– Успокоительная смесь. Если растворить в вине, поднимает дух и помогает выпившему забыть свои печали.

Представляю, как Менелай на пиру проливает слезу над павшими в Трое. Гляжу на мешочек, свисающий с пояса Елены, и, набрав воздуха в грудь, выпаливаю:

– Зачем ты тогда сбежала?

Я сомневалась, что задам, проявив тем самым слабость, вопрос, ответа на который отчаянно хотелось всякому, но ведь и мне хочется не меньше.

– Зачем спрашиваешь? – Она твердо глядит на меня. – Думаешь, не сбеги я, наши воины не отправились бы однажды в Трою?

Я молчу.

– Те самые воины, возвратившиеся домой на кораблях, груженных трофеями и женщинами. Сказители каждый вечер поют о храбрости их, триумфе и заслуженной славе. И о Трое, стертой с лица земли, а прежде считавшейся неприступной. Неужели ты веришь, что тысяча кораблей везла мужчин, желавших лишь вернуть жену мужу? – Она усмехается. – Я каждый день наблюдала за ними с троянских башен. Сколько великих воинов сражалось на поле боя! А боги, говорят, шагали рядом с любимцами-героями.

– О тебе сказители поют тоже.

И в сердцевине их сказаний – женщина, дочь Зевса. Она – причина троянской войны, по крайней мере для меня. Войны, прежде всех погубившей мою дочь. Не хочу произносить ее имени здесь, в этой комнате, где когда-то – кажется, дюжину жизней назад, а то и больше – наряжалась мать, а мы с Еленой играли.

– Не сомневаюсь. Но разве только для того ты явилась, чтобы спросить меня об этом?

Вздыхаю. Немало сыновей Зевса сражались на том поле боя, дабы заслужить упоминание в легендах. А чем его дочь заслужила того же? Там бы ее и оставила, будь моя воля. Принимай я решение, ни одна мать не лишилась бы детей. Пусть бы Елена и не возвращалась из-за моря.

– Мой сын, Орест, он родился вскоре после… после того как греки отбыли в Трою. А теперь пропал. Я понадеялась, что он отправился сюда.

Но Елена уже качает головой.

– Мы ничего об Оресте не слышали.

Сердце падает.

– Совсем ничего?

– Нет. Мы слышали, разумеется, что произошло с Агамемноном, – продолжает она, помедлив. – Но твой сын не искал здесь убежища. Этого я от тебя не скрыла бы ни на миг.

Гляжу в сторону. Слезы обжигают глаза, но я не дам им пролиться. Мог он погибнуть по пути сюда? Ну разумеется, мог. Разбойники, дикие звери, какой-нибудь приверженец Эгисфа, предприимчивый вор, а то и мнимые друзья, готовые предать ради золота или услуги… Его могли второпях зарыть у дороги, бросить в море или оставить на земле воронам на растерзание где угодно по дороге от Микен до Спарты.

Или похитили и увезли куда-нибудь – мир за пределами наших царств огромен. Скрывают на крохотном острове или прячут в обширнейшем городе. Как отыщешь в целой Греции одно-единственное дитя?

– Где бы он ни был, мы о нем услышим, – говорит Елена. – Мужайся, со временем все выяснится.

Я вяло киваю.

– Если он явится сюда, то не захочет, чтобы ты мне сообщала.

– А я ему ничего не скажу. Но тебе пошлю известие сразу, как узнаю о сыне твоем хоть что-нибудь, обещаю. – Она берет меня за руку. – Он, вполне возможно, и правда прибудет сюда, обратится за помощью к брату отца. Но, поверь мне, у Менелая нет больше охоты воевать. И мстить за Агамемнона тоже. Если Орест явится, я вступлюсь за тебя, приведу доводы в твою защиту. – Поколебавшись слегка, она продолжает: – Услышав, что у тебя родился сын, я подумала о собственной дочери – они могли бы пожениться, однажды и снова сблизить наши семьи.

Пробую себе это представить. Елена с легкостью набрасывает грядущее и видит, заглядывая далеко вперед, как все может сложиться в нашу пользу. А у меня после Авлиды был один только замысел, и он воплощен. Дальше смотреть не хватает духу, нет веры воображать благоприятный для меня исход.

– Мои стражники ждут за стенами дворца, – говорю я и встаю, вынимая руку из ее ладоней. – За чем я пришла, то получила, а теперь пора возвращаться, пока меня не обнаружили.

– Рада, что ты явилась, – говорит она ласково. – Отважилась на столь опасный шаг.

Прикусив язык, говорю только:

– Возвращайся на пир. Я уйду незаметно, так же как пришла.

Она встает.

– Попробую разузнать об Оресте. Выясню хоть что-то – сообщу тебе.

Опять не противлюсь ее объятиям. Мне нужно было здесь побывать, увидеть все своими глазами. Она не лжет, о сыне моем и правда ничего не знает, однако острая нужда, повлекшая меня сюда, иссякла, осталась лишь громадная усталость и разочарование.

– Прощай! – шепчет она мне на ухо и выскальзывает из комнаты.

Выглядываю за дверь: нет ли кого поблизости? И едва не подскакиваю, услышав чей-то голос, но это не Менелай гудит. Интонации нежные, девичьи.

– Мама!

В конце прохода появляется молодая женщина, берет Елену за руку.

– Гермиона, ты меня искала?

Елена просовывает руку дочери под локоть, на ходу притягивает ее ближе, и они удаляются, унося за собой постепенно смолкающий щебет.

Гермиона, покинутая Еленой дочь. Так и жила здесь, в Спарте, все эти годы ожидая возвращения оставившей ее матери. В груди моей расцветает ярость, хоть гневаться, конечно, бесполезно. Что проку клясть счастливую судьбу сестры? Детей моих этим домой не вернешь.

34. Электра

– Электра! Есть новости.

Георгос стоит на пороге, а с ним еще кто-то – не узнаю издалека. Гостей у нас не бывает. Едва не выронив кувшин с водой, осторожно ставлю его наземь, силясь унять заколотившееся сердце. Разолью – придется снова идти набирать, а проделывать весь этот путь опять совсем не хочется. Не смею надеяться, что это Орест. Направляясь к ним, стараюсь держаться спокойно, а сама силюсь разглядеть незнакомца получше. Одет неприглядно – селянин, как Георгос, да я и сама теперь селянка. Нет, он мне незнаком, и в его глазах тоже – ни проблеска узнавания.

– Пришли известия об Одиссее.

И Георгос внезапно очень этим взволнован. А я не пойму, что тут такого важного.

– Об Одиссее? – растерянно качаю головой. – Он разве не погиб?

– Жив, как выяснилось через столько лет после войны. Все только и обсуждают, кто да что об этом слышал.

– Мы тут при чем? – спрашиваю я, а сама думаю: счастливцы жена и сын Одиссея – спустя столько лет после войны все-таки с ним соединились. С какой бы радостью ждала я и вдвое больше, лишь бы отец вернулся живым.

Незнакомец откашливается.

– Одиссей где только не побывал. Историй об этом множество, но в Микенах их рассказывать не позволено.

– Почему же?

Он понижает голос, хоть рядом с нашей сиротливой лачугой не видно ни души.

– У царицы с Эгисфом везде ищейки, добывают сведения о твоем брате. И иной раз ведут себя неосмотрительно, особенно когда вино развязывает им язык. Один такой на днях вернулся из Спарты, где они за царем Менелаем непрестанно следят – вдруг тот Ореста приютит, – так вот он подслушал всю историю Одиссея, пересказанную царю вестником.

Я уже едва дышу.

– Одиссей нашел Ореста? Так?

Он мотает головой.

– Ореста не нашел, нет. Но повидал, говорят, кое-чего подиковинней: и Посейдон его хотел убить да потопил его корабли, и с чудищами он сражался, и искал убежища у нимф, а в конце концов домой его привела сама Афина.

Георгос перебивает.

– Одиссей утверждает, что был в подземном царстве. И разговаривал с мертвыми.

Меня пробирает озноб.

– Да может ли это быть?

– Не знаю. Но он, говорят, беседовал с Агамемноном.

Это удар под дых, его слова поражают так сильно, что подгибаются ноги.

– Он видел моего отца?

Не поверю, неправда это. А если правда – не вынесу. Ну почему Одиссею, которого много лет уже почитали мертвым, довелось увидеть моего отца, выжить и вернуться домой триумфатором? Пламя ярости потрескивает в груди.

Подходит встревоженный Георгос, протягивает руку, чтобы поддержать меня.

– Думал, ты захочешь об этом узнать.

– Я хочу! Прошу, расскажи остальное, – говорю я второму, всецело завладевшему моим вниманием. Правда это или нет, а мне нужно знать, что говорят об отце.

– Одиссей пересек океан и нашел то место, где уходит под землю река, текущая до самой обители Аида. Там он совершил возлияния и принес в жертву барана, чтобы выманить мертвых. Духи вышли на поверхность напиться крови, и Агамемнон был среди них.

Закрываю глаза, силясь совладать со столь сокрушительной мыслью. Мой отец, царь, вождь величайшей из известных миру армий, умалился до призрака и препирается с себе подобными из-за бараньей крови.

– Продолжай.

– Он поведал Одиссею, как умер, как постыдно это – погибнуть от руки вероломной жены. Молил рассказать о своем сыне, но Одиссей ничего не знал ни об Оресте, ни о случившемся в Микенах вовсе. Оба не могли сдержать слез.

– Электра!

Георгос озабочен.

– Все знают.

Опять вокруг об этом судачат, опять возбуждаются сплетни и жгут меня клеймом. Уж сколько лет прошло, как отец убит, но до сих пор смерть его не отомщена, и Орест до сих пор в бегах, и не смеют о нем говорить даже шепотом. А теперь еще и этот слух. Агамемнон, мол, из рода Атрея, глава нашей семьи, оплакивает утрату своего доброго имени, которое тем больше тускнеет, чем дольше сын его не возвращается карать убийц.

– Все знают, как мы его подвели.

Георгос яростно мотает головой.

– Никого ты не подвела. Ни ты, ни Орест. Ничего такого не имелось в виду. Клитемнестра предала Агамемнона, и только ее осудят за его страдания.

– Как же им не судить и нас тоже? – Слышу сама, что срываюсь на крик. – Мой отец изнывает в подземном царстве, отчаянно нуждаясь в правосудии, не свершившемся до сих пор!

– Ты в этом не виновата.

– Он не может обрести покой, – шепчу я, и Георгос обнимает меня. А лучше бы не обнимал. Не хочу утешения. Ведь отцу моему утешения не дано, лишь горькая жажда мести, муки хуже доставшихся Танталу, стоящему посреди того одинокого озера.



Поднявшись на заре, стою в дверях, гляжу на тающие в тусклом небе звезды. Он подходит сзади, кладет руки мне на плечи, но, не чувствуя ответного движения, никакого отклика, вздохнув, отступает. Из головы не выходит та яма, у которой тоскует призрак отца. Устало возвращаюсь в дом, ищу во тьме нож, нужный мне только для одного. Георгос, чувствую, следит за мной, а я отсекаю лезвием, сначала натянув, прядь волос. Вижу неровные, рваные кончики и испытываю злое удовлетворение: ну и одичалый у меня, наверное, вид! Много лет уже служанка не расчесывала моих волос, не хлопотала над моим нарядом, пытаясь превратить меня в кого-то другого. Платье мое теперь невзрачно, волосы спутаны, а я упиваюсь этим, ведь, увидев меня, вокруг шепчутся: до чего же Клитемнестра довела свою дочь, как позволяет ей жить! Гнушаясь жалостью прочих женщин, о своих страданиях им не рассказываю, и они уверены, что это мать выдала меня за простолюдина, дабы изгнать из дворца, удалить из семьи. В добровольный мой уход никто в жизни не поверит.

– Опять пойдешь с приношением в гробницу?

Тон Георгоса спокоен, выдержан.

– Мой отец мертв. И большего я для него сделать не могу.

– А когда срежешь все волосы, что будешь делать?

– По-твоему, мне уже не следует чтить его память?

– Конечно, следует. И я его память чту.

– Почему тогда не одобряешь?

Вид у него совсем усталый.

– Зря я позволил тебе услышать этот рассказ об Агамемноне в подземном царстве. И мне об этом тяжко думать.

Опускаюсь на табурет напротив него.

– Ты ведь и рассказал мне правду о моей семье. Кто мы есть, что вынесли и как были прокляты. Боги не простят нас, пока все не исправим. Не заставим убийц поплатиться.

Он опускает глаза, глядит в стол.

– Уже не уверен в этом.

Выдыхаю со свистом.

– То есть?

– Этого ли хотят боги? Удовлетворятся ли, если поступим так?

– Не понимаю.

– Это проклятие омрачило всю твою жизнь. Из истории своего рода ты усвоила, что за кровь надлежит платить кровью. А я всю жизнь пахал, возделывал землю, принадлежавшую твоему отцу. И от своего отца узнал, что все на свете умирает, а потом возрождается, сначала мы сеем, потом пожинаем плоды. Что времена года чередуются равномерно и за каждой зимой, даже самой суровой, непременно следует весна. – Он расправляет плечи, садится прямей. – Круговорот всегда разнообразный, но неизменный. Так и с твоим родовым проклятием. От самого Тантала твои предки поступали друг с другом одинаково. Вначале ужасающее злодеяние и непереносимая боль, потом безудержная месть, и дальше по кругу. Знаю, это нелегко постичь, как в яростную бурю нелегко представить, что мертвая земля однажды снова родит хлеба. Однако так и будет, так бывает всегда.

– Но если не отомстим, если брат оставит убийц нашего отца безнаказанными, что сделают боги тогда? Это наш долг. – Сжимаю в кулаке отстриженную прядь волос – то единственное, что способна дать отцу в отсутствие Ореста. – Выходит, жена может убить мужа, а узурпатор – захватить трон и оба – избежать расплаты? Разве это не оскорбляет и богов, и наш род – да все и вся?

– Но где же этому конец? – Его запальчивость даже пугает. Таким я Георгоса еще не видела. – Неужели не видишь, что все это длится, повторяясь снова и снова? Боги требуют справедливости, а страдаем каждый раз мы.

– Ну а что нам, по-твоему, делать?

– Будь счастлива, и все. – Потянувшись через стол, он берет меня за руку. – От матери с Эгисфом ты освободилась. Живи от них независимо.

Я отдергиваю руку.

– Из-за них мой отец мертв.

– У многих мертвы отцы, Электра.

Примерно то же самое я бросила когда-то Клитемнестре. Выплюнула тот же упрек: многие матери теряют дочерей, такое сплошь и рядом случается, так почему для нее смысл жизни свелся к мести? Досадливо ерзаю. Ненавистно вспоминать, что я ее дочь, а значит, у нее всему и научилась.

– Может, у них зато есть другая родня, – говорю я наконец. – А я и брата потеряла. Все потеряла.

– Мы отправили Ореста к дяде его, царю, – говорит Георгос. – В безопасное место, где тоже можно счастливо жить.

Меня охватывает раздражение.

– Откуда нам знать? Даже если он живет как царевич, разве это – залог безопасности? Вдруг конь на охоте сбросил его, или пронзил рогами вепрь, или вылетел он из колесницы на скачках и раздавлен колесами? Или забрала его болезнь, ведь от чумы никакие богатства не излечат. Он, может, в земле уже, погребен без прощального прикосновения сестры.

А не погиб, добавляю я, но про себя, так, может, слишком наслаждается роскошной жизнью, чтобы подвергать ее опасности. Подобно никогда не перечившей матери Хрисофемиде, которая так уютно спряталась за спиной богатого мужа и никогда бы не отважилась, как я, переносить тяготы. Мы не виделись со дня ее свадьбы, с тех пор как супруг увез Хрисофемиду к себе во дворец, далеко отсюда, разлучив нас, а значит, не оставив мне никакой возможности убедить ее занять мою сторону, как и положено сестре. Она тоже все равно что мертва, все они тлеют в земле, а Клитемнестра тем временем, смеясь, попивает вино с человеком, облачившимся в одежды Агамемнона, воссевшим на трон Агамемнона и взявшим в руки его скипетр.

– Знать неоткуда, это верно, – говорит Георгос. – Но ты-то жива, а жизнь твоя проходит мимо. Ты как Атлант, неспособный пошевелиться под чудовищным грузом небосвода, застыла на месте и ждешь, когда придет Орест и снимет его с тебя. – Печаль его почти осязаема. – Но я здесь, я рядом, как и всегда, и могу разделить с тобой это бремя, если позволишь. Если сможешь с ним расстаться.

И слушать этого не хочу. Вот в чем разница между мной и Георгосом, вот где пропасть, что разделяет нас и только ширится. Он не из рода Атрея. Его отец скончался мирно, незаметно переместился из земной юдоли, будто просто заснул. Георгосу нет нужды представлять отцовскую тень, стенающую в царстве мертвых, моля о правосудии, иначе он знал бы, что об этом можно горевать всю жизнь. Стиснув в кулаке срезанную прядь, решительно шагаю к двери.

– Может, ты и устал ждать, а я не отступлюсь.

Снаружи безмолвие и тьма, земля еще недвижна. Слышен лишь печальный птичий щебет, мелодичный, сиротливый. Грустна эта песнь. Помнит птаха, интересно, прежнюю, человеческую жизнь? Юная Филомела, которой овладел муж ее родной сестры, а после вырвал ей язык, чтобы никому не рассказала. И тогда она выткала свою исповедь на ковре, а сестра, узнав обо всем, убила собственного сына и подала на ужин мужу в наказание. Теперь Филомела вновь обрела голос, превращенная богами в печальную птицу-отшельницу, одиноко причитающую во тьме перед самым рассветом. Ее семейная легенда так похожа на истории о моих предках, но только надо мной боги не сжалились, не дали перьев и крыльев, и никак мне отсюда не улететь. Мой голос тоже способен выражать одну лишь скорбь, но выносить ее приходится в этом теле.

Снова и снова влечет меня к гробнице. Раз за разом приношу я маленькие жертвы: прядь волос, чашу вина для возлияния на землю, первые весенние плоды, разлагаясь, опадающие в свой водянистый тлен. Сама не знаю, отчего упорствую. До боли хочется верить, что отец, пребывая где-то там, в пустотах земных недр, знает, как я чту его, и хоть немного утешается этим в унылом сумраке глубин. Но преклонение мое и верность не вознаграждаются.

Сколько раз уже я подолгу рыдала в голос у безответных каменных ворот в гробницу, царапая лицо ногтями и скрежеща зубами от тоски. Но сегодня слезы выступают сами собой и тихо капают на землю, без ярости, без надрыва. Моего отца здесь нет. А останься он в живых, меня бы здесь не было. Я и сама бы уже родила детей, не попав в ловушку столь унизительного брака. И брат не воспитывался бы в далеком краю у чужестранцев. Слишком долго я с этим жила, и бремя страданий сокрушает меня.

На темный небосвод уже всползает заря. Совсем не хочется сегодня заходить в гробницу. Отвернувшись от арки входа, обращаюсь к зареву рассветного солнца. Сияющая янтарная полоса, ярчайшее огненное свечение, восходящее над горизонтом, на миг ослепляет, и я щурюсь. И тут из нестерпимого блеска зари выступает темная фигура. Мужская. На миг успеваю поверить, что это отец – восстал из мертвых, вернулся ко мне, цел и невредим.

А когда фигура приближается, содрогаюсь всем телом. Следом идет кто-то еще.

– Ты оплакиваешь здесь царя? – спрашивает первый. И, обежав меня пытливым взглядом, замечает прядь волос, так и оставшуюся в моей руке.

Киваю, не решаясь заговорить.

– Ты что же, работница какая-то при дворце и хранишь царю верность?

В голосе его звучит сомнение.

Гляжу на него во все глаза. Это неучтиво, знаю, но учтивость теперь так мало меня заботит. Мысленным взором вижу перепуганного мальчика и велю памяти показать его отчетливей – хочу сличить с этим незнакомцем. Ведь кто это, если не он? Меня, однако, не узнает. Неужели я так сильно изменилась за прошедшие годы? Разумеется, они меня не пощадили. О нем же этого не скажешь. Передо мной уже не мальчик, а пышущий силой и здоровьем муж, но овалом лица и чертами он будто бы напоминает знакомое мне некогда дитя.

– Я вовсе не работница, – говорю. – Хоть таковой, конечно, и кажусь. – Делаю глубокий вдох. – Я оплакиваю здесь отца, Агамемнона, он покоится в этой гробнице.

Он распахивает глаза.

– Так ты Электра?

Я тоже не в силах глаз от него оторвать, но все же бросаю беглый взгляд на его спутника. Успеваю заметить, как тот красив, как уверенно и смело держится. И щеки тут же согреваются румянцем стыда – я смущена, ведь упиваясь собственным бесчестьем, позволила себе превратиться в растрепанную замарашку.

– Я Электра.

Распрямляю плечи, с вызовом вздергиваю подбородок.

– Тогда прими это свидетельство: ты моя сестра, и я вернулся, как обещал!

Сияющий, взволнованный, он вытягивает руку вперед.

И в раскрытой его ладони я вижу бронзовый нож, а на кончике клинка – золотого оскаленного льва. К которому подступают, вооружившись щитами и копьями, так хорошо мне памятные охотники.

– Орест! – шепчу я.

Он кивает, глаза его горят.

– Мы вернулись в Микены вместе с Пиладом.

Он указывает на второго, и тот почтительно склоняет передо мной голову.

От радости меня лихорадит. Я ведь только об этом и мечтала, только этим жила с тех пор, как не стало отца, – и наконец мечта моя сбывается.

– Присядь-ка, а то упадешь, – говорит он и, взяв меня за локоть, подводит к низкой каменной ограде у края тропы. Мысленно поблагодарив его, сажусь. – Нужно принести жертвы на могиле отца, поэтому сначала мы сюда пришли.

– Я прихожу сюда каждое утро, – отвечаю растерянно.

Жду их, а теплый свет дня тем временем разливается по земле, одинокой соловке подпевают уже другие птицы. Бредовый смешок, пузырясь, вырывается из гортани, и я зажимаю рот рукой. Обращаю лицо к расходящимся все шире солнечным лучам, силясь придать ему глубокомысленную серьезность.

– Электра! Тебе нехорошо?

Плотно смыкаю губы, не осмеливаясь заговаривать вовсе.

– Наверное, не может прийти в себя, – тихо говорит Пилад. – Никак такого не ожидала.

Орест, потоптавшись, садится рядом со мной. Видно, заботливость борется в нем с неуверенностью, уж очень давно мы не виделись.

– Отчего теперь? – выдавливаю я наконец. – Я уже оставила надежду, думала уже… Почему ты явился?

– Потому что готов, – говорит он. Бросает взгляд на друга. – Куда бы нам пойти? Знаешь безопасное место, где можно поговорить?

– Можем пойти ко мне домой. Только…

Он глядит на меня вопросительно.

– Что?

Расправляю плечи, приказывая телу не выдавать смущения.

– Только ты к таким домам не привык. Это не дворец.

– Но это дом моей сестры, – говорит он ласково. – А значит, я предпочту его любому другому.

И все же хочется сжаться в комок, когда ввожу их в наше маленькое, убогое жилище. И на дом-то не похожее. Темное, мрачное, ничем и никому оно не мило. Я думала, что давно уже далека от этих суетных суждений, но теперь смотрю на свой дом и вижу его глазами гостей. Когда появляется Георгос, съежиться хочется еще сильней.

– Электра!

– Мой брат, – объявляю я, – Орест – вернулся наконец.

Оторопелая радость расплывается по лицу Георгоса, чистосердечная улыбка. Давно уже я его таким не видела.

Орест, робко почти, выступает вперед. Не пытается ли он скрыть отвращение к нашему дому, думаю я. Но Орест, кажется, тоже от всего сердца рад встрече с искренне довольным Георгосом.

– Не забыл меня? – спрашивает он.

Георгос, смеясь, широко раскрывает объятия.

– Нет, конечно!

И оба, сияя, хлопают друг друга по спине.

Я же, обхватив себя руками, говорю:

– Выйдем на воздух.

Не желаю показать им, как взволнована сама.

– Да-да, – говорит Георгос. – Сядем снаружи, здесь уж очень темно. Принесу вам еду и питье, устали вы, наверное, с дороги.

Он выводит нас за дверь, обратно на солнце, а сам исчезает. Мне положено, конечно, привечать гостей, их потчевать, но я и тут промахиваюсь, и тут забываю учтивость.

– Сожалею, что приходится принимать вас вот так, – говорю я, отыскав вместе с ними клочок тени под раскидистыми ветвями большого дерева.

Орест качает головой.

– Сожалею, что с тобой такое сталось.

Кровь приливает к моим щекам, и он спохватывается, понимая, как прозвучали его слова.

– Сожалею, что тебя заставили уйти из дому, хотел я сказать. Но тут, с Георгосом, ты, уверен, гораздо счастливее, чем там, с ними. Однако так не должно быть. Не должны они жить во дворце нашего отца, изгнав оттуда нас обоих.

Проглатываю ком в горле. Я скорее беглянка, чем изгнанница. Она не вынуждала меня уходить. И все-таки лишила возможности остаться – нас обоих с Орестом. Он окидывает взглядом все вокруг, впитывает, а я за ним наблюдаю. Робея почти, ведь брат стал мужчиной и столько всего уже самостоятельно испытал. В первые десять лет жизни я творила его мир. А теперь он незнакомец.

Выходит Георгос и подает горький черный хлеб, при виде которого я морщусь. Орест, однако, принимает его с неподдельной благодарностью. Я же смущенно отмахиваюсь. Все не так. Мой муж подает нам еду, а я сижу с гостями и с ужасом понимаю, как криво сама себя остригла. Ах если бы успеть подготовиться! Если бы знать, в какой день он явится. И не утратить веру, что явится вообще.

Георгос, общающийся с Орестом гораздо непринужденней моего, выясняет то самое, чего я не смогла.

– Почему же ты теперь явился? Что побудило тебя отправиться в путь?

Орест сдвигает брови.

– В Фокиде хорошо жилось. Добрый царь относился ко мне как к родному сыну – как к Пиладу, и мы росли словно братья. – Мельком глянув на друга, он глубоко вздыхает. – Но в моем новом доме, пусть полном любви и гостеприимном, я помнил и о доме родном. Мысль о Микенах вечно жгла меня.

Тут мои напряженные плечи обмякают.

– Так ты нас не забывал.

Он округляет глаза.

– Как я мог? Электра, я думал о тебе каждый день, гадал, как ты тут живешь. Ты так отважно переправила меня тайком из Микен, спасла от Эгисфа, сделавшего бы известно что. Я должен был вернуться и отдать тебе долг.

Глаза мои наполняются слезами. Сцепив пальцы, впиваюсь ногтями в тыльную сторону ладоней. Резкая боль скрепляет, не дает мне расползтись.

Орест беспокойно ерзает.

– И все-таки я мучился мыслью о возвращении – что будет оно означать, что от меня потребуется.

Да, дело им здесь предстоит непростое. Хотя в эту минуту мне думается: а может, не такое уж и сложное? Если всю силу своего страдания вложить в удар топора, представив, что опускается он на Эгисфа и Клитемнестру тоже… Приостанавливаюсь и, ужаснувшись на миг, задаюсь вопросом, не то же ли самое почувствовала мать, увидев свои сигнальные огни. Яростно мотаю головой: общность с ней отвратительна, даже кратковременная.

– Она опоила отца зельем, поймала в свитые ею тенета. – Слова мои горьки. – А потом зарубила топором. Собственного мужа. Не могут боги терпеть совершившую такое.

Однако с тех пор она живет безмятежно, но об этом я умалчиваю. Зевс не метнул в нее молнию, и другие боги не вмешались. В Трое, говорят, олимпийцы шли в самое пекло битвы – спасать своих возлюбленных смертных и наказывать их обидчиков. И я не могу понять, почему Клитемнестра живет и живет себе в полном покое так много лет уже после сотворенного злодеяния.

– Ты права, – отвечает Орест. – Каждую ночь, закрывая глаза, я видел нашего отца. Как тень его в подземном царстве стенает о своем бесчестии. – Он проглатывает ком в горле. – В конце концов я отправился к оракулу Аполлона просить ответов.

– И что сказал оракул?

Сосредоточенно гляжу на брата. И он глядит мне в глаза.

– Я объяснил жрецам, о чем хочу спросить. Они наставили меня, как действовать, как обращаться к пифии. Я прошел обряд очищения, принес жертвы и, взяв лавровые венки, явился к храму. Она сидела в полумраке, окутанная дымом. Я думал, что совсем лишусь дара речи, но как-то нашел слова. Мне нужно было знать. Закатив глаза, она слушала бога. И наконец дала мне ответ. – Все вокруг смолкает, замерев в ожидании его последующих слов. – Наш отец не упокоится, пока живы его убийцы. Если уклонюсь от долга, если не сумею отомстить за него из малодушия, тогда, предупредила жрица Аполлона, бог покарает меня. Он приказывает сделать это. – Уронив голову, Орест прячет лицо в ладонях. – Выбора нет.

Брат вернулся совсем уже возмужавшим, но, когда сидит вот так на земле, подтянув колени и всем своим видом выражая отчаяние, я снова вижу мальчика, которого однажды услала прочь, и сердце мое переворачивается. В слова оракула верю безоговорочно. И даже жалея брата, чувствую, как в груди вздымается волной нечто близкое к возбуждению.

– Она не была тебе матерью, – говорю ему тихо. – Знаю, столь жуткое деяние тебе противно, ты ведь добрый человек. Но ты один способен дать покой нашему отцу. Ты один можешь восстановить справедливость в роду Атрея.

Он поднимает голову.

– Могу ли?

Прежде моего ответа Пилад, протянув руку и взяв Ореста за плечо, говорит:

– Ты не один.

Глаз не оторвать от них обоих. Хранящих мужество перед лицом тяготеющего над ними бремени долга. Содрогаюсь от неведомого прежде трепета, будто чувствуя, как разматываются корни, как тянутся к свету ветви. И на этот раз смотрю Пиладу прямо в лицо, не отвожу взгляда, а он смотрит на меня.

Он настоящий воин, думаю я. Широк в плечах, а из-за темной бороды и густых бровей выглядит гораздо старше своих лет и серьезней Ореста. Может, он даже похож на моего отца в молодости, когда тот во главе спартанской армии шел на Микены – отвоевывать обратно трон. Подобного этому храброму герою, пустившемуся вместе с другом в поход ради правого дела, отец, конечно, для меня и выбрал бы, живи я жизнью, для которой была рождена.

– Мужайся, Орест, – шепчу я. – Ты ведь сын Агамемнона.

Оно вибрирует меж нами, чувствую, связывает нас троих – жуткое и потому непроизносимое, но жизненно важное и потому неизбежное.

– И как вы это сделаете?

Мгновение прерывается голосом Георгоса, и я подскакиваю от неожиданности.

Наблюдая за Орестом, замечаю, как влажно блестят его глаза и подрагивают губы, но очень скоро сметающая все решимость опустошает лицо брата. И это так напоминает Клитемнестру, что желудок мой взбалтывает тошнота.

– Мы вернулись тайно, – говорит Орест. – Не хотели крови… лишней.

Он мелко сглатывает, глядя в землю.

– Мы задумали явиться в Микены под видом чужестранцев, – подхватывает Пилад. – Чужестранцев, которые хотят сообщить Эгисфу о смерти Ореста и ожидают от царя награды за столь благоприятную весть. Под этим предлогом мы попадем к нему на прием. Он ведь захочет узнать все подробности. Эгисф решит, что угрозы для него больше нет – раз сын Агамемнона мертв, то он наконец вне опасности. Тут-то нам и представится удобный случай.

Слушаю его и киваю на каждом слове.

– Может, этого и хватит? – вырывается у Ореста. – Сразим Эгисфа на месте, и хватит?

Он тут же стыдится собственных слов, но подбородок вперед выставляет упрямо. Весь в Клитемнестру, снова думаю я. И с ужасом вижу в чертах его большое сходство с матерью, а не с отцом.

Наступает долгое молчание.

– Пифия сказала: отомстить убийцам отца, – говорю я. – А ты знаешь, кто взял в руки топор. Больше того! Ты ведь помнишь, не так ли, что из них двоих она всегда была главной и замышляла все она?

– А если она просто сделала, как он велел? – предполагает Орест.

И обращает исполненный надежды взгляд ко мне, вновь взывает к старшей сестре – спасительнице. Мягко говорю:

– Ты знаешь правду.

– Электра! – вступает Георгос, и я вздрагиваю. Уловив выражение моего лица, он колеблется, но все же продолжает. – Она твоя мать.

Между нами все еще висят прежние его слова – о тщете мести, приводящей лишь к новым несчастьям. Однако он ошибается, я знаю. Мы сможем покончить с этим, если только не струсим.

– Аполлон приказал, – говорю я. – Наши предки пренебрегали уже словами богов, и все мы теперь из-за этого страдаем. Зачем испытывать судьбу?

– Она права, – говорит Пилад, и я, облегченно вздохнув, приободряюсь.

– Ослушаться оракула не хотелось бы, – задумчиво откликается Орест.

Едва смею дышать, пока он размышляет над нашими словами. Предостережение, полученное Орестом в Дельфах – что он заслужит кару Аполлона, не тронув убийц отца, – подтверждает правоту наших намерений, пусть намерения эти и ужасны. Одного не говорю я во всеуслышание: если Орест убьет ее, вместо Аполлона за ним придут эринии. Змееволосые, мрачноглазые эринии, чья жажда карать родителеубийц неугасима. Аполлон может наказать сына, не отомстившего за отца, а они станут преследовать сына, убившего мать. Погонят брата моего до пределов земли, взмахами крыльев застя свет солнца. Он будет глохнуть от их гарканья денно и нощно, а они – истязать его с неослабной охотой.

Но зато ее не станет наконец, вместе с любовником. Оресту легко увиливать. Усланный мною подальше, он жил в довольстве, я же существовала здесь в нищете и бесчестье. В одиночку несла бремя мук за содеянное ею, а остальным не приходилось. До сих пор.

– Думаешь, только так можно исполнить наказ Аполлона? – спрашивает он меня.

Сижу на земле, одичалая, растрепанная, – простая селянка, однако трое мужчин повернулись ко мне и ждут моих слов. Я ведь дочь Агамемнона. И наконец-то в это верится, и будущее развертывается передо мной, а нынешняя жизнь, в которую я угодила случайно, кажется лишь временной. Впереди надежда и долгожданные перемены. Обращаю лицо к солнцу, как готовый распуститься цветок.

Орест всегда доверял мне. Много лет назад именно я объясняла ему устройство мироздания и ни разу не давала повода в себе усомниться. Если велю ему, подвигну его, то все исполнится.

Впервые в жизни власть в моих руках.

– Только так, Орест, – подавшись вперед, накрываю ладонью его руку. И содрогаюсь, встретившись с ним глазами и заглянув как будто бы в расселины его души. – Ты должен убить ее.



Условились, что Орест с Пиладом переночуют в нашей укромной лачуге. Они беседуют, готовятся, молят богов об удаче. А удача, без сомнения, на нашей стороне. Мы справимся.

Георгос, как всегда, очень занят, работает день-деньской, а я с гораздо большим, чем обычно, рвением пытаюсь приготовить еду и навести в нашем доме хотя бы подобие порядка. Подметаю пол, распугивая пауков, поспешно разбегающихся от щетки, с которой я и обращаться-то толком не умею. Размалываю ячмень для хлеба, безвкусного и твердого – другого у меня не выходит – и режу сморщенные овощи для похлебки. Презренные домашние дела сегодня выполняются с охотой, изумляющей меня не меньше, чем несчастных пауков. Работаю порывисто, неуемно, возбужденно. Дым и запахи сбиваются в тошнотворную смесь, учащенное сердцебиение громко отдается в висках. Время от времени поглядываю на Ореста с Пиладом, а они то расхаживают по двору туда-сюда, то заходят в дом и садятся друг против друга в одном и том же положении – упершись локтями в колени, подавшись вперед, – увлеченные беседой. Но хоть они и очень заняты, а я и отвернувшись чувствую спиной задержавшийся взгляд Пилада. И даже, улучив минуту и скрывшись, раздираю гребнем криво остриженные волосы, заплетаю в опрятную косу и закручиваю ее на затылке – пальцы мои вспоминают последовательность давно забытых движений, из тех времен, когда меня еще заботил внешний вид. Расправляю лохмотья юбки. И успеваю даже пожалеть, что не взяла от Клитемнестры ни куска тонкой ткани, ни единой драгоценности. Но к чему эти мысли? Как бы я сидела рядом с братом в одежде, ею подаренной? Пусть я стесняюсь их обоих, но не утратила достоинства. Не запятнала себя, приняв из ее рук хоть что-нибудь. Нетерпеливо барабаню пальцами.

Георгос возвращается на закате. Войдя, оглядывает лачугу: в очаге горит огонь, пахнет кипящей похлебкой, мой брат с Пиладом сидят за нашим столом, а посреди него – блюдо с собранными мною спелыми фруктами и кувшин с вином. Губы его изгибаются в полуулыбке, вдруг так берущей меня за душу, что слезы наворачиваются, затуманивая взгляд.

Похлебка, которую я тем временем помешиваю, выплескивается из горшка, обжигающие капли брызжут на руку.

Услышав мои проклятия, Георгос спрашивает:

– Все хорошо?

– Чудесно, – отрезаю я. – Неловкость, только и всего.

– Пойдем-ка.

Он берет меня за неошпаренную руку и уводит прочь. Выхожу за ним в наступающие сумерки. Дует ветерок, разнося обильную сладость жасмина, над исполосованным краснотой горизонтом загораются звезды. Лучше бы не заводил он разговоров и мы бы всего этого не высказывали.

– Послезавтра, – говорит он.

Потом откашливается, уставившись в землю, не поднимая на меня глаз. А я приковываю взгляд к заходящему солнцу. Все вокруг обагрено его свечением, плавится, объятый пламенем, весь мир.

– Когда все кончится…

Он не договаривает.

Не стану вынуждать его произносить это. Отплачу ему за все хотя бы тем, что не буду затягивать.

– Я не вернусь сюда.

Почти что слышу в тишине, как сердце его разлетается на куски. Мой старый друг Георгос. Ты один понял, один запомнил Агамемнона, каким я его сотворила. Мы создали его вместе – царя, своим отсутствием, как ваятель резцом, высекшего наши судьбы.

– Я прекрасно знал, когда женился на тебе, что ты заслуживаешь много большего, чем мне по силам дать, – говорит он тихо.

Я и рада была бы обрести счастье в бедности, с Георгосом, честным и добросердечным человеком. Но я из Атреева рода. И если Орест в ответе за воздаяние убийцам отца, то и мне нельзя уклониться от обязанности вести жизнь, которой хотел для меня Агамемнон. Он надеялся, что дочь к вящей славе всей семьи вступит в блистательный брак, заключит выдающийся союз.

– Мне очень жаль, – говорю я Георгосу, и слова эти, хоть и совсем скупые, искренни.

Оставляю его одного в густеющей тьме. Возвращаюсь в дом, где мой брат, в дом, где так долго не бывало чувств. А теперь он возродился и полон жизни. Наконец-то настало наше время, и хоть непомерность предстоящего заставляет меня, пошатнувшись, схватиться за дверной косяк, сочувствию, утягивающему назад, не поддамся. Слабости нет места, больше нет.

35. Клитемнестра

Теперь я засыпаю без труда каждую ночь. Больше не брожу по дворцу, не гляжу подолгу в черную пустоту, высматривая далекие огни. Только сон мой не мирен, он опускается тяжким покровом, из складок которого не выбраться. Омертвевшие, бесполезные члены не действуют, а разум бешено мчится куда-то, по-стрижиному барабаня крыльями. Лежу, оцепенев, и тут приходят жуткие сны.

Снова я в освещенной факелами комнате, слушаю рассказ старой рабыни о проклятии, ползущем по нашему дому, оплетающем наше семейство, всех нас опутывая по рукам и ногам. Передо мной вздымается мой собственный живот, тугой и круглый, но, наблюдая беспокойное шевеление младенца под тонкой тканью платья, я не различаю очертаний пяточки, лягающейся из моей утробы. Будто бы во мне копошится увесистый ком кольчатой плоти, нечто нечеловеческое, змееподобное. Затем оказываюсь у себя в покоях, в колыбели – запеленутый сверток, только в складках его извивается клубок юрких тварей, а потом они, киша, выбираются наружу и раздирают меня, немую, слепую и недвижимую, на части, прогрызая до самых костей. Головокружительно качнувшись, картинка меняется, и вот я уже на равнинном просторе, вдали дымятся развалины, а земля под ногами липкая, и пальцы утопают в лоснящейся малиновой жиже. Рядом река, но воды ее побагровели, земля завалена трупами, а кровь выливается прямо в океан, замутняя обширные воды.

Просыпаюсь под утро, тяжело дыша, облепленная испарениями ужаса.

36. Электра

Заснуть этой ночью нет никакой возможности. Орест с Пиладом расстелили плащи на полу, посреди нашей хижины, в надежде хоть как-то передохнуть. Георгос, вернувшийся наконец со двора и старательно избегающий смотреть на меня, ложится рядом с ними. А я, усевшись на нашей жесткой узкой постели, беспокойно слушаю их дыхание. Нарастающая в груди тревога не дает мне ни минуты покоя. Когда и сидеть уже невмоготу, бесшумно встаю и прокрадываюсь мимо них на воздух, в сад. Со всех сторон наплывают смолисто-черные тени. Кровь стынет в жилах от страдальческого скрежета совы, озноб покалывает руки. Вот такая древняя, первобытная ночь и породила, наверное, мстительных эриний. Из такой вот глубочайшей тьмы они и вышли первоначально, из бесформенного океана хаоса, пребывавшего в буйном, неуемном движении. Или поднялись, заливаясь мстительным лаем, из пропитанной густеющей кровью земли, после того как титан Кронос взрезал серпом плоть собственного отца. Как бы там ни было, а они теперь здесь – чую их смрад, доносимый ветром, слышу их змеиное скольжение и леденящий свист прямо над ухом.

Пусть приходят за мной, если хотят. Какую бы пытку они ни измыслили, нет хуже уже пережитого мной.

Смелая в мыслях, вскрикиваю все же, когда на локте моем смыкаются чьи-то пальцы, и резко оборачиваюсь, бурно дыша.

– Прости, – говорит он.

Не Георгос и не Орест.

– Пилад?

– Услышал, как ты встала. Тоже уснуть не могу.

Нужно сейчас же вернуться в дом. Но мною овладело безрассудство. Он доверенный друг моего брата и меня не обидит, да к тому же весьма мне любопытен, дольше уж нельзя отрицать.

– Зачем ты прибыл в Микены?

Мне нужно знать.

– Мы с Орестом друзья. – Голос его, ровный и размеренный, так успокоителен в черной пустоте. – Я видел, в каком он отчаянии после слов оракула. И понял, что не могу не помочь ему в этом деле.

Силюсь разглядеть его лицо во мраке. Сделавшись под покровом ночи вольней и отважней.

– Ты когда-нибудь видел нашего отца?

– Нет. Я был совсем еще мал, когда воинство его отплыло в Трою. И даже мать моя, хоть она и дочь Атрея, Агамемнона никогда не видела.