Обычно им удается скрыться со своей добычей, и ловят их редко. Их кражи мастерски планируются точно таким же тщательнейшим образом, каким осуществляются ночные кражи со взломом. Эти люди прошли все ступени воровской науки с самого детства, начиная от таскания яблок с прилавков и карманных краж.

Это недавно возникший способ краж, который довольно широко применяется на западе столицы.



Количество краж из жилых домов, когда воры поднимают оконные рамы, разбивают оконное стекло и проникают внутрь через чердачные окна и пустующие дома, за 1860 год:

в столичных районах — 515

в Сити — 14

Всего: 529



Стоимость имущества, украденного этим способом, за 1860 год:

в столичных районах — 3962 фунта

в Сити — 18 фунтов

Всего: 3980 фунтов

Посещение трущоб в Сент-Жиле и его окрестностях

В сопровождении полицейского мы отправились в Севн-Дайалз, одно из самых удивительных мест Лондона, где живут продавцы птиц, владельцы магазинов старой одежды и обуви, разъездные торговцы фруктами, люди, говорящие на воровском жаргоне, и пестрое сборище других людей, в основном из низших классов. Когда мы стояли на углу в центре Дайалз, мы увидели трех молодых мужчин — домушников, без дела слоняющихся на противоположном углу соседней улицы. У одного из них была внешность джентльмена, и он был одет в черную одежду из тончайшего сукна и в касторовую шляпу. На двоих других была одежда мастеровых или торговцев. Один из них недавно вернулся с каторги, а другой был в длительном тюремном заключении.

Покидая Севн-Дайалз и его грязные окрестности, мы вышли на Оксфорд-стрит, одну из первых торговых улиц в Лондоне и одну из самых потрясающих в мире. Она нам сильно напоминала знаменитый Бродвей в Нью-Йорке, хотя здания на Бродвее в некоторых местах более богатые и шикарные, а некоторые магазины выглядят более внушительно. Оксфорд-стрит — одна из главных улиц Лондона; на ней всегда стоит шум от транспортных средств: повозок, кэбов, двухколесных и четырехколесных экипажей и омнибусов, едущих по ней. Здесь много больших магазинов, заполненных дорогими товарами, а большие витрины из зеркального стекла в массивных латунных рамах красиво оформлены различными товарами.

На противоположной стороне улицы мы увидели приятного пожилого мужчину, внешне похожего на фермера и совершенно не похожего на лондонского мошенника. Он стоял и вглядывался в уличное движение, словно ждал кого-то. Это был мошенник, и, без сомнения, другие члены шайки топтались где-нибудь поблизости. Его движения казались движениями старой хитрой лисы, готовой заманить в ловушку излишне доверчивого человека.

Немного дальше по улице мы увидели модно одетого мужчину, который направлялся к нам вместе со своим спутником, идя через толпу людей. Это были мужчины в расцвете лет, респектабельные и даже богатые на вид. Один из них был добродушным и общительным, как будто он был в хороших отношениях с самим собой и обществом в целом. Другой был более суровым, сдержанным и более подозрительным с виду. На обоих были блестящие цепочки от часов и золотые кольца. Они прошли несколько шагов, когда более общительный из двоих посмотрел через плечо и встретился с нами взглядом; он повернулся и заговорил с нами. Он был даже настолько великодушен, что пригласил нас в ближайшее питейное заведение, но мы учтиво отклонили предложение. А эти двое мошенников (карточных шулеров) с важным видом пошли, как порядочные джентльмены, дальше по улице в поисках своих жертв.

Здесь мы увидели еще одного молодого человека, домушника, который прошел мимо нас. У него была располагающая внешность, со вкусом подобранная одежда, и он был совершенно не похож на грубых взломщиков, которых мы встречали в Уайтчепеле, Боро и Ламбете.

Выйдя с Оксфорд-стрит, мы пошли по Холборну к Чэнсери-Лейн, куда ходят главным образом адвокаты и поверенные в делах. Мы вышли на Флит-стрит, одну из главных транспортных артерий столицы, которая напомнила нам Лондон в стародавние феодальные времена, когда улицы теснились одна к другой, а от них отходили бесчисленные грязные переулки, дворы и боковые улочки, что напоминало огромный кроличий садок. И хотя Флит-стрит — это узкая деловая улица, движение на которой часто перекрывают транспортные средства, она интересна своими древними историческими и литературными ассоциациями. Проталкиваясь локтями через толпу людей, мы прошли через одну из темных арок Темпл-Бара и попали на Стрэнд, где увидели двух воров-карманников, молодых, высоких, приличных с виду мужчин, которые перешли улицу с Сент-Клемент-Черч и вошли в ресторан. Они были одеты в костюмы из тончайшего черного сукна модного покроя. Они вошли в изящный обеденный зал и, вероятно, заказали себе дорогие блюда и вина.

Уйдя со Стрэнда, мы пошли вверх по Сент-Мартинз-Лейн, узкой улице, ведущей от Стрэнда к Севн-Дайалз. Здесь мы увидели молодого человека, опытного домушника лет двадцати четырех, со смуглым лицом, который стоял на углу улицы. Он был хорошо одет: в черный суконный костюм и шляпу. Один из его подельников недели три назад был арестован по обвинению в краже со взломом.

Войдя в пивную в окрестностях Сент-Жиля неподалеку от Севн-Дайалз, мы увидели шайку фальшивомонетчиков и мошенников, незаметно подменяющих настоящую монету на фальшивую. Один из них, стройный молодой человек благородной внешности, является известным фальшивомонетчиком и бывал осужден. Он спокойно сидел у двери с кружкой пива, а рядом с ним сидел его спутник. Один из них формовщик, другой был приговорен к десяти годам каторжных работ за чеканку и продажу поддельных монет. Один из членов преступной группы, молодой человек скромного вида и прилично одетый, сидел у барной стойки. Обычно у него второстепенная роль, связанная с деятельностью шайки: стоять «на стреме», пока идет чеканка монет, и смотреть, чтобы никаких блюстителей закона не оказалось поблизости; а когда они выходят на реализацию товара — нести мешок с поддельными деньгами. Они продают свой товар разным темным личностям небольшими партиями по низким ценам. Фальшивые деньги на сумму пять шиллингов обычно продаются за десять пенсов. Обмен настоящей монеты на фальшивую осуществляется следующим образом. Некий человек предлагает владельцу магазина разменять один соверен. Золотая монета звякает о прилавок, ее проверяют и подтверждают ее качество. Человек поспешно просит монету назад и берет соверен, делая вид, что у него есть серебро, так что ему не нужно ее разменивать. Пошарив по карману, он обнаруживает, что у него нет мелочи, и возвращает фальшивую монету, похожую с виду на настоящую, вместо подлинного золотого соверена.

Мы вернулись на Боу-стрит и увидели компанию из трех молодых карманников, которые шли, в своих сюртуках из черного сукна и шляпах похожие на трех хорошо одетых розничных торговцев.

Желая получить более детальные знания о людях, живущих в трущобах Сент-Жиля, мы посетили их с г-ном Хантом, инспектором полиции. Сначала мы отправились в ночлежку на Джордж-стрит под названием «Двор хемпширского кабана». Большинство жильцов в тот момент отсутствовали. Зайдя в комнату на чердаке, мы увидели мужчину зрелых лет, который делал искусственные цветы. Он оказался очень ловок и сделал в нашем присутствии несколько роз с поразительной быстротой. Вдоль потолка он подвесил пучки крашеных трав различных оттенков: малинового, желтого, зеленого, коричневого и других, чтобы поместить их в футляры для чучел птиц. Это был очень смышленый человек, одаренный от природы. Он рассказал нам, что сильно пил, и это привело его к столь плачевному прозябанию на чердаке, а когда-то у него был шанс заработать состояние на службе у одного аристократа. Когда мы смотрели на него и слушали его речь, мы понимали, что он был способен подняться на более высокую ступеньку в жизни. И все же он был поразительно доволен своим скромным жребием.

Мы посетили Дайот-Хаус на Джордж-стрит, старинный особняк на Сент-Жиль-ин-зэ-Филдз, в настоящее время превращенный в дом с меблированными комнатами для одиноких мужчин. Кухня в нем площадью приблизительно пятнадцать квадратных футов была обшита тяжелыми панелями в старинном стиле. Огонь, пылавший в большом камине с двумя котлами с каждой его стороны, поддерживался днем и ночью, чтобы снабжать жильцов горячей водой для приготовления чая и кофе. Перед огнем были подвешены несколько ломтиков бекона, а под ними стояла тарелка. В центре помещения горел газовый фонарь, а на задней стене были солнечные часы. В кухне стояли два длинных дощатых стола и буфет с выступами, которые могли служить сиденьями. В помещении присутствовали человек пятнадцать чернорабочих, большинство из которых сидели за ужином, в который входила рыба, хлеб и чай. Это была очень пестрая компания, какая обычно и бывает в лондонских домах такого рода. Здесь были люди, работающие в кэб-парках помощниками кэбменов, некоторые были распространителями рекламы на улицах, один человек носил на себе рекламные щиты, а другие занимались той работой, которую смогли найти в окрестностях. Этот дом был чистым и удобным и выглядел как действительно комфортабельное жилище для бедных. Приятно было посмотреть вокруг и увидеть дружескую атмосферу, царящую среди его жильцов. Один мужчина сидел, сняв пальто, и наслаждался теплом кухни; мальчик пил чай, резал сушеную рыбу и смаковал свой бутерброд. Молодой человек лет девятнадцати сидел в задней части помещения с мрачным выражением лица, очень непохожий на остальных. В нем было что-то, что указывало на неспокойные мысли. Мы также заметили среди этой компании несколько пожилых мужчин в куртках и бархатных пальто, которые выглядели как честные люди.

Лет пятнадцать назад этот дом был борделем, в его кухне убили проститутку по имени Мэри Бразерс. Убийца по имени Коннелл впоследствии был казнен в Ньюгейте за это преступление. До этого он имел сексуальную связь с этой женщиной и заподозрил, что она заразила его венерической болезнью. В отместку он купил нож в соседнем магазине и отнял у нее жизнь.

Мы были представлены хозяйке дома, очень полной женщине, которая вышла к нам навстречу со свечой в руке, когда мы стояли на лестнице. Здесь мы увидели вырезанный на панели и вставленный в овальную раму профиль давнего владельца этого дома. В другом месте на этой лестнице мы увидели похожую раму, но профиля владельца в нем не было. Над окном, которое выходило на лестницу, изображены три человеческие фигуры, возможно, его дочери; такова традиция. Перила вдоль лестницы очень массивные, со вкусом украшенные резьбой. Спальни также были чистые и удобные.

На постелях были покрывала, матрасы и достаточно теплые одеяла и чистое постельное белье; за это бралась небольшая плата: 2 шиллинга в неделю или 4 пенса за ночь. Первый собственник дома, как говорят, был городской судья, рыцарь или баронет.

Выйдя с Джордж-стрит, мы пошли по Черч-Лейн, боковой улочке в дальней части Нью-Оксфорд-стрит, на которой расположены двадцать восемь домов. Когда мы шли, было темно. Мы видели зажженные фонари на Оксфорд-стрит и ярко освещенные витрины магазинов, в ушах стоял грохот от нескончаемого потока транспортных средств. Здесь нашим взорам предстала любопытная картина. Из окон трехэтажных домов на Черч-Лейн были протянуты деревянные рейки, на которых висела для просушки одежда: хлопчатобумажные платья, простыни, брюки, кальсоны, жилеты. Некоторые из них были рваные и заплатанные, а другие старые и выцветшие — все они делали картину еще более живописной. Впечатление усиливалось благодаря тускло освещенным окнам, группам людей низшего сословия, собравшихся внизу, у дверных проемов и перед домами, или предававшихся веселью на улице. В общем, внешне обитатели этой улицы были гораздо чище и вели себя приличнее, чем можно было ожидать в таком бедном квартале. Многие женщины из низших сословий, главным образом ирландские кокни, сидели, подтянув колени почти до подбородка, у раскрытых окон. Некоторые мужчины стоя курили трубки, прислонившись к стене своих домов. По их внешнему виду мы решили, что они, очевидно, уличные чернорабочие. Еще один такой чернорабочий сидел на подоконнике. На нем были вельветовые брюки, светло-серый пиджак и шляпа; у него был вид добродушного трудяги. Многие молодые женщины в хлопчатобумажных платьях, жены разъездных торговцев фруктами, сидели перед своими домами в уже описанной нами позе; в целом они выглядели опрятными и довольными. На углах улиц и у многих дверей группами стояли молодые разъездные торговцы фруктами, которые закончили свой трудовой день и с довольным видом болтали и курили. Многие из них стояли, засунув руки в карманы штанов. Большинство этих людей ирландцы или дети родителей-ирландцев. Тьму улицы рассеивал свет от уличных фонарей, а также свет от витрин двух свечных лавок и от окон одной пивной. В дверях одной свечной лавки стоял ее владелец, сложив руки на груди, и добродушно глядел на своих соседей, собравшихся вокруг. Мы также увидели нескольких молодых арабов, босоногих и с непокрытой головой, которые стояли, засунув руки в карманы, или сидели на корточках с присущим их племени беспокойным и хитрым выражением лица.

Здесь нам указали дом № 21, который раньше сдавался за 25 фунтов стерлингов в год одному трактирщику из близлежащих окрестностей. Он стал сдавать комнаты в нем за 90 фунтов стерлингов в год, а их жильцы платят до 120 фунтов стерлингов в год. В доме по-прежнему сдаются комнаты, но каждую из них, как и другие комнаты поблизости, занимает лишь одна семья.

Пока мы шли, мы увидели у одного дома женщину, стоящую в окне и продающую картофель прохожим на улице. Заглянув внутрь, мы увидели весело горящий огонь в очаге и нескольких женщин, сидящих вокруг него. Мы также заметили в комнате несколько больших корзин и мешков с картошкой, из которых и велась торговля.

На Черч-Лейн мы обнаружили две ночлежки, в кухни которых можно попасть с улицы, спустившись по ступеням в подвал. Здесь мы увидели много людей, которые теснились вокруг нескольких столов. Одни читали газеты, другие ужинали рыбой с картошкой и хлебом и пили чай; третьи лежали в полудреме, облокотившись на столы во всевозможных позах. Нам сказали, что они только что возвратились со сбора хмеля в Кенте: они прошли пешком большое расстояние и устали.

Когда мы вошли в такую кухню — в них очень низкие потолки, — увидели огонь, горящий в большом очаге, и почувствовали атмосферу уюта, чистоты и порядка. Сцены, подобные этим, были очень домашними и колоритными и сильно напоминали нам уголки Лондона в давние времена. В некоторых из них жильцы были полуодеты, но тем не менее казалось, что им очень хорошо в теплом, уютном помещении. Здесь мы увидели нескольких жалких слабоумных, которых мы заметили во время наших долгих пеших прогулок по огромной столице. Многие из них были мужчинами среднего возраста, другие более пожилые, убого одетые, а некоторые даже полуголые. В этих беднягах оставалось мало человеческого, когда они сидели, уныло скрючившись на скамейках. Инспектор сказал нам, что это в основном бродяги, погрязшие в невежестве и нищете, из которой они совершенно не в состоянии выбраться.

В следующей кухне такого рода, которую мы посетили, сидели женщины. Помещение имело площадь около пятнадцати квадратных футов и находилось в доме, где было десять комнат, часть которых занимала ночлежка. Здесь мы увидели пять женщин, которые сидели вокруг стола; почти все они были молодыми, а одна — более зрелого возраста. Некоторые из них имели приятную внешность почтенных служанок. Они ели хлеб с мясом и пили чай. На столе стояла свеча в небольшом подсвечнике. Они сидели в забавных позах вокруг стола; на некоторых были надеты широкие кринолины. Одна женщина сидела у огня, подняв платье до колен, из-под которого виднелась белая нижняя юбка. Когда мы стояли возле них, они начали хихикать и не могли остановиться. Оглядевшись, мы заметили в дальней части кухни сушилку для посуды и обычный в этих ночлежках великолепный огонь, ярко горевший в очаге. У стены стоял комод с полками. Все эти девушки были проститутками и воровками, но внешне этого не было видно. Очевидно, они были очень веселыми. Рядом с ними сидела старуха, которая внимательно и задумчиво смотрела на нас, размышляя, наверное, над тем, что могло привести нас в этот дом.

Потом мы зашли еще в один жилой дом. Взглянув на лестницу, мы увидели компанию молодых женщин в возрасте от семнадцати до двадцати пяти лет. Над очагом была натянута веревка, на которой висели чулки и рубашки, а на каминном экране сушилась одежда. У огня сидела молодая женщина с убранными под сетку и украшенными волосами в зеленом жакете и полосатой юбке с кринолином. Другая молодая женщина приятной наружности сидела у стола, одетая в хлопчатобумажное платье и полосатый передник; в руке она держала кофейник, а перед ней стояли чашки. У стола сидели несколько симпатичных девушек, опершись подбородками на руки, жизнерадостно улыбались и с любопытством поглядывали на нас. У конца стола стояла в ленивой позе еще одна дама с более грубыми чертами лица и в платье; она ухмылялась, глядя на нас. Еще одна женщина с шалью на голове сидела рядом. Другая — явно скромная — девушка сидела неподалеку и подрезала ногти ножом. На стенах помещения висели красивые разнообразные шляпки, плащи, платья и нижние юбки.

Тем временем вошел пожилой человек небольшого роста, в шляпе и с длинным посохом в руке и стал с любопытством смотреть на нас. На столе рядом с глиняными мисками, чашками и другой посудой лежала колода карт. Некоторые девушки выглядели так, будто недавно они были служанками и работали в приличных местах, а одна была похожа на тихую, скромную продавщицу из магазина. Все они были проститутками, и большинство из них ходят по улицам ночью и обирают пьяных мужчин. По мере того как мы рассматривали более интересных девушек, особенно двоих, мы видели печальные последствия одного неправильного шага, который может направить молодую и легкомысленную девушку на криминальный путь и толкнуть в темную компанию самых распутных и низких людей.

После этого мы отправились в Шортс-Гарденз и зашли там в один дом. В подвальном помещении мы увидели группу мужчин, женщин и детей различных возрастов, которые сидели вокруг столов и у огня. Мужчины и женщины занимались, в основном, сбором хмеля и выглядели здоровыми, трудолюбивыми и спокойными. До недавнего времени в этом помещении имели обыкновение жить воры.

Когда мы вступили на Куин-стрит, мы увидели там трех воров, парнишек лет по четырнадцать, которые стояли посреди улицы, будто высматривая себе добычу. Они были одеты в черные сюртуки, вельветовые и фланелевые брюки и черные шляпы. Проходя по Куин-стрит (это одно из ответвлений Севн-Дайалз), мы дошли до центральной площади Севн-Дайалз. Здесь перед нашими взорами предстала очень оживленная сцена: группы чернорабочих и людей сомнительного характера в темной поношенной одежде околачивались на углах окрестных улиц. Мы также увидели группы пожилых женщин, которые стояли кое-где на углу; большинство из них были одеты в лохмотья и пьяны; сама их внешность являла собой картину самой крайней нищеты. Многочисленные питейные заведения в этом районе пропускали через себя множество народа и были забиты пестрой толпой самых разных людей, начиная от респектабельного торговца и кончая вором и нищим.

Стайки мальчишек и девчонок в диком веселье прыгали и бегали по улице, вставали на голову, болтая ногами в воздухе, и кричали от радости, а полицейский добродушно и спокойно взирал на все это.

Вокруг центральной части Севн-Дайалз располагались булочные с большими освещенными витринами, полки которых были заполнены буханками хлеба, а булочник занят обслуживанием покупателей. В витрине висело большое напечатанное объявление, рекламировавшее «самый лучший пшеничный хлеб за 6 пенсов» за буханку. Аптека была заманчиво украшена красивыми зелеными и лиловыми баночками, но ни один покупатель не зашел в нее за все время, что мы там провели.

На углу на противоположной стороне располагался магазин старой одежды, предлагавший большой ассортимент ношеных вещей, в основном для мужчин; одежда самого разнообразного вида, качества и покроя была развешана перед магазином. Там также находились продуктовые магазины, в которых было много покупателей. Весь этот район являл собой суматошную и оживленную картину; а мимо шел нескончаемый поток омнибусов и других транспортных средств.

Большинство женщин низкого происхождения в этих краях выходят на улицу лишь поздно вечером и уделяют свое внимание главным образом пьяным мужчинам. Они частые гости на главных оживленных улицах в окрестностях Оксфорд-стрит, Холборна, Фаррингдон-стрит и других шумных улицах. Из-за рода своих занятий они перелетные пташки. Большинство мужчин, которых мы видели в посещаемых нами домах, принадлежали к рабочему классу. Это были люди, которых нанимают для мойки кэбов и омнибусов, переносчики рекламных щитов, распространители рекламных листков, уличные певцы и люди вообще с трудовыми наклонностями, а также несколько личностей сомнительного характера. Эти хотят работать, но скорее украдут, нежели будут нуждаться.

За последние годы владельцы ночлежных домов не были замечены в скупке краденого, а их обитатели в целом постоянно приобретают правила хорошего тона, получают навыки чистоты и совершенствуют свою нравственность.

Дома, которые мы посетили на Джордж-стрит и прилегающих улицах, раньше составляли часть трущоб Сент-Жиля-ин-зэ-Филдз, района, который был известен как один из притонов для воров и подозрительных личностей в Лондоне. Покинутый сейчас всеми, за исключением нищих бродяг и низкосортных проституток, когда-то он был прибежищем людей из всех сословий, начиная от гордого аристократа и кончая нищим, просящим подаяние то у одной двери, то у другой.

Господину Ханту, инспектору ночлежных домов этого района, мы обязаны более полной информацией о трущобах Сент-Жиля и его обитателях двадцать лет назад, до того как часть этих улиц с дурной репутацией были снесены, чтобы расчистить место для Нью-Оксфорд-стрит. Мы цитируем из его рукописи почти дословно: «Район, который занимали трущобы, был ограничен Грейт-Рассел-стрит, Шарлотт-стрит, Брод-стрит и Хай-стрит — все они находятся в округе Сент-Жиль-ин-зэ-Филдз. На этой территории находились: Джордж-стрит (когда-то Дайот-стрит), Кэриэр-стрит, Мейнард-стрит и Черч-стрит, которые тянулись с севера на юг и пересекались улицами Черч-Лейн, Айви-Лейн, Бакеридж-стрит, Бейнбридж-стрит и Нью-стрит. Эти улицы, представляя собой почти бесконечный лабиринт дворов, пересекавших друг друга, делали это место похожим на кроличий садок».

«На Бакеридж-стрит стоял паб „Заяц и гончие“ (раньше это был „Нищий в кустах“). В то время, о котором я говорю (1844 год), его владельцем был хорошо известный и пользовавшийся большим уважением Джозеф Бэнкс (обычно его называют Великолепный Джо), культурный, суровый, но добросердечный трактирщик. В его доме могли найти себе пристанище люди любого сословия от маркиза до бродяги, образ жизни которого был загадкой для него самого».

«На противоположном углу Кэриэр-стрит стоял ночлежный дом и продуктовый магазин мамы Доулинг, который не закрывался в течение нескольких лет, пока не был снесен, чтобы освободить место для расширения Нью-Оксфорд-стрит. …В этот магазин часто заходили бродяги всех сортов, включая иностранцев, которых — вместе с их усами, вычищенными шляпами и обветшалой одеждой (обычно это был сюртук, застегнутый до подбородка, легкие брюки и ботинки, зияющие дырами при каждом шаге) — можно было увидеть идущими на Бакеридж-стрит, чтобы угоститься капустой, сваренной с поросячьей головой, или прекрасным куском соленой говядины. Время от двенадцати до часа ночи было выбрано этими гордыми иностранными господами в лохмотьях как подходящее для посещения заведения г-жи Доулинг».

«Большинство домов на Бакеридж-стрит были ночлежками для воров, проституток и попрошаек. Цена ночлега составляла четыре пенса в комнатах на верхнем этаже и три пенса в подвальных комнатах. Если постель шесть ночей занимал один и тот же человек и все оплачивал, то за седьмую ночь (воскресенье) плату с него не брали. Комнаты были переполнены и приносили хороший доход. Я помню, что видел в подвальной комнате четырнадцать женщин, спавших в постелях, каждая из которых заплатила за ночлег 3 пенса, что с учетом неоплачиваемой воскресной ночи составляло 21 пенс в неделю. Мебель в этой каморке, возможно, изначально стоила ее владельцу семь или восемь фунтов. В тот момент, когда я в последний раз туда приходил, она стоила не больше тридцати шиллингов».

«По обеим сторонам Бакеридж-стрит располагалось много дворов, особенно на северной ее стороне, и они вместе с задними дворами и низкими стенами в глубине улицы позволяли легко скрыться любому вору, которого преследуют блюстители порядка. Я помню один случай в 1844 году, когда известного вора разыскивал авторитетный офицер криминальной полиции Рестьё. Было известно, что он общается с попрошайками, которые обитали в доме, расположенном на задворках Падди-Корванз неподалеку от Черч-стрит. Полагали, что он находится в этом доме, когда Рестьё с сержантом полиции вошли в него. Они зашли в кухню, в которой сидели семь воров и пять воровок, а вместе с ними там находились несколько самых пронырливых попрошаек. Один из них подал сигнал, давая понять, что кто-то скрылся через черный ход; в этом направлении и проследовали полицейские. Было очевидно, что вор перебрался через низкую стену в соседний двор. Преследователи тоже перебрались через стену, прошли через дворы и участки позади одиннадцати домов и схватили его на Джонс-стрит. При его аресте присутствовало около двадцати человек, но они не оказали сопротивления констеблям. Все было бы совсем по-другому, если бы его арестовали незнакомцы».

«На Бейнбридж-стрит, одну сторону которой занимал пивоваренный завод Мьё и К^о, были обнаружены несколько самых запутанных и опасных дворов в этом районе. Самой дурной славой из них пользовался Джонс-Корт, где проживали фальшивомонетчики, люди, пускающие в обращение фальшивые монеты, и воры. В былые годы здесь держали бультерьера, который поднимал лай при приближении незнакомцев, и тогда чеканка фальшивых монет приостанавливалась до тех пор, пока не стихала тревога. Эту собаку в конце концов увели двое полицейских, Дьюк и Клемент, и убили ее по приказу полицейского судьи».

«Дома на Джонс-стрит были связаны через крышу, дворы и подвалы с домами на Бейнбридж и Бакеридж-стрит, а также между собой таким образом, что арест их жильца или беглеца, прячущегося в одном из них, оказывался почти непосильной задачей для человека, незнакомого с этими краями, и затруднительной для тех, кто был хорошо знаком с внутренней планировкой зданий. В одном из подвалов был большой сточный колодец, замаскированный таким образом, что чужак мог легко шагнуть в него. В том же самом подвале было отверстие площадью около двух квадратных футов, которое вело в соседний подвал, а оттуда через такое же отверстие — в подвал дома на Скоттс-Корт, что на Бакеридж-стрит. Эти ходы предоставляли вору готовый путь к бегству (спасению) и реально останавливали преследователей, которые, решившись ползти на четвереньках через отверстие размером в два квадратных фута в темном лабиринте подвалов в Сент-Жиле, оказывались во власти опасных личностей. Другие дома были связаны между собой точно таким же образом. В некоторых случаях из одного окна на задней стороне здания можно было попасть в другое при помощи больших острых гвоздей, один ряд которых служил для того, чтобы за них держаться, а другой — чтобы ставить на них ноги. Не было известно, пользовались ли ими в то время, о котором идет речь».

«На Черч-стрит располагались несколько домов, которые сдавались честным, но бедным людям, работавшим в омнибусных парках или кэб-парках, фабриках и тому подобных местах, работа в которых не позволяла им снимать более дорогостоящее жилье. Их квартиры были чистыми, а их образ жизни скромным».

«Там было очень много домов с менее уважаемой репутацией. Один такой дом стоял на углу Черч-стрит и Лоуренс-стрит, и проживали в нем самые скверные личности в районе. Войдя в дом с Лоуренс-Лейн и поднявшись наверх, вы увидели бы на каждом этаже несколько комнат, соединенных между собой подобием галереи; каждую такую комнату снимали проститутки. Эти комнаты были открыты для тех девушек, которым удалось уговорить какого-нибудь бедного пьяницу прийти с ними в этот притон со скандальной славой. После ограбления бедного простофили его без церемоний выгоняли те, кто вместе с проституткой жил в этой комнате. Часто его выгоняли без пальто или шляпы, иногда без штанов, а время от времени оставляли на лестнице в чем мать родила. В этом доме происходили самые непристойные сцены разврата. Когда его сносили, был обнаружен лаз в стене, который выходил на склад пиломатериалов напротив Хай-стрит, — удобный путь к отступлению для любого, спасающегося от погони».

«Напротив этого дома стоял трактир «Роза и корона», где находили пристанище всевозможные нечистые на руку личности, начиная от гангстера и его «Эмили» и кончая самым последним уличным воришкой и его «Полл». В баре можно было увидеть Черного Чарли-скрипача с десятью — двенадцатью парнями и девушками, которые танцевали от души, пели и курили, попивая разбавленный джин; его было много, согласно выручке с прошлой ночи. Они, очевидно, забыли обо всем на свете в пьяном угаре. На щеках у них появлялась восковая бледность, когда полицейский открывал туда дверь и обводил взглядом комнату, но, когда он уходил, веселье возобновлялось с новой силой».

«Кухни в некоторых домах на Бакеридж-стрит давали представление о такой жизни в Лондоне, которую редко можно увидеть где-либо еще даже здесь, хотя в некоторых домах на Черч-Лейн можно это увидеть сейчас, но в меньшем масштабе. В кухне, длинном помещении, обычно расположенном на первом этаже, находился большой очаг, который топили углем, раковина, водопроводный кран, один-два стола разных видов, набор кастрюль и другая кухонная утварь. Освещалась кухня газом. Там попрошайки по вечерам смаковали свой ужин, которому могли почти позавидовать члены городского управления: сочные бифштексы с луком, бараньи и свиные котлеты, жареный картофель, колбасы, сыр, сельдерей и другие съестные припасы с большим количеством табака и портера в смеси с элем».

«Утром они часто пили чай, кофе и ели на завтрак яйца, ломти бекона, сушеную рыбу, свежее масло и другие вкусные вещи, которые работающие люди посчитали бы роскошью. Каждый из них обсуждал свои планы на день и договаривался с другими об обмене одеждой, повязками и т. д., что считалось необходимым делать, чтобы их не узнали в тех местах, где они недавно работали».

«Обедали эти люди, пока совершали свой маршрут. Обед обычно состоял из лучшей части провизии, которую им давали из сострадания. Его они поедали, как правило, на ступенях дома, расположенного на какой-нибудь приличной улице, после чего они отправлялись в какую-нибудь пивную на одной из глухих улочек, чтобы выпить чего-нибудь горячительного».

«Горы хороших продуктов они приносили домой и бросали на разделочный стол или в угол, как не подходящие для употребления в пищу «профессиональными» попрошайками. За такие продукты тысячи работающих в Лондоне людей были бы только благодарны. Ее отдавали детям, которые приходили в эти ночлежки. Более изысканную пищу, такую как куски фигурного хлеба, рулетов, почки, баранину и ягнятину, господа из этого заведения приберегали для своего привередливого пищеварения».



Мальчики на прогулке в тюрьме Тотхилл-Филдз



«По воскресеньям многие попрошайки оставались дома до самой ночи. Они проводили день за игрой в карты, в шаффлборд (настольная игра, популярная в пабах: монеты или металлические диски щелчком передвигают по разделенной на девять клеток доске. — Пер.), в кости и за другими развлечениями. Иногда за игрой в карты, когда за столом сидели человек десять, на кону лежали пять или шесть шиллингов, хотя обычными ставками были медяки. …Жизнь попрошайки далеко не всегда полна лишений. Я не говорю (это слова г-на Ханта) о по-настоящему бедствующих людях, на нужды которых иногда обращают слишком мало внимания. Я говорю о профессиональных нищих, которые предпочитают жить попрошайничеством, а никак иначе. Среди них есть моряки, которые свое самое дальнее плавание совершили в тюрьму в Тотхилл-Филдзе или в Грейвсенд на увеселительной прогулке. Калек с руками на перевязи или ступнями, замотанными в кровавое тряпье и распухшими чуть ли не вдвое, можно увидеть танцующими в ночлежках на вечерних пирушках. Вы можете увидеть среди них бедных ирландцев, у которых в мешках, висящих на шее, или в поясах их брюк лежат от пяти до тридцати соверенов; женщин, которые носят на спине и на руках взятых взаймы младенцев или же сверток одежды, похожий на ребенка, и других переодетых мошенников».

«Между Бакеридж-стрит и Черч-Лейн находилась Айви-Лейн, которая вела от Джордж-стрит до Кэриэр-стрит, с которой она была связана небольшими воротцами. Кларкс-Корт располагался от нее слева, а Рэтс-Касл — справа. Этот дом был большим грязным зданием, которое занимали воры, проститутки и мальчишки, промышлявшие воровством. При сносе этого дома в 1845 году был найден массивный фундамент больницы, построенной в XII веке королевой Матильдой, супругой Генриха Первого, дочерью короля Шотландии Малькольма, для людей, зараженных проказой».

«В этом месте преступникам выдавали кружку эля на пути из Ньюгейта (долговая тюрьма в Лондоне. — Пер.) в Тайберн (место публичной казни в Лондоне, существовало в течение 600 лет, использовалось до 1783 года. — Пер.)».

«Мейнард-стрит и Кэриэр-стрит занимали разъездные торговцы фруктами, воры и попрошайки. Джордж-стрит, часть которой все еще сохранилась, состояла из ночлежек для бродяг, воров и нищих и нескольких публичных домов».

От Джордж-стрит до Хай-стрит тянутся конюшни под названием Хэмпшир-Хог-Ярд, где находится старый ночлежный дом для одиноких, бедных, но честных людей.

Часть трущоб, сохранившаяся до наших дней и состоящая из Черч-Лейн с ее дворами, небольшой части Кэриэр-стрит и меньшей части одной стороны Черч-стрит, в настоящее время более густо населена, чем тогда, когда существовала Бакеридж-стрит и ее окрестности. Старый трактир «Корона», расположенный на Черч-Лейн, который раньше был прибежищем самых известных попрошаек, в 1851 году был заселен ирландцами; и тогда часто в одной комнате проживали от двенадцати до тридцати людей. Позади этого трактира есть двор, с правой стороны которого расположено помещение, в то время заселенное тридцатью восемью постояльцами: мужчинами, женщинами и детьми, которые все без разбора лежали вповалку на полу.

Говоря о других домах, расположенных в этой местности в 1851 году, г-н Хант утверждает: «Я часто видел в комнате размером двенадцать футов на десять до шестнадцати человек, а в комнатах большей площади это число было еще больше. Многие лежали на тонком слое соломы, разбросанной по полу, головой к стене, а ногами к центру, и соблюдение приличий было им не известно».

Но в настоящее время этот район значительно изменился, его жители быстро усваивают правила хорошего тона, навыки чистоты и порядка, и трущобы Сент-Жиля вскоре уйдут в прошлое.

Рассказ обыкновенного лондонского вора

Следующий рассказ мы услышали от осужденного вора, который в течение нескольких лет бродил по Лондону как уличный певец и жил в самых грязных ночлежках, разбросанных по его беднейшим районам. Он был жалким, несчастным, деградировавшим человеком со слабым интеллектом, презренное создание, которое мы нашли в дешевой ночлежке на Друри-Лейн. Он был одет в изношенные вельветовые брюки, старую коричневую куртку, черный потертый жилет, выцветший серый шейный платок, старую черную шапку и нестиранную рубашку. За несколько шиллингов он оказался вполне готов рассказать нам печальную историю своей несчастной жизни.

«Я родился в Абингдоне неподалеку от Оксфорда, где мой отец был каменщиком и владел пабом. Он умер, когда мне было четырнадцать лет. Меня отправили в школу, где меня учили читать, но не учили писать. Тогда я был уравновешенным, воспитанным мальчиком. В четырнадцать лет я пошел работать со своим дядей, который делал корзины и торговал тряпьем в Абингдоне, и жил с матерью. Там я работал три года: плел корзины и резал для них ивняк. Потом я ушел от дяди, так как у него больше не было для меня работы, и стал жить, не работая, со своей матерью. В это время я стал ходить со Скупым Джоном по ярмаркам и провел в скитаниях с ним весь сезон. Он был из Ланкашира, лет пятидесяти-шестидесяти, и у него была женщина, которая всюду ходила вместе с ним. Но не думаю, чтобы они были женаты. Это был высокий темнолицый мужчина, который торговал дешевыми товарами, будучи в этом деле весьма беспринципным человеком. Он продавал ножи, книги, канцелярские принадлежности и скобяные товары.

Когда мы ходили с одной ярмарки на другую, мы обычно останавливались у дороги и разжигали костер; мы воровали домашнюю птицу и картошку или зелень, которая была в это время года. Иногда мы путешествовали вместе с цыганами, которых иногда насчитывалось до пятидесяти — шестидесяти в таборе. Цыгане — любопытный сорт людей; они не позволят вам вступить с кем-либо из них в те или иные отношения до тех пор, пока не увидят, что вы останетесь среди них.

Я помогал Скупому Джону продавать на рынках его товары, выдавая их покупателям.

Первое, что я украл в своей жизни, была пара башмаков и носовой платок, которые я забрал у пьяного, спавшего на ярмарке в Рединге в Берксе. Он лежал в задней части ярмарочного балагана, и рядом с ним никого не было. Стоял сентябрь, смеркалось. В ярмарочный день я заложил башмаки в Виндзоре за три шиллинга и продал носовой платок за один шиллинг.

Мне было лет семнадцать, когда я отправился в путь со Скупым Джоном, и оставался с ним около тринадцати недель, а потом я ушел от него из-за ссоры, которая между нами произошла. Мне очень нравилась моя работа у него, я получал два шиллинга с фунта, и иногда у меня было от одного фунта до 25 шиллингов в неделю. Но ярмарки проводились лишь время от времени, и заработок мой был непостоянным.

Я ушел от Скупого Джона в Виндзоре и пришел в город Слау с торговцем лошадьми, и там мы расстались. Он дал мне два шиллинга за мои услуги. Потом я пришел в Лондон, где я и живу с тех самых пор в разных ночлежках. Я помню, что, когда я пришел в этот огромный город, я был сильно поражен его чудесами и каждая улица мне казалась ярмаркой. Прийдя в Лондон, я был без денег и без друзей, которые могли бы мне помочь. Я отправился в Кенсингтонский работный дом и получил место для ночлега. Около двух недель я прожил в различных работных домах Лондона. Они обычно давали своим жильцам один кусок хлеба утром, а другой вечером и предоставляли ночлег на досках, покрытых соломой.

Затем я стал лондонским уличным певцом и мог заработать в среднем от двух шиллингов до двух шиллингов и шесть пенсов за вечер. Но когда вечером шел дождь, я не получал ничего. Зимой я пел в дневное время, а летом я выходил на промысел вечером. Так я обошел много больших и маленьких улиц Лондона. Я пою в Марилебоне, Сомерс-Тауне, Кэмден-Тауне, Паддингтоне, на Уайткросс-стрит, в Сити, Хэммерсмите, на Коммершл-Роуд, в Уайтчепеле и живу в различных ночлежках. Они становятся моим домом там, где я нахожусь. Я пою разные песни, сентиментальные и смешные. Самые любимые — это «Нежная Анни», «Она надеялась на успех», «Щеголь-муж», «Брак на неделю», «Что сказала старуха» и «Джон Буль и мальчик». На протяжении многих лет я жил тем, что пел на улицах иногда один, а бывало, что с товарищем. Иногда я прошу милостыню на Риджент-стрит и Бонд-стрит «на лету», то есть я хожу за проходящими мимо людьми. Время от времени я делаю это на Оксфорд-стрит и в Холборне. Иногда я получаю от разных людей небольшую работу: вращать колесо для полировки стали и т. д., а также делать другую работу. Когда у меня наступают тяжелые времена, я ворую из карманов платки, один или с двумя товарищами. (В ходе нашего интервью мы видели, что он очень неловкий карманник.) Иногда я выхожу вместе с тем молодым темнолицым парнем, которого вы видели внизу. Он очень опытный карманник и часто был осужден за это в уголовном суде.

Много лет я прожил в дешевых ночлежках Лондона. Самая худшая, которую я когда-либо видел, находилась на Кит-стрит в Уайтчепеле лет девять назад, прежде чем ее перестроили и улучшили. В те времена много людей теснилось в нескольких комнатах, а на полу лежали голые люди всех возрастов и обоих полов; мужчины и женщины, мальчики и девочки спали вповалку. Обычным делом было увидеть спящих вместе мальчиков и девочек. Разговоров, которые они слышали, и сцен, которые проходили перед их глазами, было достаточно, чтобы отравить нравственность молодежи.

По утрам они обычно отправлялись в город в различные места; одни просили милостыню, другие воровали.

Единственными книгами, которые они читали в воскресные вечера, были «Джек Шепард», «Дик Турпин» и «Ньюгейтский календарь», которые они брали из соседних библиотек, сделав взнос в размере 1 шиллинга. Их читали с большим интересом. Жильцы ночлежки стали бы читать скорее эти, чем какие-нибудь другие книги. Я никогда не видел, чтобы кто-то из них ходил по воскресеньям в церковь. Иногда они в одиночку или по двое ходили в школу для бедных вроде той, что на Филд-Лейн недалеко от Смитфилда.

Часто случалось так, что муж уходил от жены, и она приходила в ночлежку и жила тем, что просила подаяние. В какие-то дни она собирала два или три шиллинга, а в другие не набиралось и полпенса.

Воры редко приходили в ночлежку, разве что поесть и поспать. Они питались лучше, чем попрошайки. Карманник живет лучше, чем обычный вор; и о карманнике все более высокого мнения в ночлежках и тюрьмах, чем о попрошайке.

Карманники самого низкого пошиба часто жили в этих дешевых ночлежках. Некоторые из них были молодыми парнями, а другие были мужчинами среднего возраста. Молодые карманники, если они проворны, вскоре уходят из ночлежки и снимают комнату в каком-нибудь месте вроде Сомерс-Тауна, Марилебона, Бурга, Уайтчепела или Вестминстера. Карманники, живущие в ночлежках, в большинстве своем те, кто ворует носовые платки.

Я часто видел, как мальчики в ночлежках для развлечения крали что-нибудь друг у друга из карманов; многим из них было от десяти до одиннадцати лет.

В ночлежках очень много воров. Они ходят на улицу по двое: один стоит на стреме, пока другой крадет какую-нибудь вещь, ботинки, жилет или пиджак и т. п. из магазина или с уличного прилавка. Я сам иногда выхожу с напарником и ворую пару ботинок у входа в магазин. Затем я продаю их в ломбард или какому-нибудь рабочему, проходящему мимо по улице.

Я знавал таких жильцов ночлежек, которые клали в пакет опилки, а сверху клали немного табака, чтобы прикрыть опилки с открытого конца пакета; и такой пакет они продавали прохожим как пачку табака.

Когда мне приходится туго, я иду на улицу, краду буханку хлеба в булочной и несу ее в ночлежку. Я часто воровал шелковые и батистовые платки из карманов джентльменов.

Однажды я украл серебряную табакерку из кармана пальто одного мужчины, а в другом случае я стащил из кармана книгу, в которой лежали документы и почтовые марки. Я сжег документы и продал марки за один шиллинг и шесть пенсов.

У меня никогда не было достаточно приличной одежды, чтобы пытаться красть кошельки и часы, и у меня не хватало на это духу. Я видел молодых воров, которых побуждали к кражам содержатели ночлежных домов на Кит-стрит, в Уайтчепеле и в Минте. Они спрашивали у молодых людей, принесли ли они что-нибудь, и хотели, чтобы те продавали им украденное. Обычно купля-продажа происходила по заниженной цене. В этих ночлежках некоторые жили очень хорошо, а другие голодали. Одни ели бифштексы и маринованные огурцы, яйца и бекон, пили портер и эль, курили сигары. А самые бедные выходили на улицу и покупали себе на пенни хлеба, на полпенни чаю, на столько же масла и сахара, и, возможно, у них не оставалось и половины пенса, чтобы заплатить за ночлег. Когда у них все же появляются деньги, они часто тратят их на выпивку, так что, возможно, на следующий вечер они опять голодают.

Меня приводили в полицейский участок Бэгниг-Уэллз за кражу кварты спиртного и носового платка, а в участок на Вайн-стрит меня привели за кражу двух шиллингов и шести пенсов у пьяной, но прилично одетой женщины. Я взял деньги из ее ладони, а полицейский заметил это, побежал за мной и схватил меня. Но женщина отказалась предъявлять мне обвинение, и меня отпустили. Меня также приводили в полицейский суд в Марилебоне за попрошайничество.

В ночлежке, в которой сейчас живу, я чувствую себя комфортно. Мы проводим вечера, рассказывая друг другу всякие истории и беседуя о своих скитаниях, а еще мы играем в такие игры, как «найди тапок». Я часто испытывал сильную нужду, что заставляло меня воровать, чтобы раздобыть себе средства на жизнь».

Карманники и магазинные воры

Прослеживая карьеру карманного вора от самого ее начала, в большинстве случаев мы должны обратить наше внимание на маленьких оборванных мальчиков, которые живут в одном доме с преступниками, или ходят в компании других юных правонарушителей в дешевых ночлежках, или живут в холодном и неуютном доме пьющих и расточительных родителей. Огромное большинство столичных карманных воров, за несколькими исключениями, появилось из отбросов общества — из семей лондонских воров, так что у них нет причин гордиться своим происхождением. Пятнадцать — двадцать лет назад многие из тех законченных карманников, одетых по последней моде и сияющих золотом цепочек, запонок и колец, которые сейчас прогуливаются вокруг Банка Англии, вдоль Чипсайда и по нашим оживленным улицам, были бедными оборвышами, которые босиком ходили по темным и грязным трущобам и переулкам Вестминстера и Севн-Дайалз или болтались без дела в воровских притонах Боро и Уайтчепела.

Шаг за шагом они сбросили свои лохмотья, вышли из нищеты на более высокую ступень физического комфорта и достигли более высокого уровня сноровки в своей низкой и постыдной профессии.

Мы говорим, что есть несколько исключений из общего правила, состоящего в том, что большинство наших обычных воров вышли из лона своих преступных родителей. Краснея от стыда, мы говорим, что некоторые вступили в ряды столичного воровского братства и загрубели в своей преступной жизни. Они получали воспитание в домах честных и трудолюбивых родителей, и с ранних лет их окружало все то, что должно было возвышать и совершенствовать образ мыслей. Но объем этой книги не дает нам возможности говорить об этом подробно.

Главными питомниками столичных карманников являются ночлежные дома в беднейших кварталах, где живут их родители-воры и где безответственные пьяницы-родители не выполняют свой родительский долг по отношению к своим детям. Такими местами являются: Уайтчепел, Шордитч, Спитлфилдз, Нью-Кат, Ламбет, Боро, Клеркенвелл, Друри-Лейн и другие районы. Многие из них — дети родителей-ирландцев, разъездных торговцев фруктами, каменщиков и других. Часто они начинают воровать с шести-семи лет, иногда даже в пять лет; они начинают с мелких краж, а также с краж носовых платков из карманов джентльменов. Многих из этих оборванных пострелят учат воровать их товарищи, других — воры-наставники, молодые мужчины и женщины и некоторые воры средних лет, отсидевшие срок. Мастерству они учатся следующим образом. На стену вешают пальто с привязанным к нему колокольчиком, и мальчик пытается вынуть из кармана платок так, чтобы колокольчик не зазвенел. Пока он не научится делать это ловко, он не считается хорошо обученным. Другой способ их обучения таков. Наставник — если это мужчина — ходит взад-вперед по комнате с платком в кармане пальто, а маленькие оборванцы развлекаются тем, что вытаскивают его до тех пор, пока они не научатся делать это правильно. Мы могли бы ткнуть пальцем в трех таких отвратительных негодяев, известных тем, что держат школы для обучения малолетних воров. Один из них — молодой человек в Уайтчепеле, другой — молодая женщина в Клеркенвелле, а третий — мужчина средних лет, живущий на Ламбет-Уок. Эти низкие люди покупают украденные носовые платки у мальчиков за незначительную сумму. Мы также слышали о том, что некоторых воришек учили карманным кражам на манекенах, но это по неподтвержденным данным.

Множество этих оборванных карманников можно увидеть слоняющимися без дела по главным улицам столицы, готовых украсть что-либо с уличного прилавка или с порога магазина при всяком удобном случае. В течение дня они обычно совершают карманные кражи группками по два-три человека, но в сумерках и один может иногда успешно сделать это. Они воруют из карманов джентльменов не только разные носовые платки, но и бумажники. Их можно время от времени увидеть за этим занятием на мосту Блэкфрайарз и Лондонском мосту, а также на Бишопсгейт, в Шордитче, Уайтчепеле, на Друри-Лейн и в тому подобных местах. Их можно увидеть там в любой час дня, но в основном от десяти до двух часов. Обычно они высматривают добычу в субботу вечером на торговых улицах, где работающие люди закупают провизию на воскресенье. На этом начальном этапе мальчики время от времени совершают карманные кражи, попрошайничают и тащат, что плохо лежит (просят милостыню и совершают мелкие правонарушения).

Следующий этап у них начинается, скажем так, лет в четырнадцать, когда подросток сбрасывает свои лохмотья и одевается более прилично, хоть и довольно бедно. Возможно, это будет сюртук темного или серого цвета, темные или грязные твидовые брюки, кепка с козырьком и ботинки. В этот период многие из них отправляются в бедные кварталы или в те тихие уголки, где проживают работающие люди, и совершают карманные кражи у их жен и дочерей; другие воруют у джентльменов, идущих по оживленным улицам, а некоторых ловких парней используют для совершения краж из карманов дам на модных столичных улицах.

Эти молодые воры редко совершают кражи в тех местах, где их знают, а бродят по различным районам столицы. Это скитальцы, меняющие один район на другой и живущие в различных ночлежках; часто они покидают родительские дома уже в десять лет. Иногда воровать их заставляют пьющие родители-бездельники, хотя в большинстве случаев они покидают свои неуютные дома и живут в ночлежках.

Когда у них есть добыча, они обычно сбывают ее какому-нибудь человеку, так как, если они сами захотят продать или заложить ее, это вызовет подозрения. В некоторых случаях они отдают ее вору-наставнику или несут в какую-нибудь скупку краденого, где всякие мерзавцы поощряют их воровать. Иногда они приносят украденное в дешевые кофейни, парикмахерские и портновские мастерские, которые выступают в роли посредников при сбыте краденого и обычно дают самим воришкам лишь малую толику его стоимости.

Если они забредают в отдаленный уголок Лондона, они иногда отправляют одного своего товарища с украденными вещами, чтобы сбыть их. В других случаях они сбывают их разным негодяям, связанным с ночлежными домами, или другим людям в районах с дурной репутацией.

В настоящее время многие из них сожительствуют в ночлежках с женщинами старше себя по возрасту, которые обычно тоже принадлежат к преступному миру.

Такие парни часто воруют из боковых карманов пальто какого-нибудь джентльмена и учатся другим способом обчищать карманы.

Кража платка из кармана джентльмена происходит на улице следующим образом. Три или четыре вора обычно идут на дело вместе. Они видят проходящего мимо пожилого джентльмена. Один из них отстает, а двое других идут чуть позади этого джентльмена, но очень близко. Тот, кто идет сзади один, — это наблюдатель, задача которого высматривать, нет ли поблизости полицейского или детектива или не смотрит ли на них кто-либо из прохожих или зевак. Один из двоих, идущих за джентльменом людей ловко залезает к нему в карман и сворачивает носовой платок в своем кулаке так, чтобы он не был виден, а в это время второй приближается к нему, чтобы загородить его руку от прохожих.

Если потерпевший чувствует, что у него украли из кармана платок, вор быстро передает его своему товарищу, который с ним убегает. Наблюдатель же идет спокойно, как ни в чем не бывало или иногда подходит к джентльмену и спрашивает, что случилось, или делает вид, что указывает ему, в каком направлении побежал вор, сообщая при этом совершенно другое направление.

Они крадут из карманов верхней одежды мужчин не только платки, но и бумажники или любые другие предметы, которые нащупывают их пальцы.

Это обычный способ обчищать карманы, когда человек идет по улице. Иногда бывает так, что вор работает в одиночку, но это случается редко. Если человек стоит, то кража из его кармана осуществляется во многом точно так же.

Эти мальчишки в большинстве случаев ограничиваются кражами из карманов на улицах, но, если по какому-то случаю собралась толпа, они становятся настолько дерзкими, что крадут часы из карманов жилетов. Это делается по-другому и обычно в компании двух или трех сообщников. Один из них складывает руки на груди таким образом, что его левая рука прикрывает кисть правой руки. Это дает ему возможность использовать эту руку незаметно для окружающих, благодаря чему он может вытащить часы из жилетного кармана джентльмена, стоящего рядом.

Полицейский сообщил нам, что, когда недели две тому назад в Креморне собралась большая толпа людей, чтобы посмотреть, как женщина-акробатка будет идти над Темзой по веревке, натянутой над рекой, он заметил двух молодых людей лет двадцати четырех, среднего роста и прилично одетых, которых он заподозрил в том, что они карманники. Они подошли к модно одетому мужчине, стоявшему на берегу реки и с интересом смотревшему на акробатку, которая в тот момент шла по веревке над серединой реки. Пока его внимание было этим поглощено, детектив увидел, что к нему подошли эти двое молодых людей. Один из них встал к нему близко справа, засунул свою правую руку под свою левую, прикрыв таким образом правую кисть, и мягко вытащил часы из жилетного кармана этого господина. Вор сделал две попытки сломать с помощью большого и указательного пальцев кольцо, пристегнутое к часам, под названием «поплавок».

После двух неудачных попыток он его совершенно согнул, но оно все же не ломалось. Тогда он оставил часы висеть на цепочке спереди, а джентльмен все это время совершенно не подозревал о предпринятой попытке их украсть. Детектив взял под арест обоих воров. Их привели в полицейский суд Вестминстера и приговорили каждого к трем месяцам тюремного заключения за попытку кражи личного имущества.

Тот же самый полицейский рассказал нам, что приблизительно четыре или шесть недель назад в том же месте при схожих обстоятельствах он заметил трех человек — мужчину, женщину и мальчика, — которых он заподозрил в том, что они карманники. Мужчине было лет двадцать восемь, он был ниже среднего роста. Женщина топталась рядом с ним. Очень миловидная, лет двадцати четырех, одетая в зеленое платье, шаль из Пейсли и соломенную шляпку, украшенную красным бархатом и красными цветами. Мужчина был одет в черный сюртук, коричневые брюки и черную шляпу. Мальчику, который оказался его братом, было около четырнадцати лет; он был одет в коричневую охотничью куртку, вельветовые брюки и черную шапку с козырьком. У мальчика была привлекательная внешность с резкими чертами лица и приятные манеры. Полицейский заметил, как мужчина тронул мальчика за плечо и указал ему на пожилую даму. Мальчик встал справа от нее, а мужчина и женщина держались позади. Первый засунул свою левую руку в карман платья этой дамы и ничего из него не вытащил, затем он отошел от нее ярда на два; там он встал между двумя другими женщинами, пошарил в их карманах и снова отошел. Он последовал еще за одной женщиной; ему удалось вытащить из ее кармана небольшую сумму денег и носовой платок. Агент отвел всех троих в полицейский участок с помощью другого детектива, и они были преданы суду в Клеркенвелле. Мужчина был приговорен к десяти годам каторжных работ, мальчик — к двум месяцам тяжелых работ и трем месяцам в исправительном заведении для несовершеннолетних, а женщина — к двум годам тюремного заключения и тяжелым работам в исправительном доме в Вестминстере.

В ходе разбирательства в суде оказалось, что этот мужчина ранее отбыл четыре года на каторжных работах, а после своего возвращения сманил своего младшего брата с того места, на котором тот работал, с целью его обучения карманным кражам, заставив того ограбить своего работодателя перед своим уходом со службы.

Булавки с галстуков обычно снимают следующим образом. Вор идет по улице и держит в руке платок, делая вид, что он вытирает себе нос. Затем он протягивает свою правую руку в сторону человека, которого он намеревается обокрасть, а левая в это время украдкой проскальзывает у него под рукой. Этот маневр скрывает его движения от глаз этого человека. Левой рукой он выхватывает булавку из галстука. Иногда это проделывается правой рукой, иногда левой, в зависимости от места расположения человека, и обычно вор это проделывает с одним или более помощниками. Ограбленный человек редко понимает, что его обокрали. Если же вдруг он это поймет или какой-нибудь прохожий заметит эти манипуляции, то булавка, вынутая из галстука, перекочует в руки других сообщников, которые внезапно разбегаются в разные стороны, чтобы вскоре собраться снова в каком-нибудь месте поблизости.

В другой раз вор толкает человека на улице и кладет руки ему на грудь, как будто наткнувшись на него, и в это же самое время ловко завладевает булавкой. Это делается таким образом, что человек редко замечает кражу, пока позже не обнаружит потерю.

Из карманов брюк крадут редко на людных улицах, так как это очень трудное и опасное дело. Не так-то легко просунуть руку в карман брюк, чтобы человек, которого пытаются обокрасть, не почувствовал этого. Обычно это проделывается в толпе, когда люди притиснуты друг к другу. Воры стараются сделать это следующим образом. Они прорезают брюки ножом или каким-то другим острым инструментом, вскрывая карман, и ловко крадут из него деньги. Или же толчком засовывают в него пальцы или всю кисть руки, часто оставаясь незамеченными, когда внимание человека отвлечено, возможно, на сообщников вора или на прилавок магазина. Они часто создают давку в толпе и затевают ссору с рядом стоящими людьми, или изображают драку друг с другом, или же яростно нападают на человека, которого намерены обокрасть. Они прибегают к разным грубым уловкам, чтобы достичь своей цели.

Иногда вор залезает в карман к человеку, положив руку ему на талию, как будто он наткнулся на него, или же вор толкает человека в спину, а в это время его пальцы — или рука — уже залезли в карман его брюк, чтобы схватить ценности, деньги или что-то другое, лежащее там.

При таком способе в краже участвует иногда один человек, а в других случаях у него есть сообщники. Чаще всего такие кражи совершаются описанным способом.

Благодаря немалому опыту и природной ловкости некоторые достигают в этом нелегком деле высокого мастерства и добиваются своей цели самым хитроумным и эффективным способом. Они столь ловки, что могут заговорить с джентльменом на улице и во время беседы, глядя ему в лицо, тихонько залезть к нему в жилетный карман и украсть его часы.

В толпе булавку из галстука иногда вор ловко крадет, просунув руку сзади через плечо человека. Часы иногда крадут внезапным рывком, и тогда вор удирает с добычей. Это нечасто происходит на оживленных улицах, так как здесь велика опасность ареста. Это чаще делается на тихих боковых улочках или в укромных местечках, где много прилегающих к ним дворов и проходов, пересекающихся друг с другом, через которые вор может скрыться.

Есть разные способы, с помощью которых обычно осуществляются кражи из карманов мужчин.

В карман к женщине обычно залезает человек, который либо идет рядом с ней, либо останавливает ее на улице и спрашивает дорогу в то или иное место или интересуется, знакома ли она с таким-то человеком. Если вор очень умелый, он может вынуть из ее кармана кошелек за очень короткое время, но если он не так ловок, то будет задерживать женщину в течение какого-то времени, задавая ей вопросы, пока не добьется своей цели. Часто это проделывает мужчина вместе с женщиной.

Женщина обычно носит свои золотые или серебряные часы в небольшом кармашке спереди платья, возможно, под одной из больших оборок. Часто часы у нее крадет один, два или даже три человека. Один из них останавливает ее на улице, как уже описывалось выше. Они редко крадут защитное устройство часов, но в большинстве случаев стараются сломать кольцо или шарнирное соединение, к которому они прикреплены. Давайте предположим, что два карманника, мужчина и женщина, увидели женщину с часами на людной улице. Возможно, они идут под ручку, подкатываются к ней, спрашивают, как пройти в какое-нибудь место, и встают перед ней. Один из них будет спрашивать дорогу, а другой в это время будет шарить в ее кармане. Если удача им улыбнулась, они уйдут рука об руку, как и пришли.

Иногда двое или трое мужчин подходят к женщине на улице, выхватывают сверток или сумочку из ее рук и убегают.

В другом случае очень искусный карманник может залезть в карман женщины безо всяких сообщников или людей, которые прикрывали бы его действия.

Однажды, гуляя по Чипсайду во второй половине дня, мы заметили хорошо одетого, симпатичного мужчину лет тридцати, который выглядел как энергичный бизнесмен. Он стоял рядом с пожилой на вид, прилично одетой дамой у витрины ювелирного магазина. Женщина, по одежде и манерам, приехала из провинции и была поглощена рассматриванием витрины с золотыми часами, цепочками, медальонами, булавками и другими блестящими безделушками. Тем временем мужчина рядом с ней также был, по-видимому, поглощен зрелищем этих предметов. В это время по улице туда и обратно проходили люди, громыхали омнибусы, телеги, кэбы и другие транспортные средства, заглушая шаги прохожих. Наш взгляд случайно задержался на его левой руке, которая стала двигаться в направлении кармана этой женщины. Мы заметили, как кисть мягко, как змея, скользнула в направлении кармана под край ее шали. Пока рука была неподвижна, пальцы нащупывали карман. По движению мы поняли, что пальцы нашли его и пытались проникнуть в него дальше. Мужчина уже собирался засунуть туда руку и вытащить содержимое, когда мы инстинктивно подцепили его запястье изогнутой рукоятью трости и помешали краже. С величайшей ловкостью и тактом он вытащил руку из кармана женщины, освободил свое запястье от трости и спокойно ушел. Тем временем вокруг нас собралась группа людей, и какой-то господин спросил, не заметили ли мы карманную кражу. Мы ничего не сказали, но женщине, которая стояла у витрины и не знала о предпринятой попытке ее ограбления, мы прошептали, что не дали карманнику ее обокрасть и спугнули вора, запустившего руку в ее карман. Потом мы перешли на другую сторону улицы и отправились дальше.

Более опытные карманники действуют очень ловко. Молодая женщина может стоять у витрины магазина в Чип-сайде, на Флит-стрит, Оксфорд-стрит или Стрэнде, восхищаясь какой-нибудь красивой гравюрой. Тем временем прилично одетый молодой человек с усиками и золотой цепочкой занимает место у витрины рядом с ней, очевидно любуясь той же самой гравюрой. Женщина стоит и глядит на прекрасную картину, ее лицо озаряется чувствами, которые, возможно, усиливаются присутствием сопереживающего ей симпатичного молодого человека рядом. И пока ее грудь трепещет от романтических чувств, ее кошелек тихо перемещается в карман этого элегантного молодого человека, которого вечером она может увидеть в облике грубого уличного разъездного торговца фруктами в толпе сомнительных личностей на Севн-Дайалз или в Уайтчепеле, или он может слоняться без дела в какой-нибудь дешевой пивной в Боро.

Есть различные категории карманных воров, начиная от маленьких оборвышей, которые крадут носовые платки из карманов мужских пальто, до модно одетого вора, который прохаживается вокруг Английского Банка или прогуливается рука об руку со своим прилично одетым спутником по Чипсайду.

Шикарно одетых жуликов можно увидеть по всему Лондону: на оживленных людных улицах, на железнодорожных вокзалах, в омнибусах и на пароходах. Их можно найти на Стрэнде, Флит-стрит, Холборне, Парламент-стрит и в Уайтчепеле — по всей столице, — где они высматривают поживу в местах скопления людей.

Некоторые начинают работать с 8–9 часов утра, другие не встают раньше 11–12 часов. Обычно их можно увидеть около 11–12 часов — и иногда до сумерек. Одни работают вечером, а не днем, а другие выходят на промысел в течение дня и ничего не делают вечером. Во времена больших общественных волнений, когда собираются толпы людей, как во время недавнего пожара на Лондонском мосту, когда сгорели все эти огромные склады, — все карманники приходят в движение, от самых мелких до самых солидных. Обычно они заняты летом точно так же, как и зимой. Когда мелкопоместное дворянство и аристократия возвращаются в свои загородные усадьбы в провинциях, потоки чужаков и туристов каждый день вливаются в столицу.

Они часто приезжают в страну, чтобы попасть на скачки в Эскоте, Эпсоме и других окрестных городах. Они едут в Хрустальный дворец (огромный выставочный павильон из стекла и чугуна; построен в Лондоне в 1851 году для Великой выставки; сгорел в 1936 году. — Пер.), где часто можно увидеть самых проворных из них, а также в Креморне, зоологическом саду Риджент-парка, в театрах, опере, танцзалах, казино и других модных местах развлечений; иногда их можно увидеть в огромной толпе народа, которая обычно собирается в новом «Табернакле» г-на Сперджена.

Они время от времени совершают поездки по различным регионам Объединенного Королевства и в Париж, а также ездят по железной дороге во всех направлениях.

Самые ловкие карманники живут в Айлингтоне, Хок-стоне, на Кингсленд-Роуд, в Сент-Люке, Боро, Кэмбервелле и Ламбете на тихих, респектабельных улицах и периодически меняют место жительства, если за ними следит полиция.

В большинстве случаев это воры, что называется, с колыбели; другие — сыновья торговцев и молодые люди из провинции, которые ведут разгульную жизнь, встав на такую позорную стезю. Эти проворные люди часто бывают полезны за прилавком, хотя они редко приобретают ловкость прирожденного и обученного лондонского карманника.

Есть небольшое количество карманников-иностранцев, французов и других. Некоторые из них вышибалы в Хеймаркете. Есть также карманники-немцы, но иностранцы, в основном, французы. Последние, как правило, занимаются больше мошенничеством, нежели карманными кражами. Некоторые французы по ловкости считаются равными самым ловким англичанам. Есть также несколько шотландцев, но огромная их масса — это ирландские кокни, которых наметанный глаз может отличить по внешнему виду и поведению. У многих из них беспокойный взгляд, как будто они постоянно боятся, что их схватят, и обычно они, когда идут, исподволь поглядывают по сторонам.

Они сильно отличаются внешне. Те, кто принадлежит к ворам более высокой категории, одеваются очень модно;

воры рангом пониже одеваются не так хорошо. Чем они более ловки, тем лучше они одеваются, чтобы вращаться среди респектабельных и модно одетых людей. Некоторые женщины-воровки также одеваются великолепно. Кто-то слышал, как они хвастались, что часто воруют из карманов других женщин от 20 до 30 фунтов в день. Иногда они так же проворны, как и мужчины, при краже кошельков у женщин. Их меньше замечают, когда они топчутся рядом со своими жертвами на улице, у витрин магазинов и в местах массового скопления людей.

И тем не менее, хоть они и одеты хорошо, есть некая особенность во внешнем виде большинства карманников, будь то мужчина или женщина. Внешность многих из них подозрительна для наметанного взгляда. Некоторые из них обладают немалыми умственными способностями и кажутся очень смышлеными.

Самым искусным карманникам обычно от двадцати до тридцати пяти лет; потом многие из них падают духом, как будто «из них вынули стержень», начинают бояться жизни и вспоминать наказания, которые они вынесли в течение своей преступной карьеры. Беспокойность жизни и неизвестность многих толкает на путь кутежей; хотя они, в общем, сравнительно умеренно потребляют алкогольные напитки, можно сказать, что они ведут воздержанный образ жизни.

Некоторые из них смело и прямо смотрят вам в лицо, у других взгляд ускользающий, подозрительный, потупленный, показывающий, что внутри не все в порядке.

Они одеваются по-разному, иногда их одежда сшита из самого лучшего черного тонкого сукна; в другой раз это модные костюмы, как у первых щеголей в стране, сверкающие драгоценностями. Некоторые из них могут сойти за людей благородного происхождения: они так вежливы и обходительны. Другие выглядят как пародия на щеголя, так вульгарны их манеры, просматривающиеся сквозь их красивую одежду. А их речь сразу же выдает их, как только они начинают говорить.

Женщины-воровки одеваются по моде, иногда они носят черные атласные платья и драгоценности. Некоторые очень похожи на леди, хотя родом они из самого низшего сословия.

Среди них можно встретить очень красивых женщин, хотя речь их вульгарна. Женщины часто превосходят по интеллекту мужчин и более аккуратны в своих привычках. Они редко бывают замужем, но сожительствуют с карманниками, домушниками, скупщиками краденого и другими темными личностями. Их любовника часто у них уводят, и они охотно начинают так же незаконно жить с другим мужчиной.

В большинстве случаев они страстно любят своего кавалера, и все же очень непостоянны — настолько, что часто оставляют мужчину, с которым сожительствуют, ради другого возлюбленного, а потом снова возвращаются к своему старому любовнику, который настолько покладист, что радушно принимает былую возлюбленную, особенно если она хорошо работает, то есть искусная воровка.

Большая часть этих женщин — выходцы из семей ирландских кокни; другие были домашними служанками и дочерьми рабочих, мелких торговцев и др. Это дает нам ключ ко многим ограблениям домов, совершенным в сговоре со слугами — такой род преступлений очень распространен в столице. Они относятся не к категории респектабельных и благовоспитанных слуг, а к более простому сословию вроде нянек и женщин из семей торговцев. Многие из них приехали в Лондон из сельской местности или являются выходцами из семей рабочих, проживающих в рабочих кварталах столицы. Красть их быстро обучают мужчины, с которыми они сожительствуют, но они редко приобретают сноровку вора, которого учили с детства. У них редко есть острота зрения, такт и ловкость последнего.

Они очень много тратят на самое лучшее мясо птицы, мясо, кондитерские изделия и вина; у некоторых есть пони и рессорная двуколка. Многие из них очень расточительны и неразумно тратят свои деньги на еду и питье — хотя немногие пьют слишком много, — на одежду, развлечения и азартные игры.

Они не ходят воровать каждый день, а, вероятно, остаются дома до тех пор, пока почти не закончатся деньги. И тогда они снова начинают заниматься кражами, чтобы пополнить свой кошелек.

Женщины-воровки часто живут с домушниками. У них разные профессии, с помощью которых они продолжают добывать себе средства к существованию. Когда один способ воровства не приносит успеха, они находят себе добычу другим способом, или же женщины прибегают к кражам из магазинов. Они должны достать денег одним из этих способов. Женщины не занимаются проституцией, хотя могут и не вспоминать о добродетели с теми, кого любят. Некоторые из них живут на широкую ногу со взломщиками, и обычно у них очень много денег.

Женщины-воровки часто бывают спутницами мошенников и ведут такой же образ жизни, как и в случае с домушниками. Их возраст варьирует от шестнадцати до сорока пяти лет.

Основная масса карманных воров ограничивается своим видом краж. Другие занимаются мошенничеством при игре в карты и кегли, а немногие из наиболее дерзких в конце концов становятся ловкими ворами-взломщиками.

В часы досуга они часто заходят в определенные пивнушки, которые держат, возможно, какие-нибудь старые дружки или знакомые по их преступному ремеслу в Кингз-Кроссе, у Шордитч-Черч, в Уайтчепеле и Вестминстере; их можно увидеть слоняющимися в этих местах.

Некоторые гангстеры-щеголи были образованными людьми и когда-то занимали хорошие должности. Одни из них были клерками, другие — отпрыски приличных семей, связавшиеся с дурной компанией и ставшие отбросами общества, а будучи изгнанными из своего круга, они превратились в воров. Обычно они не такие ловкие, как молодые обученные воры, хотя и могут быть полезными в своих шайках.

Многие из них — образованные люди и имеют запас общих знаний, который дает им возможность играть свою роль достаточно хорошо, когда они находятся в обществе.

Карманники в омнибусах

Большую часть воров этой категории составляют хорошо одетые женщины, которые выходят на промысел поодиночке или по двое-трое. Обычно они добираются до самых дальних мест внутри омнибуса по обеим сторонам транспортного средства, рядом с лошадьми. Когда в омнибус входят пассажирки, они внимательно осматривают их, и одна из воровок садится справа от той женщины, которую они намереваются обокрасть. Севшей воровке обычно удается набросить нижнюю часть своей накидки или шали на колени пассажирке, и начинает под ней действовать рукой, а накидка скрывает ее движения.

Ее сообщница обычно сидит напротив и смотрит, чтобы никто ничего не заметил. При совершении кражи из кармана женщины воровка часто должна прорезать платье и карман, что она и проделывает с помощью перочинного ножа, пары ножниц или другого острого инструмента. Как только кошелек или другая добыча оказывается у нее в руках, она и ее спутница выходят из омнибуса при первой же возможности, причем в спешке дают кондуктору денег больше, чем стоит проезд, что вызывает подозрение и часто приводит к их обнаружению. Опытные кондукторы в таких случаях спрашивают пассажиров, не потеряли ли они что-нибудь, и если выясняется, что потеряли, то они бегут вдогонку за воровками, чтобы задержать их.

Часто бывает так, что вор следует за женщиной в омнибус после того, как он увидел, как женщина вынимает свой кошелек в каком-нибудь, например, магазине. Если воровка не смогла обокрасть женщину на улице, она ухитряется войти в омнибус и сделать это там. Такие кражи совершаются во всех районах Лондона. Обычно воры работают в некотором отдалении от того места, где они живут, чтобы их было трудно выследить, если они окажутся замеченными.

Когда их берут под стражу, они неизменно называют ложные имена и дают ложные адреса. Те же самые женщины, которые совершают карманные кражи у женщин на улице, совершают эти же преступления и в омнибусах. Они часто путешествуют по железной дороге с этой же целью — иногда это две женщины, едущие вместе, иногда женщина и мужчина.

Иногда в карманы к мужчинам в омнибусах залезают воры-мужчины, которые также крадут и из карманов женщин, когда видят для этого удобный случай, особенно в сумерках.

Карманники на железной дороге

Это та же самая категория людей, которые совершают карманные кражи на людных улицах, как уже было описано выше. Они часто бывают на различных вокзалах. Обычно это хорошо одетые люди, некоторые одеты даже лучше, чем другие. Некоторые женщины одеваются как жены владельцев магазинов, другие — как модистки. Их возраст от девятнадцати до сорока лет, в основном от девятнадцати до двадцати пяти. Одни одеты в хлопчатобумажные платья, другие — в шелка и атлас.

Обычно на вокзалах можно увидеть, как они беспокойно ходят от одного места к другому, как будто не собираются ехать на каком-то конкретном поезде. Есть какая-то тревога в их облике, которая видна проницательному взгляду.

Они редко садятся в поезд, но топчутся в толпе вокруг билетной кассы или на платформе рядом с железнодорожными вагонами перед отъездом поезда, а также во время его прибытия. Когда они видят женщин, занятых беседой, они подходят к ним и встают рядом, а сообщники тем временем прикрывают их движения. Обычно они работают группами по два-три человека. Воровка встает с правой стороны от женщины рядом с карманом и орудует левой рукой. Когда женщины идут, воровки идут вместе с ними.

Обычно женщины-воровки носят для отвода глаз на правой руке сумочку. Они подходят к людям на вокзале и спрашивают, когда отходит поезд до такого-то места, чтобы завести с ними разговор и удержать в своем обществе.

Воровки старшего возраста обычно выглядят спокойными и уставшими, молодые более беспокойны и подозрительны в своих движениях. Иногда они заходят в залы ожидания первого и второго класса, садятся рядом с любой женщиной, которая, как им кажется, имеет при себе деньги, и пытаются залезть к ней в карман, засунув в него руку или разрезав его с помощью ножа или другого острого инструмента. Обычно они засовывают в него всю руку, так как карманы в женских платьях часто глубокие. На них часто надета накидка, которая скрывает их руки, когда они, беседуя с женщиной или просто сидя рядом с ней, совершают у нее карманную кражу. Молодые воровки, как правило, самые искусные.

Они редко снимают брошь с груди, ограничиваясь кражей из кармана.

Украв кошелек, они обычно бегут в какое-нибудь укромное местечко и выбрасывают его, чтобы его нельзя было опознать. Иногда они бросают его в туалете, в других случаях — в подвал, когда проходят мимо.

Завладев кошельком, воровка отдает его своей сообщнице; они расстаются и уходят, а потом встречаются в условленном месте.

Иногда они едут на поезде до Хрустального дворца и в другие места в окрестностях Лондона и делают попытки по пути ограбить пассажиров. Часто они предпринимают более дальние поездки — особенно летом, — путешествуя из города в город, посещая бега и рынки, сельскохозяйственные выставки или любые другие места большого скопления людей. Если они остаются незамеченными во время совершения карманной кражи, они редко попадают под подозрение, так как они предусмотрительно проживают в респектабельных местах, где их никто не заподозрит; и обычно у них много денег.

Большое количество воров-мужчин также посещают железнодорожные вокзалы и совершают карманные кражи в поездах. Они, как правило, хорошо одеты, а многие носят плащ свободного покроя часто темного цвета; иногда они несут на руке пальто, чтобы скрыть кисть руки. Обычно они работают группой по двое или более человек, иногда их сопровождают женщины. Это те же самые группы, которые мы уже так подробно описали и которые совершают такие же преступления на улицах, оживленных магистралях и в местах большого скопления людей в столице; и их движения во многом такие же.



Количество карманных краж за 1860 год:

в районах столицы — 1498

в Сити — 380

Всего: 1878



Стоимость имущества, украденного таким способом:

в районах столицы — 5819 фунтов стерлингов

в Сити — 375 фунтов стерлингов

Всего: 6194 фунта стерлингов

Магазинные воры

Есть категория женщин, которые ходят в магазины, расположенные в разных районах столицы, иногда по двое, иногда по трое. Они меняют платье в соответствии с тем районом, куда идут. Иногда их можно увидеть очень прилично одетыми, как жены обеспеченных людей. В другом случае они выглядят как служанки. Они часто носят широкие плащи или большие шали. Возраст их разный, от четырнадцати до шестидесяти лет. Обычно они заходят в магазины в оживленные часы, когда у прилавка стоит много людей, и держатся по двое или трое вместе. Они просят показать им определенные товары и, рассмотрев их, могут сказать, что они им не подходят. Они скажут, что цена слишком высока, или это не тот товар, который им нужен, или его цвет не тот. Они, вероятно, попросят показать им какие-то другие товары и будут рассматривать их до тех пор, пока на прилавке не образуется их некоторое количество. Когда продавец оказывается занятым, доставая новые товары с витрины или с полок, одна из них, как правило, делает попытку незаметно засунуть что-нибудь под свой плащ или шаль. В это время другая воровка старается отвлечь внимание продавца. Иногда у них есть сумка или корзина, которую они ставят на прилавок, и, когда продавец занят, они берут какую-нибудь вещь и кладут ее позади корзины, например, рулон ленты, или полдюжины перчаток, или другие товары, которые легко унести. Пока продавец стоит к ним спиной или отвлекся на что-то, товар прячется под плащ или шаль. Часто можно обнаружить, что в подкладке юбки платья у них есть потайной карман на всю ее длину, который образует в платье большое хранилище с отверстием спереди, в которое они могут засунуть небольшой предмет так, что он будет скрыт широким кринолином. Когда они крадут катушки шелковых ниток или другие более тяжелые товары, они прячут их под рукой. Женщины, которые занимаются кражами с прилавков магазинов, иногда там же крадут и из карманов покупателей. Они встают рядом с женщиной, занятой разглядыванием товаров, делают вид, что одной рукой щупают какой-то товар, а другой лезут в карман покупательницы.

Мы обнаружили, что по большей части эти люди живут в восточной части Лондона и в Суррее, нежели на западе столицы. Огромное их множество живет в окрестностях Кингсленд-Роуд и Хэкни-Роуд. Некоторые из них сожительствуют со взломщиками, другие с мошенниками.

Оказалось, что уважаемых в обществе женщин время от времени обвиняют в совершении краж в магазинах.

Прилично одетые мужчины часто рано утром, или периодически в течение дня, или вечером заходят в магазины, торгующие мануфактурой, чтобы посмотреть на товары и украсть один-два, спрятав их под пальто. Они часто берут связку галстуков, пачку перчаток или чего-нибудь такого, что имеет небольшой объем. Они могут зайти и в ювелирный магазин и таким же образом украсть какие-нибудь ювелирные украшения. Придя туда, они просят что-то посмотреть; первое украшение им обычно не подходит, и они просят показать еще. Когда продавец занят, они крадут золотые кольца, или булавки, или другие предметы, иногда часы. Порой они доходят до того, что оставляют залог за товар, и обещают зайти еще раз. Они делают это, чтобы отмести подозрения. После их ухода продавец может обнаружить пропажу нескольких ценных вещей.

Иногда они занимаются тем, что незаметно подменяют один товар на другой. Когда они входят в магазин, у них есть с собой образцы колец и других предметов, которые лежат на витрине. Они являются их точными копиями, сделанными из металла низшего качества. Разглядывая товар, они незаметно подменяют его на прилавке и продолжают перебирать предметы. При этом они крадут подлинный товар и оставляют вместо него подделку.

Статистические данные, связанные с этой категорией уголовных преступлений, включены в цифры, предложенные в разделе «кражи из витрин и от дверей магазинов».

Посещение воровских притонов в Спитлфилдзе и его окрестностях

Однажды днем в сопровождении детектива мы посетили Спитлфилдз, одно из мест столицы, пользующееся самой дурной славой и являющееся притоном темных личностей.

Покинув Уайтчепел, мы пошли вверх по узкой улице под названием Джордж-Ярд, где мы увидели четыре низкосортных публичных дома, жильцы которых были обычными ворами. Пройдя немного дальше по улочке, мы прошли восемь или девять ночлежек. Большая часть их жильцов рыскала по различным районам столицы: кто-то лазил по карманам, кто-то по подвалам.

Войдя в пивную на другой улочке у Юнион-стрит, мы оказались в одном из самых опасных воровских притонов, которые мы посетили во время наших пешеходных прогулок. Когда мы подходили к дверям заведения, мы увидели, как мужчина распутного вида снаружи что-то шепчет украдкой похожему на головореза хозяину, который выглядел как драчун, что было видно по его крупной шишкастой голове и сломанному носу. Сопровождавший нас офицер намекнул нам, что последний был скупщиком краденого. Он, возможно, разговаривал со своим компаньоном о каком-нибудь деле подобного рода. Когда мы пошли дальше, они скрылись: один — через соседнюю арку, а другой — в доме. Мы последовали за ним в паб и увидели в баре двух-трех мужчин зверского вида, которые там болтались без дела. Мы прошли через небольшой двор позади заведения, где обнаружили несколько бойцовых собак, сидящих на цепи у будок. Когда мы шли мимо них, некоторые из них находились близко от наших ног, а другие, которых держали в отдельном помещении, чуть ли не лязгали зубами нам в лицо. Мы пошли к другому помещению, находившемуся позади первого, где вокруг деревянной ограды собралось тридцать или сорок человек, которые смотрели на то, как их собаки убивали крыс. Это были взломщики, карманники и подручные воров, а также парочка скупщиков краденого. Многие из них имели грубую, неприятную внешность и, казалось, были в своей стихии, когда побуждали своих собак уничтожать крыс, которых одну за другой доставали из небольшого деревянного ящика. Этим мужчинам было на вид от двадцати двух до сорока лет. Лица многих из них были отмечены преступным прошлым, и если их распалить крепким алкоголем, они, вероятно, были бы способны на любое жестокое злодейство. Некоторые собаки были сильными и энергичными и вскоре уничтожили всех крыс, бегая по загону, окруженному этой бандой головорезов устрашающего вида, от радости которых звенели стропила, когда собака хватала свою жертву или когда крыса в отчаянии набрасывалась на своего противника. Во время того короткого промежутка времени, что мы присутствовали там, небольшая худая полуголодная собака убила несколько крыс. Когда крысу выпускали, она сначала двигалась очень шустро и энергично, и эта собака держалась некоторое время на почтительном расстоянии, так как крыса была готова цапнуть ее. Иногда крыса пыталась перепрыгнуть через деревянное ограждение и убежать от собаки, но дюжина грубых рук всегда была готова отшвырнуть ее назад. Измученную безуспешными попытками спастись крысу собака хватала за горло и разрывала. Когда вместо этой выпускали другую крысу, за ограду приводили новую собаку, чтобы принять участие в этой жестокой забаве.

Это был один из самых опасных воровских притонов, которые мы видели в Лондоне. Если бы какой-нибудь несчастный попал бы сюда вечером или в полночь, когда обитающие здесь сорвиголовы подогреты крепкими напитками, он оказался бы полностью в их власти, даже если бы он был самым храбрым солдатом британской армии, вооруженным револьвером. Если бы ему пришлось отчаянно прокладывать себе дорогу через большую свирепую толпу в этом месте, на него могли бы спустить бойцовых собак во дворе, а если бы он пробился через них, ему пришлось бы пройти через паб, посещаемый такими же подонками.

Мы вышли с этой улочки, дошли до Фэшн-стрит и вошли в кегельбан, примыкающий к грязной пивнушке, где увидели еще одну шайку воров человек двенадцать. Некоторые из них — хоть они и одеты в грубое платье розничных торговцев или ремесленников — являются карманниками, как и воры более низкой и грубой категории, которые толкают людей в толпе и выхватывают у них часы и другие личные вещи. Нам показали высокого, атлетически сложенного молодого человека, который был очень ловким карманником. Он был одет в черный сюртук, темные брюки и шляпу; он был занят тем, что с огромной силой бросал шар, чтобы сбить кегли. Пока мы некоторое время стояли рядом, он надвинул на глаза шляпу и продолжал свою игру. У него была интеллигентная внешность, но жесткое, застывшее выражение его лица отталкивало. Некоторые его спутники стояли на другом конце кегельбана, занятые игрой, а другие его приятели сидели на лавке и смотрели, время от времени бросая на нас любопытные взгляды. Некоторые из них были очень ловкими ворами.

Проходя по Черч-Лейн, мы встретили двоих молодых парней, одетых в платье розничных торговцев, и с ними молодую женщину в светлом, грязном хлопчатобумажном платье и черной шляпке. Как нам сказали, это были те самые подонки, которые поджидают, заманивают в ловушку и грабят пьяных по ночам. Мы отправились дальше, на Вентворт-стрит и вошли в большую ночлежку для очень разношерстной публики: докеров, проституток и подвальных воришек. Мы зашли в дом на Джордж-стрит, в котором жили главным образом женщины от восемнадцати до тридцати лет — все они были проститутками. На Трол-стрит мы зашли в ночлежный дом, где увидели около тридцати человек обоего пола и разных возрастов — это были в основном подвальные воры и карманники. Здесь мы увидели одну проститутку с поразительно красивым ребенком на коленях; она обедала. В баре паба на Черч-стрит мы обнаружили большую компанию, в которую входили воры-взломщики, карманники и подвальные воры, а также несколько скупщиков краденого, один из которых был евреем. На стенах комнаты висели портреты известных боксеров: Тома Крибба и других. У некоторых была боксерская внешность: раздутые лица в синяках, а большинство имели грубые черты лица, которые, как мы увидели, были общей характерной чертой воров из Уайтчепела, а также большинства воров, которых мы видели в Боро и Ламбете. Двое скупщиков краденого, которые выглядели бессердечными и коварными людьми, незаметно ускользнули, когда мы сели рядом с ними. Один член шайки, как это бывает в подобных случаях, встал между нами и дверьми, поигрывая большим складным ножом. Мы какое-то время посидели за стаканом эля, и он ушел в угол и сел на место, обнаружив, что его задиристые манеры не возымели на нас никакого действия. Еврей, скупщик краденого, оказался очень общительным и разговорчивым, когда подсел к нам за стол. Более смелые члены шайки также были откровенными и добродушными.

Желая поближе познакомиться с местами, посещаемыми лондонскими ворами, мы пообщались с г-ном Прайсом, инспектором ночлежек этого района, который сопровождал нас несколько раз в прогулках по окрестностям, являвшимся одним из главных воровских гнездовьев Лондона.

Прежде чем отправиться с инспекцией, он сообщил нам следующее.

Около двадцати лет назад были снесены несколько узких улочек, густо населенных ворами, проститутками и нищими, когда прокладывали Нью-Коммершл-стрит, которая ведет из Шордитча в направлении Лондонских доков. В результате чего осталось большое пространство в центре густонаселенного района, благоприятного с точки зрения санитарии, который можно справедливо считать одним из легких столицы. Воровской притон в Спитлфилдзе, который мы намеревались посетить, располагается на площади около четырехсот квадратных ярдов. Его ограничивают: Черч-стрит (Уайтчепел), Ист-Брик-Лейн и Вест-Коммершл-стрит. В нем проживают восемьсот воров, бродяг, нищих и проституток, большая часть которых представляет собой старое криминальное население ныне исчезнувшей Эссекс-стрит и старой Роуз-Лейн.

Например, мужчина и женщина много лет прожили на Джордж-Ярде в Уайтчепеле, на узкой, грязной и перенаселенной улице, ведущей из Уайтчепела на Вентворт-стрит. Мужчину обычно можно было увидеть в толпе воров; он играл в азартные игры и общался с ними. По мере увеличения его семьи с течением времени он открыл пивную и ночлежный дом для воров на Трол-стрит. Его семья состояла из трех мальчиков и трех девочек. Его жена обычно так обращалась к молодым ворам, когда они по утрам покидали ее ночлежку: «Ну, мои дорогуши, старайтесь, и да благословит вас Господь!» И ее собственные дети слышали это.

Вот краткий рассказ об их детях.

Старший сын женился на девушке, отец которой умер на каторге. Он и его жена добывали себе средства на жизнь воровством и часто находились под стражей. В конце концов он связался с ворами-взломщиками, предстал перед судом, был осужден и приговорен к шести годам каторжных работ. В настоящее время он на Гибралтаре, и ему осталось отбыть еще десять месяцев в заключении. Его жена осталась с тремя маленькими детьми. После того как его забрали, она часто бывала арестована за то, что грабила пьяных мужчин. В отсутствие мужа у нее появился незаконнорожденный ребенок. Ее старшую дочь около года назад забрал у нее г-н Эшкрофт, председатель Общества предоставления помощи и убежища, и поместил ее в приют на Элберт-стрит, Майл-Энд Нью-Таун, где она содержится на средства Общества. Эта одиннадцатилетняя девочка, похоже, была довольна тем, что ее забрали из ее грязного жилища подальше от дурной компании на Джордж-стрит. Второй сын неоднократно попадал за решетку за распространение фальшивых монет, и в конце концов он был осужден и отправлен на каторгу на четыре года. Старшая дочь вышла замуж за человека, который также попал на каторгу, а в настоящее время вернулся с нее. Она была арестована, осуждена и приговорена к четырем годам каторжных работ. Находясь в Ньюгейтской тюрьме, она родила близнецов и была освобождена от ответственности. А с тех пор она находится в тюрьме за кражу в магазине.

Вместе с инспектором мы пошли на Нижнюю Кит-стрит и зашли там в ночлежку. Большинство ее жильцов были ворами мужского пола в возрасте от двенадцати до девятнадцати лет и старше. Муж женщины, которая содержит этот дом, вернулся из заключения, куда он попал за скупку краденого у своих постояльцев.

Мы зашли в другую ночлежку на этой улице, частыми посетителями которой были воры более низкой категории. Здесь помощницей или служанкой работала одна пожилая женщина, которая раньше жила на Кент-стрит в Боро и была там содержательницей паба, служившего прибежищем ворам. Там она жила с мужчиной более двадцати лет и содержала бордель; и тогда, и сейчас она была скупщицей краденого. Во время нашего визита мы увидели в этом доме несколько воров низшего пошиба. Хозяин ночлежки находился в заключении за кражи носовых платков и удаление с них меток.

Напротив этого дома находится пивная, в которой собираются воры.

Затем мы отправились на Нижнюю Джордж-стрит, где зашли в зарегистрированную ночлежку. В трех помещениях мы увидели человек девяносто постояльцев обоего пола и разных возрастов, многие из которых были ворами и бродягами. Этот дом не используется в качестве борделя, но некоторые жильцы сожительствуют как муж и жена, что является обычным явлением в этих местах.

Мы пошли в ночлежку на Флауэ-энд-Дин-стрит, владелец которой недавно сидел в тюрьме за скупку краденого у своих постояльцев. Здесь мы увидели нескольких жалких нищих. У одного мужчины нога была обмотана тряпками. Многие ее постояльцы добывают себе средства на пропитание попрошайничеством, другие — воровством. Здесь проживает мало честных людей.

После этого мы зашли в бордель на Вентворт-стрит, который содержала женщина, известная своей дурной репутацией. Она неоднократно попадала за решетку за грабежи пьяных, а ее муж в настоящее время сидит в тюрьме за уголовное преступление. Это сильная, грубая на вид женщина со следами необузданных страстей на лице. Именно такой мы и представляли себе хозяйку низкопробного борделя. Несколькими днями раньше другая женщина нанесла ей колотую рану в щеку, и свежий шрам от раны мы увидели во время нашего визита. Комнаты в ее доме были обставлены жалкой мебелью, подходящей для бурных оргий, проходящих в этом мерзком жилище. Одна-две увядшие проститутки слонялись на кухне.

Оттуда мы пришли в ночлежку совершенно другой категории, в которой жили трудолюбивые, честные, работящие люди; о них мы расскажем в конце нашего повествования об этой инспекции.

В этом районе мы посетили пожилую женщину, местную жительницу, которая, по отзывам, благословляла молодых воров. Весь ее облик внушал доверие, когда она сидела вместе со своими двумя дочерьми. Одна из них была юной девушкой лет четырнадцати, с золотисто-каштановыми волосами, привлекательной внешностью и красивыми формами; одета она была просто, но опрятно. Другая была молодой женщиной с обычной внешностью; на руках она держала ребенка.

Мы еще раз приходили в эти трущобы с полицейским инспектором и более подробно осмотрели этот поразительный район.

Мы пошли в ночлежный дом на Джордж-Ярд. Кухня в нем имела длину около 35 футов и изначально состояла из двух помещений, но перегородку между ними снесли. В каждом из них был камин; мужчины парни и мальчики сидели вдоль длинных столов — многие из них были чернорабочими в доках.

Мальчики были одеты лучше, чем необузданные молодые арабы, живущие в столице. На некоторых из них были коричневые куртки и клетчатые или черные кепки. Они сидели, развалясь, на скамейках, расставленных вдоль стола, или на стульях у огня. Стены комнат были оклеены обоями, и их украшали картины. Над каминной полкой висело изображение парохода «Грейт истерн» в раме. У одного мальчика была перевязана голова; другой сидел, сняв куртку и выпустив рукава белой рубашки. Постояльцами этого дома были нищие и чернорабочие в доках. Они сидели в просторной кухне; некоторые были поглощены едой, другие — беседой, которая смолкла при нашем появлении. У дверей мы увидели молодого, прилично одетого человека, помощника хозяина. Во время нашего предыдущего визита мы видели старика с широкой нестриженой бородой, который в дневное время работает уборщиком на перекрестке. В молодости он был моряком, а теперь стал вылитым портретом еврея Фагина из произведения Чарльза Диккенса. Постели сдаются здесь за три пенса за ночь. Люди, которые обычно ночуют здесь, — это уборщики, сборщики костей и чистильщики ботинок.

Мы зашли в дом на Вентворт-стрит и прошли через бакалейную лавку в кухню, которая была длиной около 31 фута и шириной 15 футов. Там мы увидели обычный для таких ночлежек большой огонь, пылающий в очаге. В этой комнате был деревянный пол, а одежда развешана на веревках под балками. С каждой стороны очага находились два больших котла, чтобы снабжать постояльцев горячей водой для кофе и чая. Столы были расставлены вдоль стен, и вокруг них сидела разношерстная компания. Многие из них ужинали — кофе, хлеб, рыба с картошкой. В углу сидел пожилой человек и чинил старые башмаки при свете почти сгоревшей свечи, стоявшей перед ним. На скамьях группками сидели пожилые женщины; некоторые из них были просто, но прилично одетыми, на других были рваные грязные юбки и изношенные платки. У них были измученные заботами, печальные лица. Некоторые женщины были среднего возраста; очевидно, это были жены живущих здесь чернорабочих. Рядом с ними сидел молодой человек, солидный ремесленник, временно безработный.

Двое молодых бродяг сидели на корточках у огня. Один из них был одет в грязные клетчатые брюки, потертый и ужасно разорванный черный сюртук и коричневую шляпу. Другой был в молескиновых брюках и рубашке. За одним столом сидели несколько молодых женщин и пили чай. Одни из них были миловидны, другие некрасивы, с грубыми чертами лица. Пожилая служанка стояла у огня с полотенцем, перекинутым через голую загорелую руку.

Все столы были уставлены тарелками, чашками и другой глиняной посудой; на них также лежали шапки, куртки и другие предметы одежды.

Когда мы находились на этой улице, мимо прошел оркестр учеников школы для бедных Джордж-Ярда во главе с учителем. Вокруг них толпились школьники, молодежь и жители района. Когда мы проходили по улице, везде группками стояли люди.

Мы заходили в несколько других ночлежных домов в этом районе, в которых проживали нищие, чернорабочие-докеры, проститутки, воры, уличные певцы и различные темные личности. Мы зашли в один дом на Джордж-стрит. Здесь кухня также была очень большой, длиной около 36 футов и шириной 24 фута. В ней пылали два камина, которые обогревали помещение и служили для приготовления пищи. В ней были расставлены столы точно так же, как и в других ночлежках. Здесь находились двадцать два человека. Это были в основном молодые люди обоего пола. Среди них мы увидели одного мужчину среднего возраста с лысой головой. Многие из них выглядели грустными и несчастными. У огня сидела красивая юная девушка лет семнадцати с ребенком на руках. У многих молодых женщин был мрачный вид и рассеянный взгляд. У некоторых парней, одетых в платье розничных торговцев, была более приятная внешность.

Длинные столы были завалены тарелками, мисками, чашками и блюдцами. Некоторые молодые люди, сидевшие за ними, читали газеты, другие курили трубки, выпуская клубы дыма. Некоторые женщины шили, другие вязали, третьи ужинали, четвертые спали, склонив голову на сложенные на столе руки.

Войдя в другой ночлежный дом, мы увидели мужчин и женщин различного возраста, вроде тех, что мы уже описывали. Там мы заметили женщину лет тридцати, которая была занята вязанием, а другая читала альманах Рейнольда. Несколько молодых людей лет семнадцати курили трубки. Еще один парнишка, вор-карманник, читал книгу, которую взял из соседней библиотеки. Большинство постояльцев этой ночлежки были проститутками, карманниками и ворами. Мы увидели человек пятнадцать, и они были, в основном, молодыми по возрасту.

Проходя по Флауэр-энд-Дин-стрит, мы увидели группу молодых людей и девушек (все они были ворами), которая стояла в середине улицы.

Мы вошли в другую ночлежку и проследовали в кухню, которая имела около 30 футов в длину и 18 в ширину. В очаге горел большой огонь. С одной стороны кухни стояли столы и скамейки. Вокруг них сидели люди и ели на ужин хлеб с селедкой, пили чай и кофе. Среди них мы заметили несколько женщин среднего возраста. С другой стороны кухни были стойки, как в кофейне. Там стояли несколько мужчин грубого вида. На стене висела полка с тарелками, аккуратно расставленными по порядку. На столах горами лежали бутылки, кружки, книги, шляпы, корзинки и рубашки, как в лавке подержанных вещей.

За одним из столов сидел седой старик, подперев лоб ладонью, — картина крайней нужды: старые, засаленные и рваные штаны, старое изношенное пальто и такие же старые рваные башмаки. Его лицо бороздили морщины, выдававшие его возраст, заботы и печали. Одежда на груди у него была расстегнута; спереди голова была лысой. У этого старика была длинная седая борода, руки были тонкими и худыми, и сквозь кожу на кистях рук просвечивали синие вены. Это был бедный бродяга. Он сказал нам, что ему восемьдесят восемь лет. Мы увидели около сорока постояльцев этой ночлежки мужского и женского пола разных возрастов. Многие из них были молоды, другие были очень старыми.

Мы пришли на Нижнюю Кит-стрит и, войдя в низкосортную ночлежку, увидели там молодых проституток, карманников и воров.

Мы посетили еще одну ночлежку самого низкого разряда. Она принадлежала одному человеку с дурной репутацией, на которого мы уже ссылались. Нас провела наверх в большую комнату, в которой стояли кровати, старая карга ужасного вида с грубыми чертами лица и темными усами. Ее волосы были седы, а лицо от темных страстей покрыто шрамами и морщинами. Вот такой она стояла перед нами: торчащая грудь, обрюзгшая фигура, темные, мутные глаза. На одном из пальцев у нее было два золотых кольца, а одета она была в ужасно порванное грязное светлое хлопчатобумажное платье; вокруг шеи был повязан грязный красный в крапинку платок, а спереди был виден грязный фартук, почти черный. Заметив, что мы разглядываем ее, она сказала: «Я старуха и не так молода, как была когда-то. Я не наслаждаюсь плодами своей тяжелой жизни, кто-то другой делает это».

Когда мы рассматривали кровати в комнате, мы заметили, что постельные принадлежности состоят из двух покрывал, двух простыней и тюфяка с подушкой в наволочке. Ночевка стоит три пенса. Согласно регистрации, дом может вместить тридцать постояльцев. Частыми гостями этого дома являются молодые женщины, женщины среднего возраста, проститутки самого низшего разряда и воры. У некоторых из них на лицах видны следы болезни. Владельцем этого позорного заведения является Д.Б. Мы видели его, когда ходили по дому: мрачного вида мужчина средних лет, рост приблизительно пять футов семь дюймов. Когда мы выходили из дома, старая карга стояла у подножия лестницы со свечой в руке, являя собой картину ужасающей нищеты.

В этом же районе мы отправились еще в один ночлежный дом с дурной репутацией, прибежище проституток и воров, главным образом молодых. Там мы увидели очень интересного мальчика. Он был прилично одет; у него были темные глаза и спокойное лицо с правильными чертами. Он был вором. Он сказал нам, что его родители умерли, и у него не было ни друзей, ни дома. Он не проявил никакого желания оставить эту позорную стезю. Несколько таких, как он, сидели за столом и ели на ужин селедку, камбалу, сливочное масло, хлеб и пили кофе.

В Джордж-Ярде мы посетили несколько более приличных ночлежек, чтобы получить более полное представление о жилищах бедноты этого района. Мы зашли в одну ночлежку и попали в кухню длиной 33 фута и шириной 18 футов. В помещении были расставлены столы и скамьи, как и в других ночлежках, виденных нами, а на стенах были развешаны полки для глиняной посуды. В углу кухни находилась раковина для мытья посуды, а в центре ее — газовая горелка. В кухне была хорошая вентиляция благодаря окнам. В очаге горел большой огонь, а по его обеим сторонам стояло по котлу. На каминной полке в ряд стояли кофейники и чайники. Пальто вешали на крючки на стенах и на каминную решетку перед очагом. Приличные на вид мужчины сидели вокруг столов; некоторые из них курили, другие писали, третьи ели простой ужин, четвертые откинулись на стульях, обессиленные от дневных трудов. В отдельно стоящих постройках располагались просторные помещения для мытья и туалеты. К этой ночлежке примыкала читальня. Мы зашли в спальни и увидели, какие там удобства и мебель. Там стояли железные кровати, покрытые набитыми шерстью тюфяками. На каждой кровати имелись две простыни, одно одеяло, покрывало, подушка и наволочка. Спальни проветривались при помощи воздуховода.

Эта ночлежка может вместить восемьдесят девять постояльцев. Ночлег стоит три пенса. И каждую ночь здесь, в среднем, бывает шестьдесят человек. Этот дом посещает священник Церкви Христа и раздает постояльцам брошюры и тексты церковных служб. Здесь ведется журнал записи всех постояльцев, проживающих в доме. В этом доме был задержан Карлс, который вместе со своим соучастником был замешан в убийстве г-жи Холидей в доме приходского священника Кингсвуда.

Мы посетили еще один ночлежный дом в той же округе. Кухня там была большая, с широкими окнами. В ней был большой очаг с котлом и печь с большим местом для готовки. У постояльцев был приличный вид: одни были одеты в синие шерстяные фуфайки, а другие были в приличном темном платье. Там также имелась читальня с часами над каминной полкой. Одни мужчины читали, другие что-то писали. Имелось помещение для мытья, туалеты и отличные кровати. Этот дом принадлежит тому же самому владельцу, что и тот, который мы уже описывали. Он закрывается в двенадцать часов, тогда как другие остаются открытыми всю ночь, и обычно сюда приходят приличные постояльцы.

Мы также осмотрели другой ночлежный дом более высокой категории на Трол-стрит, где постель можно получить за три с половиной пенса за ночь. Есть также два ночлежных дома такого же уровня, которые содержат г-н Вильмот и г-н Арджент. Они находятся на Трол-стрит и Осборн-плейс; ночлег стоит три с половиной и четыре пенса за ночь.

Таким образом, мы обнаружили, что наряду с этими ночлежками низшего разряда и борделями в самом сердце этого квартала для бедных есть респектабельные ночлежные дома различной категории в зависимости от цены и положения, где работающие люди и приезжие могут переночевать за три, три с половиной и четыре пенса за ночь. В них соблюдаются приличия, царят чистота и нравственность.

В ходе наших посещений Спитлфилдза мы обнаружили два учреждения, которые представляли большую ценность и явились объектами нашего особого интереса. Это школа для бедных и исправительное заведение для молодых женщин. Школа для бедных была основана преподобным Хью Алленом, священником церкви Сент-Джуд, в 1853 году. В настоящее время ее посещают 350 детей бедноты обоего пола в возрасте от четырех до пятнадцати лет. Их обучает г-н Холланд, чрезвычайно умный и преданный делу учитель, который оказывает сильнейшее благотворное влияние в этом безнравственном, криминальном квартале.

Женское исправительное заведение было недавно учреждено преподобным Торнтоном, который в настоящее время является священником церкви Сент-Джуд и с неиссякаемой энергией трудится в этом районе. Этот приют находится на Вентворт-стрит и может принять восемнадцать человек.

Рассказ карманника

Следующую историю рассказал нам молодой человек, который до недавнего времени был искусным карманником, работавшим в различных районах Лондона, но в настоящее время честно зарабатывает себе на жизнь. Он среднего роста, с болезненным цветом лица, темными проницательными глазами, носит усы и бороду. У него относительно хорошее образование и очень живой ум, он хорошо начитан. В тот момент, когда мы его встретили, он был печален и пал духом, что, по его словам, явилось результатом нескольких тюремных сроков, волнений и неопределенности его бурного, криминального образа жизни, а также суровых испытаний, которые ему пришлось перенести. Женщина, которая с ним сожительствовала, в тот момент находилась в одной из лондонских тюрем, а он проживал в одной из ночлежек на западе столицы. Когда в его рассказе случались волнующие моменты, его лицо загоралось живым интересом и авантюризмом, хотя обычно оно было спокойным и сдержанным. Когда мы попытались внушить ему надежду на честную жизнь, он печально покачал головой, так как предвидел трудности на этом пути. На тот момент он был одет в поношенный темный сюртук, брюки и кепку. Мы приводим его рассказ почти слово в слово.

«Я родился в маленькой деревушке в пяти милях от Шрусбери, в графстве Шропшир, в октябре 1830 года. Сейчас мне тридцать один год. Мой отец был уэслианским священником. Он умер в 1854 году после того, как в течение пяти или шести лет болел желтухой, и в течение этого времени он не мог совершать богослужения. Моя мать была родом из Йоркшира, а ее отец держал сапожную мастерскую в городе Фул-Саттон. У меня было двое братьев, старший и младший, и сестра, которая была на два года моложе меня.

Я пошел в школу, чтобы научиться писать и считать, а перед этим я научился читать дома с отцом и матерью. У нас была очень счастливая семья и очень строгая в религиозном отношении. Думаю, мой отец ни за что не потерпел бы такой вещи, как отсутствие дома после девяти часов вечера. Я слышал, как моя мать часто говорила, что все то время, что она состоит с ним в браке, он не взял ни капли спиртного в рот. Каждый вечер между восемью и девятью часами мой отец проводил семейное богослужение, когда на окнах задергивались занавески, зажигалась свеча, и каждый ребенок вставал на колени, чтобы помолиться. После чтения Библии и получасовой беседы все ложились спать. Утром мой отец вставал и шел к своему пони. А когда я был очень маленьким, у нас была девушка, которая доила корову, делала молочные продукты и выполняла работу по дому. Дом, в котором мы жили, был собственностью моего деда, но, так как он очень любил деньги, мой отец платил ему арендную плату, как будто он был ему чужим человеком.

К дому прилагались два акра земли, насколько я помню. Приблизительно половина акра была отдана под сад, а остальная часть была вспахана и отведена под выпас коровы и пони.

Мои родители были уважаемыми людьми в округе. Если между соседями возникали какие-либо споры, они приходили к моему отцу, чтобы разрешить их. И всему, что бы он ни сказал, они обычно подчинялись без единого звука. В зимнее время, когда для бедных работающих людей было мало работы, мой отец — хотя у него самого мало что было — получал деньги от других и распределял их между теми, кто больше всего этого заслуживал. Я жил очень счастливо в уютном доме, но я всегда был вынужден — против своей воли — дважды ходить на церковную службу по воскресеньям и дважды в течение недели (по вторникам и пятницам). По-видимому, у меня всегда был бунтарский настрой против этих церковных богослужений, для меня они были неприятной обязанностью, хотя мой отец тратил на меня больше усилий, чем на моих братьев и сестру. Я всегда восставал против этого в глубине души, хотя открыто не проявлял это.

Я был любимцем у отца. Наверное, большим любимцем, чем другие дети. Например, если в Шрусбери приезжал ненадолго Вумвеллский зверинец, он брал меня, а не моих братьев, чтобы посмотреть зверей. Там он обычно говорил о чудесах Божьих и его трудах по созданию животных. Все, что он говорил и делал, носило религиозную окраску. Это была религия аскетического и спорного толка. Она была такого рода, что, похоже, навсегда лишала людей других конфессий счастья и небесного блаженства.

В то время мой разум был заражен религиозными предрассудками. К нам на обед или ужин часто приходили священники, и часто после еды беседа превращалась в дискуссии по различным положениям вероучения. Сейчас я прекрасно помню, как будто это было вчера, тексты, которые приводились по различным аспектам того или иного вопроса, и акцент, который ставился на различных отрывках в поддержку их аргументов. Во время таких дискуссий я обычно сидел, жадно впитывая каждое слово, и, как только они уходили, я подбегал к Библии и изучал различные тексты Священного Писания, которые они цитировали. У меня создавалось впечатление, что любая точка зрения на религию может найти в нем себе достоверную поддержку. В таких случаях доводы обычно вращались вокруг двух моментов: предопределенность и выбор. Точка зрения моего отца основывалась неизменно на уэслианской вере, на спасении всех благодаря крови Христа.

Эти постоянные споры, по-видимому, полностью ожесточили мое сердце против религии. Они сделали меня своенравным и несдержанным и привели меня к ссоре с моим дедом, у которого было много собственности, которая должна была перейти к нашей семье. И хотя я был молод, он очень сильно обиделся. В 1839 году он случайно утонул, и, когда раскрыли его завещание, выяснилось, что я в нем не был упомянут. Вся его собственность была оставлена моему отцу, за исключением четырех домов, которыми он мог пользоваться до достижения моими братьями и сестрой совершеннолетия. Кроме того, собственность, которую дед завещал моему отцу до конца его дней, тот не мог завещать кому-нибудь после своей смерти, так как она переходила к дальнему родственнику моего деда.

Это было первой причиной моего ухода из дома. Видимо, мой мальчишеский ум терзала мысль о том, что я паршивая овца, что я отличаюсь от своих братьев и сестры.

После того как мой отец несколько раз поговорил со мной о моем вздорном поведении в отношении братьев и сестры, я пригрозил — а я был очень молод — сжечь дом при первой же подвернувшейся мне возможности. Эта угроза, хоть она и не была высказана при моем отце, дошла до его ушей, и он жестоко побил меня за это. Это был первый раз, когда он наказал меня. Это произошло в конце мая 1840 года. Я решил уйти из дома и не взял с собой ничего, кроме того, что принадлежало мне. У меня было в кармане четыре соверена; на мне был костюм и рубашка. Я пешком дошел до Шрусбери и на дилижансе уехал в Лондон. Когда я добрался до Лондона, у меня не было там ни друзей, ни знакомых. Я сначала остановился в кофейне на Майл-Энд-Роуд и жил там в съемной комнате семь недель, пока не кончились почти все деньги.

В течение этого времени моя одежда поизносилась и стала грязной, ведь за мной некому было ухаживать. Пробыв там семь недель, я отправился в убогую ночлежку на Филд-Лейн в Холборне. Там я познакомился с людьми, которых никогда раньше не видел, и услышал язык, который никогда прежде не слышал. Это было приблизительно в июле 1840 года, а в октябре мне должно было исполниться десять лет. Я жил там недели три и ничего не делал. В конце этих трех недель я был уже совершенно нищ.

Хозяйка пожалела меня как бедного сельского мальчика, получившего хорошее воспитание, и оставила меня еще на несколько дней после того, как у меня кончились деньги. В течение этих нескольких дней я почти ничего не ел, за исключением того, что мне давали некоторые постояльцы, когда ели сами. В то время я часто думал о своем доме в деревне и о том, что делают мои мать и отец, ведь я так и не написал им с тех пор, как ушел из дома.

Иногда меня одолевало искушение написать им и сообщить о своем положении, потому что я знал, что они с радостью пришлют мне денег, чтобы я возвратился домой, но во мне еще жил дух упрямства. Пробыв совершенно без средств два-три дня, я оказался на улице, маленький мальчик в огромном Лондоне без друзей, которые могли прийти мне на помощь, не имеющий ни малейшего представления о способах заработать на жизнь в столице.

Несколько бедных оборванных мальчиков взяли меня в свою компанию: мы вместе спали в темных подворотнях Адельфи (комплекс общественных и жилых зданий в Лондоне, построенный во второй половине XVIII века братьями Адамами. — Пер.). Я часто видел, как мальчики идут следом за пассажирами, когда к пристани Адельфи подходили катера, проезд на которых стоил полпенни. Это была та часть реки, которая находилась почти напротив театра Адельфи. Сначала я не мог понять, что все это значит, но вскоре обнаружил, что после ухода пассажиров у них обычно появлялись один-два носовых платка. В то время в районе Адельфи стоял тюремный фургон без колес, который был сконструирован иначе, чем современные фургоны, и внутри его не было тюремных камер. Мальчики, бывало, брали меня с собой в этот тюремный фургон. Там мы обычно встречались с мужчиной, которого мои товарищи называли Ларри. В то время я знал его только под этим именем. За платки он давал такую цену, какую хотел. Если они отказывались отдавать ему платки за его цену, он по-всякому угрожал им. Он говорил, что сделает так, что другие мальчики выгонят их отсюда и не позволят им больше доставать здесь платки. Если это их не пугало, то он угрожал, что отдаст их в руки полиции, так что в конце концов они были вынуждены отдавать ему платки за ту цену, что он назначал.

Я видел эти платки. Позже я узнал, что они стоили четыре-пять шиллингов, а он их покупал у мальчиков за 9 пенсов каждый.

В то время мальчики были очень добры ко мне и делились со мной тем, что получали, но всегда спрашивали меня, почему я не попробую себя в этом деле сам. Наконец, мне стало стыдно питаться за их счет и не делать ничего самому. Один из мальчиков привязался ко мне больше остальных. Его мы звали Джо Макроу. Потом он был сослан на каторгу, а в настоящее время неплохо устроился в Австралии.

Джо сказал мне, что, когда придет следующий катер и если с него сойдет какой-нибудь человек, у которого, вероятнее всего, есть хороший носовой платок, он даст мне шанс попробовать свои силы. Я помню, когда в тот вечер пришел катер: думаю, это был последний, и было уже около девяти часов. Я увидел, как на берег сошел пожилой господин, а с ним дама. У них была маленькая собачка, которую они вели на веревочке. Прежде чем Джо сказал мне хоть что-то, он уже «провентилировал» карман этого господина, то есть пощупал карман и узнал, что в нем лежит платок.

Он прошептал мне: «Ну, Дик, давай попробуй». И я пошел к этому господину, все время дрожа, а Джо был рядом со мной в темноте. Так мы с ним стали подниматься по крутому холму Адельфи. Джентльмен прошел яблочный лоток (а Джо все время следовал за нами и подбадривал меня) и занялся собакой. Я вытащил у него зеленый носовой платок, который по стоимости был почти такой же, как и черный шелковый. (Их широко используют разъездные торговцы фруктами как шейные платки.) Господин не заметил потери. Мы немедленно вернулись и пошли в фургон, где находился Ларри. И Джо сказал ему: «Это была первая попытка Дика, и ты должен дать ему за него «по полной» (то есть 1 шиллинг 6 пенсов)». После настойчивых уговоров мы получили за него один шиллинг.

После этого я завоевал доверие и в течение нескольких недель считался самым ловким в нашей маленькой шайке: я не пропускал ни одного прибывшего катера и в каждом случае добывал один-два платка. За это время мы привыкли тратить деньги на сладости и фрукты и часто по вечерам ходили в театр «Виктория», бар «Боуэр» и в другие места. Когда мы выходили на улицу в двенадцать или полдвенадцатого ночи, мы снова возвращались в свои подворотни и спали в тюремном фургоне. Такую жизнь я вел до января 1841 года.

В течение этого месяца к нам приходили несколько мужчин. Я не знал, но потом услышал, что это Ларри приводил их, чтобы они понаблюдали за мной, так как он рассказывал им о моей ловкости у «хвоста», то есть при кражах из боковых карманов пальто у мужчин. Эти люди, бывало, делали мне подарки. Казалось, они не совсем мною довольны, так как они не говорили мне, чего они хотят, и не высказывали свое мнение. Где-то в середине месяца меня поймал за руку господин, у которого я украл платок. Меня отвели в полицейский участок на Боу-стрит, и я получил два месяца отсидки в Вестминстерском исправительном доме.

Я вышел из него в марте. Когда я оказался за воротами тюрьмы, я увидел, что меня ожидает кэб и двое мужчин, которые раньше часто приносили мне подарки и разговаривали со мной. Они спросили меня, не хочу ли я поехать с ними, и посадили меня в кэб. Я хотел поехать хоть куда-нибудь, чтобы исправиться, и отправился с ними на Флауэр-энд-Дин-стрит, Брик-Лейн, Уайтчепел. Они привезли меня в свой собственный дом. Один из них жил на первом этаже этого дома, а другой на втором. Оба они жили с женщинами, и вскоре я узнал, что не так давно у этих людей был мальчик, но он был сослан на каторгу. Но тогда я этого не знал. Они дали мне много еды и одну из женщин по имени Эмили, вымыли и отчистили меня. Я получил новую одежду. В течение трех дней меня не просили делать что-либо, но все это время они беседовали со мной о том, чтобы я присоединился к ним и забыл про мальчиков в Адельфи, а также о том, чтобы я перешел на кражи из дамских карманов.

Сначала я подумал, что это странно, но потом обнаружил, что легче залезать в дамский карман, чем в мужской, по следующей причине: большее количество людей работают вместе, и мальчик окружен более старшими товарищами, прикрывающими его от глаз прохожих; кроме того, это приносит больший доход.

В субботу в компании трех человек я отправился на прогулку от Флауэр-энд-Дин-стрит вдоль Чипсайда. Это были молодые люди в возрасте от девятнадцати до двадцати пяти лет, одетые по моде. Я был одет в костюм, подаренный мне после выхода из тюрьмы: касторовую шляпу, черную куртку и такие же брюки, а также на мне был черный шелковый галстук и шейный платок — то есть я был одет как сын джентльмена. Мы зашли в кондитерскую на Сент-Полз-Черчъярд около половины второго и взяли себе пирожных. А мои спутники наблюдали за женщинами, входящими в магазин, до тех пор, пока, наконец, не последовали за одной из них на улицу, взяв меня с собой.

Так как это был мой первый опыт, связанный с кражей у женщин, я полагаю, что они и сами очень нервничали. Но они хорошо натаскали меня в течение двух-трех дней после моего выхода из тюрьмы. Они стояли напротив меня, когда Эмили ходила взад и вперед, а я практиковался на ее кармане, вытаскивая из него то женский кошелек на застежке под названием «портмоне», то другие предметы. Таким образом, я имел некоторое представление о том, чего от меня ожидают. Один молодой человек шел впереди меня, другой от меня по правую руку, а третий сзади; женщина находилась от меня с левой стороны. Я «провентилировал» (то есть прощупал) ее карман, когда она остановилась у витрины торговца трикотажными изделиями; тогда же я вытащил у нее кошелек и передал одному из молодых людей, и мы немедленно пошли в дом на Гилтспур-стрит. Там мы рассмотрели содержимое кошелька. Кажется, в нем лежал соверен и 17 шиллингов, не могу сейчас утверждать, сколько именно. Кошелек мы, как обычно, выбросили и пошли вниз по Ньюгейт-стрит в Чип-сайд. Там мы вскоре раздобыли еще четыре кошелька и в пять часов пошли домой. Я помню, как они хвалили меня потом в тот вечер дома за мою сноровку.

По-моему, мы больше не выходили на дело до вторника, а в этот и на следующий день у нас был хороший улов: он составил около 19 фунтов каждому. Воры всегда позволяют мальчику увидеть, что находится в кошельке, и дают ему его долю, равную с остальными, потому что он действует исключительно под их прикрытием. Если они теряют мальчика, они не могут ничего делать, пока не найдут себе другого. На свою долю, которая составила около 19 фунтов, я купил себе серебряные часы и золотую цепочку. Приблизительно в это же время я купил себе пальто и носил его на левой руке, чтобы прикрывать свои движения.

Несколько недель спустя мы пошли в Суррейские сады, где я украл кошельки у двух женщин. В одном из них было несколько французских монет и кольцо, о котором позднее появилось объявление в газете, что оно было либо потеряно, либо украдено в этом саду. В тот раз у нас был хороший улов, и мы подумывали о том, чтобы пойти туда еще раз, когда меня поймали на Флит-стрит. У моих сообщников не было возможности помочь мне, хотя они перепробовали все, чтобы дать мне скрыться. Они не могли сделать это, не навлекая на себя слишком больших подозрений. Мне дали три месяца заключения в тюрьме на Бридж-стрит, Блэкфрайарз.

Это случилось незадолго до Рождества 1840 года. В заключении я не питался тюремной едой, а получал хорошее питание благодаря доброте своих товарищей на воле, которые подкупали тюремных надзирателей. На завтрак у меня был чай, хлеб с маслом и часто холодное мясо. Мясо и всевозможные кондитерские изделия присылали мне из столовой, находившейся за пределами тюрьмы, и мне разрешали бодрствовать до более позднего часа, чем другим заключенным. В течение трех месяцев, которые я провел в тюрьме, я научился курить, так как мне передавали сигары.

Когда я вышел на волю, мы часто ходили в театры, и я не раз добывал по шесть-семь дамских кошельков в задней части лож при выходе из них. Это было время, когда огромной популярностью пользовались пантомимы. К женщине легче залезть в карман, если с ней несколько детей, которые отвлекают ее внимание, нежели к женщине, которая пришла одна.

Мы выходили на дело раз или два в неделю, иногда сидели дома целую неделю и делали вылазку в воскресенье. Я часто таскал кошельки, спускаясь по ступеням у церкви в Спитлфилдзе. Думаю, я делал это сотни раз. Эта церковь находилась неподалеку от нас, и до нее было легко добираться.

Мы ходили в музей мадам Тюссо на Бейкер-стрит, и там нам сопутствовала удача. Тогда мы нанимали рессорную двуколку, чтобы ездить на Эпсомские скачки (проводятся ежегодно с 1730 года на ипподроме «Эпсом-Даунс» в мае — июне; главные из них Дерби и Оукс. — Пер.), но женщин с собой не брали.

Обычно меня использовали больше на улице, чем в местах развлечений. Все очень боялись, что там может появиться мой отец или кто-нибудь из моих друзей и увидеть меня там.

Когда я был на Эпсомских скачках, вскоре после окончания скачек Дерби, я был вынужден против своей воли заняться двумя дамами, которые входили в экипаж. И они меня «засекли». Тут же поднялся крик, но меня увели двое моих товарищей. Третий оказался у них на пути и задержал их. Его взяли по подозрению в краже, судили, и он получил четыре месяца тюрьмы.

Я остался с другими людьми, и мы нашли еще одного на его место. Когда срок его заключения истек, мои товарищи поехали его встречать, и он в течение какого-то времени после этого не выходил на дело — почти две недели. Потом мы стали ходить на дело и были более или менее удачливы. Один из наших людей тяжело заболел и умер в Бромптонской больнице. Как и другие парни, которые отвлекали внимание при совершении кражи, он обычно хорошо одевался и хорошо выглядел. Главной его работой было охранять меня и вытаскивать из затруднительного положения, так как я был стержнем нашей шайки.

Приблизительно в это время, насколько я помню, когда мне было тринадцать лет и два месяца, я впервые стал содержать женщину. Мы занимали меблированные комнаты. Она была высокой, худой, изящной девушкой лет пятнадцати, с очень приятной внешностью. Я часто дурно обращался с ней, бил. Она терпеливо сносила все это, пока я не зашел слишком далеко, и в конце концов летом 1844 года она бросила меня. В течение того времени, что она была со мной, — а это длилось девять или десять месяцев, — мне очень везло, у меня всегда в кармане было двадцать — тридцать фунтов, и у нее столько же. Я модно одевался, у меня были золотые часы и золотой футляр для них.

Все это время я был связан с этими людьми и, как обычно, ходил на Чипсайд, церковный двор Сент-Полз и Флит-стрит. В конце 1844 года меня арестовали за попытку обокрасть женщину на Сент-Мартин-Лейн, неподалеку от Бен-Контса. Обвинение против меня выдвинул Сити, и я получил шесть месяцев заключения в тюрьме Тотхилл-Филдз.

Это было мое первое длительное тюремное заключение. Сначала я месяц пробыл в Тотхилл-Филдз а затем три месяца в городской тюрьме в Блэкфрайарз, где у меня было много привилегий, и я не так чувствовал неволю. Режим тишины был очень строгим, а так как я был очень своенравным, я часто подвергался наказаниям. Это возымело на меня такое действие, что последние шесть недель своего заключения я провел в лазарете. Мои сообщники пришли меня встречать, когда истек срок моего заключения, и я снова поехал с ними к ним домой.

В течение того времени, что я был в тюрьме, они взяли другого мальчика. Но они сказали, что охотно откажутся от него или передадут его каким-нибудь другим людям. Однако я сказал, что они могут оставить его. У меня была другая причина расстаться с ними. Когда я попал в тюрьму, у меня было имущество, стоившее кучу денег. Выйдя на свободу, я обнаружил, что они продали его и так и не отдали мне деньги. Они сделали вид, что деньги были потрачены на мою защиту в суде, но я знал, что это лишь отговорка.

До того как я попал в тюрьму, моя девушка ушла от меня, что положило начало моим несчастьям.