидности, так что имя вдобавок приносило удачу.

Ee захлестнула любовь, да так, что она даже споткнулась. Она вынашивала ребенка для внутренней партии — достаточно ценного, чтобы ему гарантировали безопасность. И в то же время — ее будто осенило, — пока он живет у нее внутри, она тоже в безопасности. Более того, с нее, возможно, даже снимут обязанность посещать комнатенку над «Уиксом». Мыслимо ли возлагать на Матерей Великого Будущего такую нагрузку?

На какой-то миг ей захотелось отправиться прямиком к О’Брайену и поделиться своей новостью именно с ним. Она могла бы объяснить происшедшее и услышать его мнение, которое наверняка сведется к следующему: рядом с ребенком Старшего Брата не должно быть места злодеяниям и злословию. От этих мыслей ее охватило страстное желание вновь увидеть О’Брайенову квартиру, лампу с зеленым абажуром, пейзаж с гнедой лошадкой под дубом. И заручиться вниманием О’Брайена, поговорить, в конце концов, хоть с кем-то из облеченных властью…

Очнувшись от этих грез, она поняла, что по старой привычке забрела на рынок, в который упиралась улица, где проживала миссис Мелтон. Рынок, впрочем, изменился почти до неузнаваемости. Если в прошлый раз он был скуден, то теперь даже мало походил на рынок. Прилавки государственной торговли исчезли, равно как и закройщицы и швеи с их многоцветьем катушек. На смену им пришла горстка старьевщиков, расстеливших на земле одеяла, чтобы выложить на них всякий хлам: ножницы, поношенную одежку, деформированные сковороды, груды картона. Хуже того, пару сдвинутых вместе обшарпанных столов украшала растяжка с надписью «свинина мелкая», а над ней было подвешено несколько десятков продолговатых тушек, в которых безошибочно распознавались жареные крысы. Не сразу бросалось в глаза, но тоже тревожило отсутствие патрулей. Обычно на рынке дежурили два-три наряда, которые охраняли государственные лотки и вымогали взятки у торговцев-нелегалов. Теперь их отсутствие ощущалось как некое присутствие. Джулия опомнилась и содрогнулась: ведь она только что брела в забытьи по этим изменившимся закоулкам.

Несмотря ни на что, от вида знакомых фасадов ее захлестнула ностальгия. После начала своей деятельности в «Уиксе» она больше не появлялась у Мелтонов. Нужда отпала: любые внутрипартийные товары предоставлялись ей по первому требованию. Но сейчас ей подумалось, что было бы замечательно проведать старых знакомцев. Красотка Гарриет, наверное, уже замужем или готовится к бракосочетанию и горит желанием похвалиться свадебным комбинезоном. Заботами Уикса рабочая сумка Джулии была набита кофе и сахаром: деликатесы, предназначенные для Уинстона, явно порадуют миссис Мелтон. Конечно, это означало, что придется пожертвовать валянием на кровати под ласковыми чарами пилюль в ожидании Уинстона, — и тут Джулию осенило: уж не промышляет ли подобными таблетками миссис Мелтон? Именно такой товар может быть припрятан у нее в каком-нибудь темном шкафчике.

С этими приятными раздумьями Джулия поспешила к дверям миссис Мелтон и решительно постучалась. В доме слышались разговоры на повышенных тонах; даже шаги, приближавшиеся к порогу, выдавали досаду. Все это было хорошо знакомо, и Джулия собралась с духом, готовясь к хамству миссис Мелтон. В самом деле: когда дверь приотворилась, миссис Мелтон предстала, как и следовало ожидать, в своем неизменном обличье: все те же бордовые нити кровеносных сосудов на носу, все те же тучные телеса, втиснутые в те же простые брюки. Даже на голове тот же самый, что и в прошлый раз, платок с надписью: «Взлетная полоса I сможет это построить!» При виде Джулии хозяйка дома хмуро бросила: «Ты, что ли?», выглянула на улицу и повертела головой, будто бы в поисках более желанных посетителей. Впрочем, прежде чем она полуприкрыла дверь, чтобы откинуть цепочку, пауза оказалась несколько длиннее, а неохота — убедительнее, но тем не менее Джулия услышала:

— Ну входи, раз пришла.

Вслед за миссис Мелтон она шла в сторону знакомой гостиной с обшарпанными креслами и грудами всевозможных товаров. На ходу миссис Мелтон сыпала обычными горькими сетованиями на тяжелое время, на дефицит вещей и продуктов, а также на скупердяев, не желающих платить честную цену. Проскользнула, однако, и новая жалоба: покупатели теперь тоже в дефиците.

— Тебя, к примеру, не думала не гадала снова увидеть. Из партийцев мало кто нынче появляется. К слову сказать: ты, надеюсь, не помышляла разжиться своими любимыми сигаретами? Табачная торговля вовсе сошла на нет.

— Да неужели? — из вежливости переспросила Джулия. — А что стряслось?

— Что стряслось? Спроси лучше, чего не стряслось. А что у меня осталось, так это шикарный внутрипартийный чай. Хоть весь бери, пока не закончился.

— Чай? Нет, это, наверное, не сегодня.

— Чай долго хранится, ничего ему не будет, а расходится влет. Ну, не хочешь — как хочешь. Такой товар нынче редкость. Кабы у тебя нашлось, что предложить, я б не отказывалась.

— А знаете, может, и найдется. — Рука Джулии скользнула в сумку для инструментов. — Но я надеялась разжиться кое-чем другим: таблетками. Вам такие, вероятно, известны. Мы их называем «антиполовое средство».

Миссис Мелтон нахмурилась еще сильнее и пристально вгляделась в Джулию:

— Ах эти… что ж, могу достать. В небольшом количестве. Но такие не всякому продашь: люди сплошь и рядом сами себя травят. Причем нередко те, кто у партии на заметке, — потому и травятся. А партия этого не любит. Начинает докапываться, у кого брали. Продажу клеймит как «пособничество бегству», «сговор» и одному Старшему Брату известно, как еще. Понимаешь, овчинка выделки не стоит. В особенности когда покупатель вроде тебя: никогда прежде такими средствами не интересовался. Сколько раз я задумывалась: где тебя носит месяц за месяцем, не стряслась ли с тобой какая беда? Войди в мое положение.

Джулия покивала, будто разделяя такие доводы:

— Жаль, а то я бы хорошо заплатила. И ничего со мной не стряслось. Вот, полюбуйтесь. — Она пошарила в кармане и вытащила знак «Великое Будущее». — Знаете, что это такое?

С непроницаемым видом хозяйка вдруг встрепенулась и сцепила руки.

— Да, скрывать не стану: знаю.

— Только сегодня получила, — сказала Джулия. — Так что, как видите, я в полном порядке. Хотя неудобств довольно много.

— Да, средство это тебе понадобится — от всего организма. Вреда не будет. — Потом она не без коварства посмотрела на Джулию. — А захочешь получить его в обмен на свой значок — я возражать не буду.

Пальцы Джулии сомкнулись вокруг знака.

— На какой — вот на этот?

— Сама посуди: тебе-то он зачем? Цацка, да и все. У тебя доказательства имеются, что ты — то самое и есть, как тут написано, а стало быть, значок этот показуха, и ничего более. Но другим от таких значков польза существенная. А ты, если что, скажешь «потеряла»… вещица-то маленькая.

На какой-то миг Джулией овладело искушение. И хозяйку дома хотелось порадовать, и наградные значки — это правда — зачастую терялись. Но некий инстинкт заставил ее помотать головой и сунуть «цацку» обратно в карман.

— Нет, лучше этого не делать. Не хочу терять эту штуку. Но у меня с собой внутрипартийный кофе и сахар, если вам они сгодятся.

Миссис Мелтон не сводила глаз с ее кармана.

— Что ж, кофе и сахар — это хорошо. Но если вдруг передумаешь, я всегда…

В это мгновение дом содрогнулся от оглушительного грохота. Миссис Мелтон с проклятьями отскочила, а вдали что-то бабахнуло, да так, что задребезжали оконные стекла, и пронеслось мимо. С полки свалился на пол жестяной бидон и с лязгом покатился по линолеуму. Во внезапной тишине свисавшая с потолка голая лампочка стала раскачиваться на проводе туда-обратно. С лестницы донесся стук шагов — и на пороге возникла Гарриет, в латаных-перелатаных штанах и бесформенной кофте, взлохмаченная, будто со сна. Она гневно вскричала:

— Черт, бомбят! Эти гады нас поубивают! Сколько еще нам… — Заметив Джулию, она осеклась и прищурилась. — Ты?! Что тебе здесь надо?

— Гарри! — одернула ее миссис Мелтон. — Уймись. Ступай-ка к мистеру Тайлеру. Товарищ Уортинг предлагает кое-что на продажу.

На лице Гарриет вспыхнула недобрая улыбка.

— Неужели? Как же я не догадалась, что этим дело и кончится!

— Прекрати! Ступай отсюда! — прикрикнула миссис Мелтон.

Гарриет фыркнула и развернулась. Уходя, она яростно хлопнула дверью, и дом содрогнулся повторно.

Миссис Мелтон вздохнула:

— Не обращай внимания. Ее парень бросил, Фредди, а она сцену ему закатила. Ворвалась в общественный центр, когда там чаепитие было, и давай обзываться последними словами. Теперь, естественно, она у полиции под колпаком. За пределы района ей выходить опасно, вот она и бесится.

— Ей нельзя выходить за пределы района? Как же она найдет себе партийного мужа?