– Но ваша мама может, хотя бы что-то рассказала о вашем отце? Может, он проживал в Москве?

Соня вдруг медленно повернула голову и посмотрела на Стрелка широко раскрытыми глазами:

– Уж не хотите ли вы сказать, что моя Таня перешла дорогу Кречетовой? Что она – дочь этого самого бизнесмена-миллиардера?

И она нервно захихикала.

– Именно это я и хочу сказать. – Стрелок запыхтел сигаретой. – Быть может, Таня, вы вспомните что-нибудь? Может, в вашей семье звучала фамилия Кречетов?

– Нет, не помню…

– Ваша мама бывала в Москве?

– Ну конечно, бывала. Ездила иногда за продуктами или одеждой. У нас в Рассказово, сами понимаете, глубокая провинция. Мы же коров держали. Вот как продадим корову, так мама в Москву и поедет.

– Может, знакомилась там с кем-то?

– Не знаю. Может, и знакомилась… – Таня раскраснелась теперь еще больше. Известие, что она может оказаться наследницей всего этого богатства, этого роскошного дома, настолько взволновало ее, что она никак не могла собраться с мыслями. – Ну да, может, мама и рассказывала про Кречетова, фамилия-то обыкновенная, незапоминающаяся.

– Она надолго уезжала в Москву?

– Да нет, на день-два. У нее там подружка жила, вот мама у нее и останавливалась. Накупит всего, бросит сумки – и на Красную площадь. Уж очень она любила там фотографироваться. По музеям и театрам не ходила, это я точно знаю.

– А как зовут эту вашу знакомую, мамину подругу, можете вспомнить?

– Да, конечно, помню! Люба Калиткина. А зачем вам?

Соня бросила на подругу быстрый укоряющий взгляд, мол, ты что, не понимаешь, что эта самая Калиткина может знать о твоей матери куда больше, чем ты.

– Но она же ездила туда, когда я уже родилась! – разочарованно протянула она, сопоставив факты.

– Таня! – резко перебила ее Соня. – Ты думаешь, что она ездила в Москву только после твоего рождения? А раньше поезда в столицу не ходили? Она могла встретиться с Кречетовым задолго до твоего рождения, он же тогда молодой был, и мама твоя молодая тоже. Встретились, провели вместе какое-то время, после чего ты и родилась. В таких делах, знаешь, разное случается. Но зачем сразу вот так отрицать, что твоя мама была знакома с Кречетовым? Подумай сама, уж если Ирина так плотно за тебя взялась, наверное, у нее были на это причины. Наняла этого детектива, вот тот и узнал о том, что у Кречетова есть внебрачная дочь. А вы что скажете? Таня на самом деле может быть его дочерью и наследницей?

– Пока что я могу только предполагать. Но то, что Кречетова заинтересовалась вами, Татьяна, на самом деле указывает на то, что она увидела в вас соперницу. То есть человека, которому по праву принадлежит наследство.

– Но тогда… тогда она же могла меня… убить?

– К счастью, ее целью было вас пока что просто запугать…

И Журавлев рассказал подругам все то, что узнал от Табачникова. Он понимал, что ведет себя непрофессионально, что присутствие Сонечки заставляет его делать все возможное, чтобы девчонок успокоить, и ничего не мог с собой поделать.

– Ну ничего себе! – воскликнула Таня, когда он закончил свой рассказ. – Выходит, меня пасли специально для того, чтобы подставить и превратить всю мою жизнь в кошмар!

– И кровь, выходит, сюда налили и размазали, чтобы после того, как Ирина исчезнет, на меня повесили ее убийство. Докажи потом, что это не ты ее убила. Да и кровь-то наверняка этой Кречетовой, – закончила она с брезгливым выражением лица.

– Это плохо, конечно, что вы тут все отмыли, но если нам повезет и обнаружим хотя бы каплю крови, если окажется, что это кровь Кречетовой, то…

– …меня арестуете, да? – усмехнулась Таня.

– Да никто тебя не арестует! – нахмурилась Соня. – Дело-то не в этом. Ирину кто-то убил. Тот, кто знал об этом ее дурацком плане, хотел подставить тебя. Она же реально должна была бы исчезнуть на то время, которое понадобится, чтобы полиция всерьез этим обеспокоилась. Тот же Сигареткин, или как его там…

– Табачников, – подсказал Журавлев.

– Да, и Табачников устроил бы анонимный звонок в полицию, сообщил бы, что Ирину убили. И тогда бы сюда нагрянули с обыском, нашли бы море крови здесь, на полу, и нас бы с тобой арестовали… Да страшно представить себе, что могло бы случиться! Но ее действительно убили, да только никакого звонка в полицию не было, так? – Она набралась смелости и посмотрела в глаза Стрелку. – То есть Табачников никуда не звонил.

– Да он просто не успел. Вероятно, должно было пройти хотя бы какое-то время после ее так называемого исчезновения, – ответил Журавлев, окончательно теряя голову.

– Но кому же понадобилось ее убивать? Кому выгодна ее смерть? – воскликнула Соня, да так громко у нее это получилось, что птица, сидевшая на ветке яблони, вспорхнула и улетела.

– Мне, кому же еще, – пожала плечами Таня, уже почувствовавшая себя обреченной стать миллионершей.

– Мне надо осмотреть дом, – стряхнув с себя мутную сладость мечтаний, сказал Журавлев. – Может, эта парочка оставила еще какие-то улики?

– Да постойте вы! Скажите, я должна бояться или нет? – Таня даже топнула ногой, желая как можно скорее определиться в своем статусе, понять, жить ли ей по-прежнему в страхе или же можно позволить себе расслабиться, помечтать о какой-то новой и фантастической жизни.

– Это вы, Таня, орудовали топором в квартире Кречетовой, желая расчистить себе дорогу к наследству или же просто…

– Да вы что, с ума, что ли, сошли?! – вскричала Таня. – Никого я не убивала! Можете вон у Сони спросить. Мы постоянно были вместе с ней!

– Хорошо. Тогда поступим так. Вернемся в дом. Вы, Таня, сварите нам всем кофе, а мы с вашей подругой Соней, то есть со свидетельницей, побеседуем в одной из комнат.

– Но вы не ответили. Мне бояться или…

– Таня, вас никто не подозревает. Но мне понадобится время, чтобы во всем разобраться и найти убийцу Кречетовой.

Они уже подошли к дому, поднялись на крыльцо.

– Я бы на вашем месте, – увлеклась размышлениями Таня, – нашла и встретилась с теми людьми, которые работали здесь до нас. Уверена, они бы многое могли вам рассказать.

– Так помогите следствию, – вырвалось у Журавлева, который на миг вдруг представил себе, что вот прямо сейчас Таня, этот хрестоматийный третий лишний, вдруг исчезнет отсюда, покинет дом, надолго, оставив их с Соней двоих! И он уже не мог остановиться: – Вы в первую очередь в этом заинтересованы. Пройдите по поселку, поговорите с людьми, но только очень аккуратно. Постарайтесь узнать их фамилии и адреса.

– Да я и без того могу вам их назвать! – просияла Таня, победоносно оглядывая Соню и Журавлева. – В доме же есть договоры с их данными и контактами! Соня, ты же помнишь?

Соне показалось или губы Стрелка тронула едва заметная улыбка?

– Да какая разница, что мы знаем их фамилии? Ты сходи в тот магазин, помнишь, где мы с тобой были, поговори с той женщиной, кассиршей. Вот она точно все знает или, во всяком случае, подскажет тебе, кто в поселке мог бы рассказать о домработнице, садовнике…

Только тогда до Тани дошло, что ее просто выпроваживают из дома. Что они хотят побыть вместе. Уже успев взлететь на вершину своего нового мироощущения, мысленно представив себе, как изменится ее жизнь через пять месяцев, и глотнув огромную порцию счастья, она и сама в этой своей эйфории была очень даже не прочь остаться одной и спокойно помечтать. К тому же было приятно заранее продемонстрировать самой близкой подруге свое желание сделать и ее счастливой. «Пусть поворкуют без меня, голубки», – великодушно подумала она.

– Да, ты права… Вот прямо сейчас и отправлюсь в магазин и постараюсь все выведать… Ну а кофе уж сваришь сама, Сонечка!

И Таня, быстро собравшись, схватила свой телефон и побежала по дорожке к воротам. Не оборачиваясь, она помахала стоящим на крыльце Соне и Журавлеву рукой и вскоре исчезла за зарослями.



Журавлев, едва она скрылась, открыв тяжелые двери, схватил Соню за плечи и втолкнул в дом, там, в прохладном полумраке холла, впился губами куда-то ей в теплую душистую шею, застонал, нашел ее губы и поцеловал долгим поцелуем. Она не отвечала, но и не сопротивлялась. Ему даже показалось, что она перестала дышать.

Соня же, испытав сильнейшие чувства, которые и без поцелуя переполняли ее, внезапно обмякла, и Стрелок едва успел подхватить ее.

– У меня голова закружилась, – прошептала она, все еще не веря в случившееся, что она находится в объятиях этого синеглазого парня.

– У меня тоже. Знаешь, – жарко зашептал он ей в ухо, держа и поглаживая ладонями ее щеки, словно она могла вырваться или сопротивляться, – вот как увидел тебя, так все! Только о тебе и думаю. Я не напугал тебя? Нет?

Он вдруг отстранился от нее, чтобы повнимательнее посмотреть на ее лицо, понять, что она чувствует. А она все стояла перед ним с закрытыми глазами, готовая к новому поцелую, и тихо, чуть слышно, дышала.

– Я не умею целоваться.

– А я научу.

– Думаешь, у меня получится?

– Обязательно.

– А ты не выдумал эту историю с Таниным наследством? Ты пошутил?

Она открыла глаза и засмеялась, понимая, что на самом деле ее все это и не интересует. Что ей вообще все равно, что вокруг нее происходит, главное, что он приехал сюда и теперь крепко держит ее своими сильными руками.

Он отпустил ее. Она высвободилась из его рук и медленно, пошатываясь, направилась на кухню, где молча принялась варить кофе.

– У тебя есть кто-нибудь? – Он спросил ее на всякий случай, чтобы быть готовым ко всему. Он отобьет, заберет, разведет, сделает все возможное, чтобы только она была с ним.

– Нет. А у тебя? – Она повернула голову и осторожно взглянула ему в глаза. Замерла, держа в руках золотой пакет с кофе.

– Тоже нет. Что теперь делать? Ты переедешь ко мне?

– Я? К тебе? Не знаю… Я же здесь работаю.



Он расхохотался.

– А я и забыл, что ты садовница! Ну надо же! Думаю, когда твоя подружка разбогатеет, найдет себе настоящего садовника. А ты будешь жить со мной. Согласна?

Она хотела закричать, что да, да, она согласна, хотя ничего не понимала, как все это будет, не желая думать о том, что в их жизни, кроме поцелуев, будет и многое другое, главное, они же совершенно не знают друг друга. Но так хотелось продлить этот день, это звучание его голоса, этот аромат кофе, который разливался по белоснежной чужой кухне и который теперь всегда будет напоминать ей о самом счастливом дне своей жизни, что она промолчала. Тихо кивнула, не уверенная в том, что ее движение будет замечено.

Она поставила перед ним чашку с горячим кофе. Села напротив него.

– Тебе не кажется, – начала она, – что план Кречетовой какой-то странный?

– Лучше странный, чем жестокий. Другая на ее месте укокошила бы твою подружку, – честно ответил Журавлев. – Она же, если верить Табачникову, хотела ее только напугать. Иди сюда…

Он отодвинул от себя чашку, чтобы ненароком не задеть ее, усадил покорную, с блестящими глазами и влажными губами, Соню к себе на колени, и поцелуи продолжились.

Едва слышный стук в дверь заставил их оторваться друг от друга. Соня на ослабевших ногах подошла к окну и увидела стоящую на крыльце девушку в голубом сарафане и с белой сумочкой через плечо. Половину ее лица закрывали большие солнцезащитные очки с черными стеклами.

– Стой на месте, я открою.

Журавлев открыл дверь, Соня продолжала стоять возле окна на кухне и наблюдать за происходящим.

– Здравствуйте, – тихо сказала девушка, сняла очки, словно для того, чтобы получше рассмотреть его. – Я к Ирине. Позовите, пожалуйста.

– А вы кто, позвольте вас спросить? – уточнил Александр.

– Я к Ирине… – Девушка занервничала. – Она дома?

– А что вы хотели?

– Да я была у нее в квартире, там все опечатано… В интернете прочитала, что ее убили. Это правда?

– Да, правда.

Он собирался уже достать свое удостоверение, чтобы показать посетительнице, но та, вдруг развернувшись ловко на своих узких туфлях-лодочках без каблуков, бросилась бежать вон. Она так быстро бежала, перепрыгивая через голубоватые ветки стелющихся по каменным плиткам можжевельников, что наблюдавшая за ней Соня боялась, что девушка упадет. Журавлев бросился за ней, но не успел – от ворот быстро отъехало такси.

15

Он бегом вернулся, взял ключи от своей машины, которые оставил на столе, и бросился догонять девушку. Возможно, если бы она сама была за рулем, то прибавила бы скорости, но такси ехало довольно медленно, и Журавлеву удалось догнать его, посигналить, а потом ловко обогнать и резко развернуться, поставив свой автомобиль практически поперек дороги. Словом, заставил водителя притормозить. Возможно, девушка и попросила его прибавить ходу, но он не успел, а может, и не захотел.

– Выйдите из машины, – приказал он девушке, показывая свое удостоверение.

Она вышла. Смотрела на него испуганно.

– В чем дело?

– Скажите, кто вы и зачем приезжали к Ирине Кречетовой?

– Да я просто ее знакомая. Увидела в интернете, что ее убили, не поверила, потому что там всякое пишут… Постоянно артистов живых хоронят… Поехала к ней в квартиру, а там, говорю же, все опечатано. Позвонила соседке, там мне не открыли. Я все не хотела верить, решила приехать сюда… Так, значит, это правда…

– Насколько мне известно, у Ирины не было подруг, и она никого не принимала у себя.

– Признаться, я мало о ней знаю… – Она состроила такую мину, словно у нее внезапно заболел живот. – Я не знаю, как мне поступить. Просто я очень виновата перед ней. Возможно, это из-за меня ее и убили. Вот честно, я не виновата, просто все так получилось. Ужасно. И когда я…

– Думаю, мы отпустим такси, – решил Александр. – А вы поедете со мной, все расскажете.

Девушка кивнула, переговорила с водителем, и такси уехало. Она пересела в машину к Журавлеву, и они поехали обратно к дому.

– Как вас зовут?

– Даша. Даша Морозова. Я работаю в лаборатории, Ирина нашла меня по интернету и попросила сделать анализ ДНК одного человека. Я должна была приехать к ней два дня тому назад сюда, она скинула мне геолокацию, и забрать контейнер с образцами. Я объяснила ей, как это можно сделать самостоятельно, ватными палочками с внутренней стороны щеки…

– Она сказала вам, ДНК какого человека ее интересует и что ей вообще нужно?

– Да, она, как мне показалось, была человеком открытым, вернее даже… Не знаю, как правильно выразиться… не болтливым, нет, но она же могла мне и не сообщать, в какую она попала жизненную ситуацию… Вопрос был в том, чтобы узнать, действительно ли какая-то девушка является ее родственницей. И второе – она собиралась отдать мне расческу с волосами своего дяди, чтобы выяснить, является ли ее знакомая его дочерью. Конечно, я понимала, что речь идет о наследстве, все знали, что Константин Кречетов умер, что у него есть племянница.

– Я не понял. Зачем ей было обращаться именно к вам, речь идет о неофициальном анализе?

– Да, – поморщилась снова Даша. – В том-то все и дело! Она же мне заплатила вперед, чтобы я все это сделала. А я приехать в тот вечер не смогла! Хотя она забомбила меня сообщениями, сказала, что все готово, что девушка находится в доме и уснула.

– Вы понимали, что соскоб со щеки она наверняка взяла помимо воли девушки?

– Конечно. Короче, влипла я. Но уж лучше я сейчас вам все расскажу, чтобы потом меня не искали, не задавали вопросы…

– А почему вы не приехали вовремя?

– Стыдно сказать, но я отправилась довольно далеко от Москвы к одной женщине-знахарке, она лечит женщин от бесплодия. А там мне пришлось задержаться, я же не знала, что там еще три женщины будут ждать своей очереди. И уезжать было нельзя, меня уже записали, отвели там в одну комнату, усадили на кровать… Конечно, если разобраться, то ничего страшного не произошло. Ну опоздала бы я, взяла бы контейнер позже. Да мне просто было неудобно перед Ириной. Она же, говорю, заплатила мне вперед, и я как раз с этими деньгами и поехала к знахарке. У меня только на одну дорогу сколько денег ушло, я же на такси поехала!

– Когда вы получили последнее сообщение от Ирины?

– Утром следующего дня. Она написала мне, что все сделала сама. Что контейнер будет в квартире, чтобы мы были на связи, когда я вернусь. Из ее сообщений я поняла, что она не сердится на меня. И я успокоилась. А когда приехала, позвонила ей, но никто сначала не брал трубку, а потом я услышала мужской голос, он ответил типа: «Да, слушаю». Я попросила Ирину, но тут же услышала ее голос, как бы издалека, она сказала ему: «Закрой, кому надо будет, потом позвонят».

– Каким тоном это было сказано?

– Честно? Это было раннее утро, примерно шесть с минутами, я тогда так волновалась, что опоздала, поэтому, как только мы приехали в Москву, сразу же набрала ее. И только потом сообразила, что такие девушки, как Ирина, в это время крепко спят, что я разбудила ее или так не вовремя застала в постели с мужчиной, и от этого мне стало еще хуже. Короче, я все тогда делала не так. Ну и решила, что Ирина увидит, что я ей звонила, и перезвонит мне сама, когда ей это будет удобно. Но она не перезвонила. А потом я случайно в интернете увидела сообщение, что убита наследница Константина Кречетова, Ирина… Потом послушала одно интервью по радио, там задавали вопросы одной известной в Москве тусовщице, которая якобы близко знакома была с Ириной, и та сказала, что вроде бы ее убил сын Кречетова, не помню, как его имя… Короче, что ее убили из-за наследства. Вот тогда я и подумала…



Они уже подъехали к дому, но Даша все продолжала и продолжала рассказывать.

– А если бы я вовремя сделала анализ, то, может, она что-то предприняла, как-то обезопасила себя, наняла бы охрану… Но, с другой стороны, она-то рассказывала мне о внебрачной дочери Кречетова, а та тусовщица намекнула на сына… К тому же анализ ДНК делается не за пять минут, там нужно не менее семидесяти двух часов.



Они поговорили еще немного, Журавлев отдал ей свою визитку с просьбой не покидать Москву и в случае, если она что-то вспомнит, позвонить ему.

– И что, вы меня отпускаете? Не арестуете?

– Да, отпускаю. Можете вызвать такси. Пройдемте в дом, там и подождете.

– Нет-нет, я останусь здесь… – Она, засуетившись, достала из сумочки пакет, развернула его и постелила себе прямо на траву слева от калитки. Собиралась уже сесть.

– Не валяйте дурака! – возмутился Журавлев. – От бесплодия лечитесь, а сами… Пойдемте в дом, сейчас вас напоят кофе.



Конечно, ему меньше всего хотелось, чтобы их уединение с Соней потревожил совершенно чужой человек, но что было делать?

Таня еще не вернулась, Соню он застал на том же месте, где и оставил. Увидев Дашу, она удивленно вскинула брови.

– Это Даша, – сказал он Соне. – Сделайте ей, пожалуйста, кофе.

Такси пришлось ждать довольно долго. Соня, сославшись на то, что у нее много работы в саду, ушла.

– Какой дом! – воскликнула Даша, когда они остались с Александром вдвоем. – И теперь, когда Ирина погибла, кому же все это достанется? А эта девушка? Это не у нее, случайно, брали анализы?

Журавлев ничего не ответил. Он вышел с телефоном в холл, оттуда поднялся в одну из комнат и связался со своим помощником. Спросил, не заметил ли тот при обыске квартиры Кречетовой контейнер с ватными палочками. И не удивился, когда это подтвердилось.

Получалось, что, заманив Таню домой и предложив ей выпить, Ирина усыпила ее, всыпав в напитки снотворное, чтобы спокойно сунуть ватные палочки ей в рот. Хотела сама проверить информацию детектива, на самом ли деле Таня – родственница.

– Жора, поищи в телефоне Кречетовой номер частного детектива. Но звони со своего телефона, чтобы не спугнуть его звонком покойницы. Все уже знают о том, что с ней случилось.

– Здесь есть один номер, который не отвечает. Сейчас как раз занимаются тем, чтобы выяснить, кому он принадлежит, – бодро ответил помощник.

– Что еще нового?

– Надо бы еще раз вызвать Табачникова, чтобы выяснить, чьи следы на простыне, – осторожно, боясь нарушить субординацию, предложил Жора.

– Вызывай. Работайте.

– И еще… Про Табачникова. Он развелся в прошлом году. У него есть маленькая дочь. А жена, ее зовут Тамара, вышла замуж за своего одноклассника, и теперь они вдвоем воспитывают девочку. Мне поехать к ней или?

– Я сам с ней встречусь. Скинь мне ее телефон и адрес.

– А что с ватными палочками?

– Отдай в лабораторию, я сейчас позвоню туда и все им объясню.

– Там, в этом контейнере, еще одна коробка, а в ней расческа. Мужская.

– Отлично! Там, должно быть, волосы Кречетова.

– А что с детективом? Нашел его?

– Да, нашел. Но разговора с ним, можно сказать, не получилось. Он сказал, что выполнил поручение Ирины Кречетовой, нашел ей человека, которого она разыскивала. И все! А уж как он это сделал, не сказал. У него свои источники.

Журавлев после разговора с помощником позвонил эксперту Ларисе Вороновой и попросил сделать анализ ДНК с ватных палочек и сравнить их с ДНК Кречетова и покойной Ирины. Он понимал, что результаты этого анализа могут быть опасны для Тани, если окажется, что она дочь Константина Кречетова, тогда его руководство потребует ее незамедлительного ареста. Но и по-другому поступить он тоже не мог. Он и без того вел себя здесь, в этом доме, непрофессионально. Но, с другой стороны, против Тани, потенциальной наследницы Кречетова, улик как бы не было. Хотя… Он должен был, обязан вызвать и сюда следственную бригаду, чтобы обследовать весь дом, особенно этот садовый домик, который девчонки отмыли, но где все же можно было найти хоть каплю крови.

Работы было много, надо было действовать быстро, а он вместо того, чтобы опрашивать свидетелей, хотел одного – чтобы Даша поскорее уехала, а Таня – еще несколько часов не возвращалась из поселка.

Он вернулся на кухню. Даша сидела с понурым видом и грызла печенье, которое ей предложила Соня. Промурлыкал Дашин телефон – это пришло сообщение, такси подъезжало. Она поблагодарила Соню за кофе и быстро, не оглядываясь, бросилась к двери.

Они видели в окно, как она села в машину и уехала.

Он снова подхватил Соню и усадил к себе на колени. Никогда, никогда в его жизни еще не было такого, чтобы он вот так напором, можно сказать, нахально и дерзко набрасывался на малознакомую ему девушку. К тому же на свидетельницу по делу! У него были, конечно, девушки, но они очень быстро бросали его, когда понимали, что с его работой они обречены находиться в постоянном ожидании, да и его вниманием из-за его работы они были всегда обделены. Конечно, будь он богат, бизнесмен, к примеру, такого же уровня, как Кречетов, девушки гроздьями висели бы на его шее и ждали бы годами, когда он обратит на них внимание… Но он был обыкновенным следователем, и этим все было сказано. Интересно, какая Соня? Он же ничего о ней не знал. Понятия не имел, какой у нее характер. Хорошо бы, если оказалась нежной, доброй и покладистой, с пониманием, чтобы, когда они поженятся, она не упрекала его, что его подолгу не бывает дома. А он бы ее за это так любил! На руках бы носил, если бы, конечно, у него было на это время.

Он крепко сжал ее, она даже застонала.

– Не хочу с тобой расставаться, – зашептал он ей на ухо. – Всю жизнь хочу с тобой вот так провести.

Слова сами вылетали, он не знал, что такое вообще бывает! Но вот сейчас вернется Таня, и все закончится! Они оба протрезвеют, придут в себя и, быть может, ужаснутся тому, до чего они так быстро добрались, что чуть было не совершили того, о чем Соня уж точно сразу же пожалеет…

Он отпустил ее, привел в порядок свою одежду, стараясь не смотреть, как приглаживает руками волосы Соня.

– Скажи, ты можешь сделать так, чтобы Таню не арестовали? – спросила она. – Я понимаю, что вот сейчас, когда мы с тобой… Короче, я не могу до конца расслабиться и не думать о том, что нас всех может ожидать. Я напугана. Ведь если окажется, что Таня действительно дочь Кречетова, то, возможно, и ты ничего не сумеешь сделать, чтобы помочь ей. У нее просто железный мотив. Саша, что делать? Как ей помочь?

– Да, ты права. И я просто обязан вызвать сюда следственную бригаду, чтобы они осмотрели дом, чтобы поработали в саду, там, где вы смыли всю кровь… И кровь там наверняка Кречетовой, вот в чем трагедия… Табачников же сам взял кровь у нее, на ее руке и след от иглы имеется. Они же хотели инсценировать ее смерть, вернее, выдать ее исчезновение за убийство.

– Но мы никого не убивали! Мы постоянно были вместе. Во всяком случае, с тех самых пор, как она вернулась отсюда домой и рассказала мне о Кречетовой.

– Я все понимаю. Но в доме могут оказаться следы и других людей из окружения Ирины. Мы же ничего о ней толком не знаем.

– Вот сейчас Таня вернется и точно что-нибудь расскажет о людях, которые здесь работали. Кто, как не домработница или кухарка, лучше знает о семье?

– Я хочу забрать тебя с собой, – сказал он.

– Саша, но как? Как я оставлю Таню одну дома? К тому же здесь надо постоянно поливать сад, жара!

И тут они услышали голоса и увидели, как по дорожке к дому быстрым шагом идет Таня, а за ней – незнакомая женщина в спортивных штанах и белой майке. На вид ей было лет пятьдесят. Короткие светлые волосы были растрепаны.

Таня вошла в дом уверенно, как к себе домой, так, во всяком случае, подумали и Журавлев, и Соня.

Она так громко хлопнула входной дверью, что Соня засмеялась, она поняла, зачем ее подруга так сделала – чтобы предупредить о своем приходе на тот случай, если Соня с Журавлевым несколько забылись и вместо того, чтобы заниматься расследованием, сидят в обнимку. Наверное, так.

– Александр Владимирович, – начала Таня шуметь еще с порога, – вот, привела вам Людмилу Николаевну, домработницу Кречетовых! Представляете, ее после того, как ушла отсюда, сразу взяли на работу в семью одного чиновника, она сама вам расскажет…

Но Людмила Николаевна вместо того, чтобы что-то рассказать, закрыла лицо руками и опустилась на стул и расплакалась.

– У меня-то интернета нет, я и не знала… Все молодые укатили в Ригу, к родственникам, а мы остались с детишками и бабушкой. Словом, мы не знали, что Ирину убили. Господи, ужас-то какой! За что?



Журавлев уединился со свидетельницей в одной из комнат дома. И если еще недавно ему хотелось только одних поцелуев и объятий с Соней и он с трудом заставлял себя работать, потому что мозги словно отключились, то теперь, когда первый шаг был сделан и она знала о его любви и намерениях (так ему, во всяком случае, казалось), он почувствовал себя ответственным за все, что происходило с ней и ее подругой, а потому ему важно было как можно скорее найти убийцу Кречетовой и заняться уже вплотную личной жизнью.

Судя по обстановке комнаты (двуспальная, аккуратная застеленная кровать и минимум самой необходимой мебели), она была гостевой. Александр сел на прикроватную банкетку, обитую шоколадного цвета бархатом, а свидетельницу усадил напротив в кресло.

– Расскажите, Людмила Николаевна, когда вы последний раз видели Ирину?

– Несколько дней тому назад, она нас как раз всех и уволила.

– Почему?

– Да потому что мы с Санькой, садовником нашим, да кухаркой Лерочкой ей стали просто мешать. К тому же на самом деле зачем нам поддерживать дом, если в нем практически никто не живет? Ирка… Ирина постоянно куда-то моталась, ничего из того, что Лера готовила, не ела. Да и мне работы поубавилось со смертью Кости, разве что пыль протирать да цветы в доме поливать. А так получалось, что никто из нас, ну не считая, конечно, Санька, и не нужен был. Но и оставить дом без присмотра, ждать, чтобы он внутри зарос паутиной, а растения все засохли… Мы с Лерочкой плакали, когда Ирка сказала нам, что собирается нас увольнять. Нет, вы не подумайте, она не злая и не жадная, она хорошо нам платила, и все было нормально, но потом, когда мы поняли… Вернее, мы давно уже догадывались, что она с Женькой живет… Ей бы нормального парня найти, из хорошей семьи, замуж выйти, детей рожать, тогда бы и дом этот пригодился. А так отбила парня, и кого – водителя!

– Отбила? – перебил ее Журавлев.

– Да не то что отбила. Нет. Там, думаю, и без того отношения были напряженные. Все шло к разводу. Но это со слов Ирки… простите, Ирины.

– Какой образ жизни вела Ирина?

– Да какой… Никакой. Все по клубам шастала, выпить любила, на острова все какие-то летала с друзьями, хотя не думаю, что их можно было назвать настоящими друзьями. Так, богатая шелупонь, вот. Она когда возвращалась, отсыпалась долго, все маски на лице делала, плевалась, приводила себя в порядок и рассказывала о том, как кто-то ей что-то сказал обидное, что ее в этой компании за человека не считают, хотя все не прочь погулять за ее деньги.

– Почему так?

– Да потому, что у нее, у бедной, кроме денег, ничего и не было. Думаю, что она была им неинтересна. Во-первых, она не очень-то и красивая, это я про мужиков, понимаете? К тому же у нее характер слишком мягкий, таких не ценят, таким просто садятся на шею. Я вот думаю, если бы она встретила хорошего парня, который бы ей вправил мозги, она бы вышла за него замуж, то все в ее жизни и сложилось бы иначе.

– Так она сама вас уволила? Вот взяла и ни с того ни с сего…

– Да говорю же, мы ей просто стали не нужны. Да и мешали им с Женькой встречаться. Думаю, они и покуривали травку, выпивали.

– Понятно, – сказал Журавлев, хотя ничего так и не понял. – Тогда ответьте мне вот на какой вопрос: как вы думаете, кто и за что мог убить Ирину?

Слезы сразу же полились по щекам, Людмила Николаевна зашмыгала носом. Соня протянула ей пару бумажных салфеток.

– Не могу поверить, что ее убили.

У Журавлева промелькнула мысль, что неплохо было бы пригласить домработницу на опознание трупа. А что, если Табачников ему солгал и там с разрубленной головой в секционной была совершенно другая девушка? План-то у них был, и идея с инсценировкой убийства принадлежала Ирине. Что, если план был гораздо сложнее? Уж слишком легко и как-то сразу Табачников выдал этот самый план-подставу, раскололся моментально, да и вел себя подозрительно, все эти усмешки, хихиканье… И его вопрос: где именно была убита Ирина?

– Вы могли бы опознать Ирину? – спросил он Людмилу Николаевну.

– А это так необходимо? А что Женька, разве он не мог бы?

– Понимаете, дело сложное, и хотелось быть уверенным, что убили именно Ирину. А что, если… – Тут он запнулся. Нет, ничего-то он ей рассказывать не будет. – Словом, мы бы очень хотели, чтобы вы поехали на опознание.



Он понимал, что время ушло, что тело уже вскрыли, да и заставлять женщину опознавать изуродованное лицо казалось ему неправильным. Но, с другой стороны, надо бы подстраховаться. Домработница, которая знала Ирину много лет, уж точно не ошиблась бы. Что, если их всех, обслугу, и уволили только ради того, чтобы в случае надобности их не нашли для опознания? И тогда план Кречетовой сработал бы. Ну конечно! К тому же он работает и до сих пор – под подозрением находится пока что только Татьяна!

Конечно, этот жуткий план казался слишком уж сложным для такой девушки, какой представлялась она всем окружающим. Глуповатая, но добрая, напуганная, что останется без наследства, но не настолько, чтобы убивать настоящую наследницу.

И вдруг его осенило: а что, если этот план принадлежал не Ирине, а Табачникову? Если разобраться, то в тот промежуток времени, когда было совершено преступление, в квартире был только он. Но почему же тогда Журавлев его отпустил? Почему поверил? Просто потому, что не мог себе представить, что эта кровавая бойня произошла за несколько минут до того, как он, чистый, без единой капли крови, выйдет из квартиры, чтобы пройти мимо внимательной консьержки? Куда он дел окровавленную одежду, в которой был во время совершения преступления? Разве что выбросил в окно!

Он вышел из кухни, чтобы снова переговорить с помощником.

– Жора, немедленно поезжай в Столешников, посмотри, нет ли под окнами квартиры Кречетовой чего-нибудь подозрительного.

– Вы про окровавленную одежду? – сразу догадался Жора.

Журавлев улыбнулся – какой способный парень! Смекалистый!

– Если вы про Табачникова, то я там все осмотрел, там ничего нет… И квартиру повторно обыскал – ни клочка окровавленной одежды.

– Но если это даже и не он, то человек, который это совершил, должен был перед тем, как выйти из подъезда, привести себя в порядок, сменить одежду. Ты же видел, сколько там кровищи!

– Я бы обратил внимание на соседей. А еще я бы хотел встретиться со старшим по дому и попросить ключ от чердака. Преступник мог бы заранее забраться туда еще с вечера, просидеть там всю ночь, а утром спуститься, позвонить в квартиру Кречетовой и… К тому же это был человек, которого она хорошо знала.

– Хорошо, действуй.

– Александр Владимирович, а можно я сегодня уйду пораньше, вернее, я хотел сказать, вовремя, у меня вечером… гм…

– Свидание?

– Ну да, – замялся Георгий. – Очень важная встреча. А мне еще цветы купить надо.

– Договорились.

Александр вернулся на кухню. Соня о чем-то тихо беседовала с Людмилой Николаевной.

– Вот она меня понимает, – сказала Соня, обращаясь к Журавлеву. – В том смысле, что не могу я взять да и бросить сад. Но она сказала…

Тут Людмила Николаевна мягко положила свою руку на руку Сони, улыбнулась и сказала:

– У меня есть телефон Санька, нашего садовника. Он приедет и покажет Сонечке, как поливать, там же целая система. Но очень просто. Он, Санек наш, только стриг кусты, полол, подстригал розы и нарадоваться не мог тому, что все поливается автоматически. Он, когда нас уволили, сам чуть не плакал. Он же с самого первого дня ухаживал за этим садом, прикипел к нему душой. Говорил нам с Лерочкой, что будет приезжать сюда, даже когда его уволят, чтобы не дать саду погибнуть.

– Вы называете его Саньком. Он что, молодой парень, который начал заниматься садом…

– Да нет, ему за пятьдесят. Просто он маленький, шустрый и очень молодо выглядит. Что вы хотите – целый день на свежем воздухе! Лерочка знала, что он любит, всегда готовила ему творожную запеканку…

И Людмила Николаевна снова залилась слезами:

– Вот как ушел наш Константин, так все и начало разрушаться: и дом, и сад, и, главное, сама жизнь! Если бы он был жив, и с Ирой бы ничего не случилось. Ну не было в ней какого-то стержня! Думаю, она вообще не знала, зачем живет. Как бабочка порхала. И ведь жалко ее, засранку! Ума не приложу, кому она могла перейти дорогу.

– Расскажите о Евгении Табачникове.

– Да Женька неплохой парень, но… Не знаю даже, как сказать. Словом, деньги он с Ирки тянул. То ли дачу строил, то ли кредит за машину выплачивал. Она ему и деньги давала, и подарки покупала. У нас с Лерочкой было такое впечатление, будто бы она купила его со всеми потрохами. Улыбки его купила, смех, комплименты… Он не любил ее, может, его и тошнило от нее, да только прилип он к ней намертво. Но если вы решите его подозревать, то это будет неправильно. Он слабак, Женька. Он никогда в жизни не совершил бы ничего подобного. К тому же какой ему был смысл рубить сук, на котором он сидел? Да он был верный ей, как пес! Ловил ее взгляды, возил повсюду и, главное, молчал, когда видел, что она срывается и снова мчится куда-то, на свои «ибицы»… Сколько раз, когда Лера кормила его, он чуть ли не плакал и говорил, что, мол, дурочка она, что над ней все смеются, что могут обмануть, подставить, уговорить подписать какую-нибудь опасную доверенность… Но, к счастью, она никогда и ничего не подписывала без Семенова. Это друг Костин, Геннадий Петрович, Гена, как мы его звали, его помощник, правая рука. Он время от времени появлялся здесь или, знаю, встречался с Ирой в городе, вправлял ей мозги, она сама потом нам рассказывала, взял с нее слово, что она не подпишет ни один документ, пока он не проверит.

– Давно Табачников работал у Кречетова?

– Да больше десяти лет. Он и водитель хороший, ответственный, на него всегда можно было положиться. Он был своим в доме. Мог и заночевать здесь, и поесть, и отдохнуть.

– А его жена?

– Тамара-то? Да они разошлись официально в прошлом году, но уже давно жили врозь. Он не скрывал, что она гуляет от него, что у нее какой-то богатый любовник. А сам он вот уже года два как жил на квартире, которую ему снимала Ирина…

Журавлев заметил, что она впервые назвала Кречетову не «Иркой», а Ириной.

– Она знала об отношениях своего мужа с Ириной?

– Может, и знала, да только закрывала на это глаза. Думаю, ей было даже удобно такое положение вещей. Ни тебе сцен ревности, ни скандалов. Они, думаю, мирно обо всем договорились. Главное, чтобы Женька давал ей деньги на воспитание ребенка, а остальное ее не волновало.

– Ирина с Тамарой были лично знакомы?

– Конечно, были! Тамара иногда приезжала сюда, привозила Анюту, дочку, а сама уезжала по своим делам. Подкинет Женьке девочку, и – хвост пистолетом! Вот мы с Лерочкой и нянчились с ней, пока Женька на работе был. Такая девчушка хорошенькая!

– А что сейчас с Тамарой? Она вышла замуж?

– Да, она за своего любовника и вышла. Живет сейчас где-то в самом центре, чуть ли не на Арбате, в шикарной квартире, и счастлива! Женька ей сразу развод дал. Жаль только, что ее новый муж не разрешает ей, чтобы Анюта с Женькой встречались. Прямо жесткие такие условия. Мол, или я буду отцом для девочки, или развод.

– О как! – удивился Журавлев. – А как его фамилия? Адрес не знаете?

– Знаю, конечно. Фамилия его Яковлев, зовут, кажется, Максим. Он какой-то бизнесмен, немолодой, конечно, но зато богатый. Словом, Тамара не прогадала, что связалась с ним. Теперь живет как у Христа за пазухой…

Раздался телефонный звонок. Табачников!

– Мне надо сказать вам что-то очень важное! – шепотом кричал Евгений. Судя по звукам, он находился где-то в общественном месте и не хотел, чтобы его разговор был услышан.

Александр извинился перед домработницей, спустился в холл, вышел на крыльцо, направился к садовому домику, чтобы его разговор никто не мог услышать.

– Слушаю вас.

– В прошлый раз, когда мы разговаривали с вами, вы еще спросили меня, не пропало ли чего из квартиры Ирины. Понимаете, на первый раз вроде бы ничего и не пропало. Вы же сами видели, что драгоценности все в шкатулке, причем дорогие вещи. То есть я хотел тогда сказать, что, если бы, к примеру, это был какой-то случайный человек, грабитель, преступник, он бы забрал много чего. Там и в квартире можно найти много ценного. Он мог бы, убив Ирину, выбросить в окно пакеты с шубами, не говоря уже о шкатулке и коробках с драгоценностями в комоде, в спальне… Словом, вы меня поняли. Но у Ирины была одна брошь, принадлежащая царице Екатерине, которую Константин Николаевич купил у одного своего приятеля, а тот, в свою очередь, буквально за месяц до этого приобрел ее на аукционе Christie’s! У этого приятеля кто-то там в семье заболел, причем серьезно, словом, понадобились срочно деньги, большие, и вот тогда он приехал к нам, я хочу сказать, к Константину Николаевичу, прямо с этой брошью, показал необходимые документы, что это настоящие брильянты и изумруд…

Журавлев слушал его, не перебивая.

– Цена была, конечно, космическая, примерно полтора миллиона долларов. У меня есть фотография этой броши, я могу вам ее скинуть. Понятное дело, что перед тем, как купить эту брошь, Константин Николаевич усилил охрану дома и пригласил знакомого эксперта. И да, все подтвердилось, это была действительно подлинная царская брошь. Ну очень красивая, небольшая, но в самом центре огромный, бледный такой изумруд, а по краям полно брильянтов. Кажется, какой-то шестигранный колумбийский изумруд… Я в этом не особо-то разбираюсь. Шестьдесят карат, вот, вспомнил! Екатерина подарила эту брошь какой-то там принцессе, ну и потом она хранилась в этой царской семье где-то в Германии, а потом была кому-то продана…

– Хотите сказать, что этой броши в квартире не было? А что, она хранилась в открытом доступе? Я имею в виду, не в банковской ячейке или сейфе?

– Понимаете, эта брошь изначально была предназначена Ирине, это же понятно. А когда Константин Николаевич умер, Ирина забрала брошь, и если сначала она хранилась у нее в квартире в красивом таком старинном футляре, то после того, как она надела ее однажды на какое-то светское мероприятие, куда ее пригласили из уважения к ее дяде, куда она вырядилась в специально сшитое для этого платье в старинном стиле, она просто положила ее в свою шкатулку. И больше не надевала.

– Евгений, подъезжайте через пару часов ко мне, поговорим. – Журавлев понял, что тема чрезвычайно важная, и что это уж точно не телефонный разговор. Однако на всякий случай спросил: – Вы точно знаете, что этой броши нет на Рублевке?

– Точно. Я буквально несколько дней тому назад, увидев брошь в спальне, в раскрытой шкатулке, напомнил Ирине, чтобы она положила ее в банковскую ячейку, что вещь дорогая, мало ли кто может взять, та же самая консьержка, к примеру… Она сказала еще, что я прав, что да, надо бы отвезти. Но так ничего и не сделала. Она так увлеклась этой своей бредовой идеей с устранением этой девчонки…

– До встречи. – Журавлев отключил телефон. Вернулся к Людмиле Николаевне. Теперь у него появились к ней и другие вопросы. Он спросил, известно ли ей что-нибудь про царскую брошь, которой владела Ирина.

Домработница подтвердила, что да, брошь действительно была, но что таким, как Ирина, дарить царские драгоценности смысла нет – все равно не оценят красоту. И что Кречетов хоть и подарил племяннице брошь, но хранил в своем доме, в сейфе, хотя планировал отвезти в банк, и что только после его смерти Ирина увезла брошь домой, держала в квартире просто в шкатулке. И что это ей известно от Табачникова, который откровенно возмущался таким отношением Ирины к сокровищу.

Людмила Николаевна догадалась, что брошь исчезла. Вздохнула:

– Ну теперь-то все понятно, за что ее убили.

Она даже как будто бы успокоилась, когда прояснился мотив.

– Да за такую брошь… Я хотела сказать, что будь у нее побольше мозгов, у Ирочки-то, она не стала бы надевать ее, дразнить гусей. Я уверена, что та компания, в которой она варилась, там все знали об этой броши. И любой мог прийти к ней домой, позвонить, убить ее и забрать брошь. Не представляю теперь даже, как вы будете искать этого отморозка! Какая же трудная у вас работа.

– Людмила Николаевна, вы не забыли? Мы едем сейчас на опознание. Если хотите, возьмите с собой кого-нибудь, чтобы потом вместе вернуться. Да вот хотя бы Соню… А то не смогу вас привезти обратно, у меня дела.

– Соню? Это ту, вторую девочку, да? Может, Татьяну? Я с ней успела, пока мы шли, познакомиться, поговорить…

Это было логично. И Журавлев, так и не успев придумать причину, по которой вместе с ними в машине должна находиться Соня, просто кивнул, мол, хорошо.

Когда они вернулись на кухню, Таня протирала чашки и складывала их в буфет, а Сони вообще не было видно.

– Татьяна, вы сможете сопроводить Людмилу Николаевну в Москву, на опознание?

Таня от неожиданности чуть не уронила чашку. Поджав губы, она смотрела на Журавлева и представляла себе, что в морге находится покойница, может, и ее заставят посмотреть на нее. Приподнятое, похожее на сладкую истерику настроение, в котором она находилась последние несколько часов, исчезло. Она испугалась. Даже живот заболел.

– Может, Соня? – предложила она, сразу же сообразив помочь парочке еще какое-то время побыть вместе.

– Хорошо. Тогда позовите ее, пожалуйста. Где она?

– В саду. Вы, Людмила Николаевна, свяжетесь с вашим садовником, а? Пусть они созвонятся, он приедет и поможет Соне разобраться с поливом.

– Хорошо. Я же обещала.

Таня подошла к окну, распахнула его и позвала Соню.

16

Вера Ивановна с самого утра затеяла котлеты. Фарш она делала всегда сама, покупному не доверяла, считала, что туда кладут протухшие обрезки мяса.

Она еще с вечера достала из морозилки говядину со свининой, утром мясо было уже мягкое, она прокрутила его с булочкой, размоченной в молоке, и луком, добавила соли с черным перцем, сыпанула туда горсть панировочных сухарей, после чего принялась, как делала это уже много лет, месить фарш. Она бросала его на дно миски с силой, отбивала, повторяя движения своей матери, котлеты которой были оценены всем ее окружением и считались самыми вкусными, проделывая все это, вспоминала маму. Иногда ей казалось, что она слышит ее голос, мысленно разговаривала с ней.



Раздался звонок в дверь. Вытирая руки о кухонное полотенчико, она поспешила к двери. Половина девятого утра? Кто это может быть? Заглянула в глазок. «Нелька!»

Нелькой она называла жившую по соседству в хозяйской квартире домработницу семьи Мишиных. Хозяева уехали на море, вот Нелька и мучилась от безделья и тоски. Одинокая, не очень умная и приставучая, она иногда так надоедала своими визитами Вере Ивановне, что впору было не открывать ей дверь. Но, с другой стороны, ее можно было без зазрения совести использовать в своих целях – Нелька могла помочь ей отвезти концертное платье в Дом культуры, где планировался концерт Веры Ивановны, могла прибраться в доме, перемыть все окна, причем бесплатно. Но самое приятное, что она могла сделать, – это помассировать со специальной лечебной мазью пятки. Долгими зимними вечерами, когда у Веры начинали болеть ноги, обе женщины располагались на широком удобном диване перед огромным телевизором. Вера Ивановна с видом госпожи возлежала на подушках, а Нелька, шестидесятилетняя черноглазая женщина с пучком крашенных в желтовато-грязноватый цвет кудрявых волос, примостившись с краю и не отрывая взгляда от экрана, где шла очередная серия какой-нибудь мелодрамы, усердно массировала ей ноги. За такое неземное удовольствие Вера Ивановна многое прощала Нельке – ее нетактичность, грубость, природное нахальство и самоуверенность. В душе считая ее существом низшего сорта, словно рожденную для того, чтобы прислуживать, она иногда сознательно унижала ее, получая при этом удовольствие.

Еще она любила наблюдать за тем, как Нелька моем полы или протирает пыль. От созерцания этого она покрывалась приятными мурашками, но понимала, что никому об этом своем личном кайфе рассказывать нельзя. Что ее сочтут за извращенку (коей она, в сущности, и являлась).

– А… Это ты? Проходи.

Ей вдруг даже захотелось, чтобы Нелька увидела эту миску, полную аппетитного фарша, чтобы позавидовала тому, что у Веры Ивановны есть своя квартира, просторная и богато обставленная, что она ни в ком особо не нуждается, что живет в свое удовольствие и может позволить себе любую, даже самую дорогую еду. Конечно, котлеты – еда обыкновенная, но домашняя, вкусная. И Нелька будет рада до смерти, если ее угостят свежими и зажаренными с корочкой котлетами.

– Привет, Вера Ивановна. Да я на минутку. Хотела спросить, какая завтра будет погода? А то мои возвращаются, думаю, просушить на солнце одеяло на лоджии или не успею уже.

– Завтра обещали солнце и тридцать градусов. Жара.

– Ну и хорошо. Вывешу, значит, одеяло. А ты чем занимаешься?

И она, не дождавшись приглашения, бросилась к электрическому чайнику и включила его. Затем полезла на полку и достала жестяную коробку с молотым кофе. Вера Ивановна хотела уже брякнуть, что, мол, может, хватит хозяйничать здесь, но, вдруг вспомнив, что в передней возле обувной полки стоят три пакета с мусором, которые Нелька без разговоров, а то и с радостью, желая услужить, всегда выносит к бакам, промолчала. В конце-то концов, что плохого в том, что человек хочет сам приготовить кофе на двоих? Она же домработница, привыкла уже, что всем прислуживает.

– Там в буфете печенье возьми, – сказала она, поощрительно пожмуриваясь Нельке, получая удовольствие от собственного великодушия. Подумала, может, нанять ее убираться, платить ей за это? Тогда и спрос другой будет, вся квартира засверкает от чистоты, да и у Веры Ивановны появится больше времени на отдых, на прогулки, выставки.

Нелька, миниатюрная, смугловатая, проворно двигаясь по кухне в своих широких оранжевых спортивных штанах и черной футболке, заварила кофе на турецкий манер, залив его кипятком, поставила на стол.

И все это проделывая, не отрывала взгляда от розовых от мяса рук Веры Ивановны, продолжавшей отбивать фарш, микроскопичные кусочки которого летели во все стороны. В кухне пахло мясом, луком и кофе. Настоящий кухонный домашний запах.

На плите раскалилось масло в большой чугунной сковороде. Одно неверное движение, одна капля жидкости или фрагмент фарша, и масло взорвется огненными брызгами.

– Слушай, Вера, да что ты все молотишь-то его? Не надоело? Странные вы какие-то!

И с этими словами Нелька, отстранив Веру Ивановну, зачерпнула своей почти черной от природы или от грязи ладошкой большой комок фарша, принялась быстро лепить из него овальную котлету, которую и кинула в шипящее масло…

Вера Ивановна не помнила, что она уже наговорила этой бестолковой наглой бабе, посмевшей прикоснуться к ее чистейшему, великолепному фаршу, зато хорошо помнила, как она ударила ее по рукам, затем взяла за плечи, развернула и принялась выталкивать взашей из кухни. Обзываясь, ругаясь, она даже плевалась, словно Нелька засунула ей в рот свою грязную руку.

Нелька, шокированная такой грубостью и не понимая, что особенного она сделала, просто же помогла слепить побыстрее котлету, шарахнулась от нее, добежала до прихожей и там, неловко задев ногой тумбочку, упала прямо на полные, крепко стянутые ручками пластиковые пакеты с мусором. Пакеты были обычные, магазинные, не предназначенные для мусора, а потому тонкие; два сразу порвались, из одного повалили картофельные очистки, влажная упаковка из-под сосисок, луковая шелуха, а второй, раскрывшись, выплюнул белый носок, забрызганный чем-то похожим на кровь. Нелька, поднимаясь, сдвинула пакет с места, и из него вывалились старые кроссовки, футболка и спортивная куртка – все перепачканное кровью.

Нелька стояла и смотрела на содержимое пакета. Глаза ее округлились. Потом она посмотрела на Веру Ивановну и, ахнув, прошептала: