– Я увезу, – уверенно сказал Бедренец, похлопав по багажнику над задним колесом. – Тут стояло креслице Саши, я его три года возил, ни разу не уронил.

Найд, к моему удивлению, засмеялся и даже погладил свой велосипед по рулю. Потом посерьёзнел:

– Надо седло поднять… и шины ты опять перекачал…

– Я десять лет на велосипеде не ездил, – в панике сказал я. – Михаил, ты серьёзно? Скажи мне, что это шутка? Она удалась! Михаил, ты ведь шутишь, да?



Хорошо, что не было снега.

Я почему-то думал, что нас поселят на Марата, в прошлом несколько раз доводилось там останавливаться. Но мы проехали по Невскому, свернули на набережную Фонтанки. Бедренец, что неудивительно, оказался прекрасным велосипедистом, ноги у него работали быстро и чётко, будто рычаги у паровозных колёс. Незастёгнутый плащ развевался за плечами, кваzи не слишком-то боятся холода.

Найд вообще слился со своим велосипедом воедино. То уезжал вперёд, то отпускал руки и с явным наслаждением ехал без руля, форсил, как это принято у мальчишек. Я вдруг виновато подумал, что ни разу не задался этим вопросом, не предложил ему купить велосипед в Москве, а ведь он в Питере привык к двум колёсам. Впрочем, зимой у нас не особо-то и поездишь.

Ну а я – я тоже ехал. Вцепившись в прорезиненные ручки руля, мгновенно ставшие мокрыми от пота. Изо всех сил крутя педали. Куртка сбилась на поясе вверх, пиджак под ней явно смялся и топорщился, рубашка вылезла из штанов, и поясницу холодил весенний воздух. Нет ничего нелепее, чем ехать на велосипеде в костюме.

Но ведь у Бедренца получалось!

Через полчаса отправился в семейный склеп, взглянуть на фотографию Ноктюрна. Обычно я делал это в дни, когда спозаранку впадал в меланхолию. Каждый раз, когда боль в ноге становилась невыносимой, я думал о нем.

И у всех этих кваzи и людей, что катили по питерским улицам и проспектам на велосипедах – тоже. Некоторые везли детей, многие – вещи. Некоторые были одеты для велопрогулок, но большинство – в самой обычной одежде, и никаких трудностей или смущений это у них не вызывало. Помимо обычных велосипедов я заметил и электровелосипеды, и сегвеи, и моноколёса, и электроскейты, и электросамокаты. В общем – весь набор экологически чистых городских транспортных средств. Для машин даже на Невском осталось только по одной полосе в каждую сторону.

Было время, когда мы оба были живы, находились вместе в материнской утробе, дышали равномерно в унисон.

– Ты мог мне хотя бы электрический велосипед подогнать? – спросил я, с натугой успевая за Михаилом.

Объясняя отцу, почему дыхание младенца остановилось, врачи сказали, что он был недоразвит по сравнению со мной, как если бы его развитие остановилось за несколько дней до рождения, материнское тело выбирало, тянуло жребий, и этот жребий выпал ему.

– Боялся тебя обидеть, – не оборачиваясь ответил кваzи.

Чем руководствуется Природа, делая свои выборы? Есть какая-нибудь логика в смерти?

Этими вопросами я задавался, когда меня донимала нога и я думал о Ноктюрне и обо всем том, чего я лишен, что унес с собою он, даже два недостающих сантиметра в ноге, и любовь, которой мне никогда не хватало, тоже досталась ему. Возможно, в предродовом существовании, между зачатием и появлением на свет, у каждого из нас был свой близнец, наша противоположность, заключавшая в себе все наши будущие изъяны: сложенные вместе, мы были бы совершенством, но он умирает до нас, и, может, смерть его – это жертвенность, придающая смысл жизни выжившему, его поискам недостающей половины.

– Чем?

Я направился к могиле Эммы. Есть ли логика в любви? Не она ли заменяла моего отсутствующего близнеца, не она ли была человеческим ухищрением, заполняющим врожденную пустоту? Я подумал о сиамских близнецах, о двуликом Янусе, о платоновском андрогине, о единстве и его усеченной половине.

– Ты мог решить, что я принижаю твои физические способности.



Наверное, он всё-таки издевался? Или говорил всерьёз?

Начиная с загадочного появления ожившей Эммы мои мысли были только о ней. В дни, последовавшие за нашей встречей, я надеялся, что она вернется, но не отчаивался, а думал, что мы можем пересечься на улице, в магазинах, перед выходом из бара.

С набережной мы свернули в переулок имени казахского поэта Джамбула. Здесь, у старого четырёхэтажного дома (впрочем, в центре Питера мало не старых домов) с магазином «Тульские самовары» на первом этаже, Михаил остановился.

В библиотеке тоже, когда я слышал чьи-то шаги на лестнице, первая мысль, что это она.

– Я буду долго гнать велосипед, – пробормотал я, останавливая своего железного коня. В ногах начали болеть какие-то мышцы, о которых я давно забыл. Хотелось походить нараскоряку. Ощущения в седалище заставляли вспомнить о казни путём посажения на кол. – Нет! Не смогу я целый день на велосипедах ездить, Михаил. Даже на электрических.

Чтобы выглядеть достойно при встрече, я стал надевать серую рубашку, приходил в ней даже на кладбище и стал пользоваться рабочими рукавицами, чтобы не испачкать руки. Тогда же я начал пользоваться бриллиантином, чтобы волосы во время работы не вставали дыбом.

Если раньше все происходило у ее могилы – мысли, полеты фантазии, учащенное сердцебиение, то теперь достаточно было выйти из дома, чтобы это случилось с удвоенной силой, ибо каждое пересечение параллелей и меридианов могло оказаться избранным местом встречи. Если при приближении к фотографии меня охватывала дрожь, то это была надежда, что, свернув за угол, я встречу Эмму во плоти, в черном, в знак уважения к своей видимости.

Бедренец посмотрел на меня с сочувствием.



– Хорошо, Денис. Я подумаю, что можно сделать. Велосипеды пока оставим в парадном.

Домой я вернулся на полчаса раньше, наскоро пообедал, сел на диван, ногу положил на стул и на больное место – грелку. Незаметно заснул, примерно на час.

Парадное было обычным подъездом, даже не слишком просторным. Квартира оказалась на четвёртом этаже. Лифта, конечно, в этом здании не было. Но я уже не роптал.

После сна боль стала меньше, поэтому я отправился на комбинат, посмотреть на привезенные книги.



Ворота у них всегда были открыты. Я вошел, огляделся по сторонам в поисках своего друга Плутарха Санджинето, спросил у проходящего мимо рабочего.

Через час мы сидели в кафешке поблизости и завтракали. К счастью, хотя бы в этом вопросе Михаил не стал погружать меня в питерскую атмосферу целиком – кафе не было вегетарианским, мне приготовили яичницу. Найд, заказавший вначале хлопья с апельсиновым соком, тоже попросил омлет – видимо, чтобы дистанцироваться от Бедренца. Но Михаила, конечно, такими глупостями было не пронять.

– Он в прессовальне. Я как раз туда, могу кликнуть.

– Очень рад, что ты стал есть больше белковой пищи, – мимоходом заметил он, чем явно испортил Найду аппетит. – Вам удалось выспаться?

Плутарх появился через несколько минут.

Я кивнул, подцепляя с тарелки желток.

– Пошли, посмотришь.

– По телевиденью только и говорят о случившемся, – сказал Бедренец. – Тридцать погибших моряков. Массовое отравление.

Он был прав, отменная свалка, много книг в приличном состоянии, обидно представить, что вскоре они попадут на конвейер и превратятся в кашу.

– Уже понятно, чем они отравились?

– Сколько можно взять?

Он принес два джутовых мешка.

– Да. «Си-Пей». Синтетическое боевое отравляющее вещество, блокирует прохождение нервных импульсов. Убивает мгновенно, через несколько минут начисто разлагается на безвредные составляющие. Официально нигде не производится, неофициально – есть на вооружении спецподразделений всего мира.

– Складывай в них все, что сочтешь нужным, потом я отволоку под навес, а после этого притащу в библиотеку.

Я опустил вилку и уставился на Бедренца. Осторожно спросил:

– Ты хочешь сказать…

Выбрать было нелегко: я отбрасывал книги, уже имевшиеся у нас, и останавливался на не известных мне названиях и авторах, которых никогда не читал. Будь моя воля, я бы торчал здесь до вечера.

– Да, их убили. Отравили весь вагон. Остатки ампулы нашли почти сразу – её забросили в систему кондиционирования вагона. А ты что думал? Мне передали, что ты всем твердил про несвежую шаверму. Из-за этого к тебе и привязались – нельзя же всерьёз нести такой бред.

Когда оба мешка были наполнены, я позвал Плутарха, который отнес их в надежное место, под навес перед складом. Спросил, не найдется ли у него пакет, и отобрал с десяток книг, чтобы унести их с собой: несмотря на досаждавшую мне ногу, с пустыми руками я вернуться не мог. Я уже уходил, когда увидел рабочего, взобравшегося на автокар и вилами скидывавшего на конвейерную ленту груды этих книг. Я наблюдал, как стальные когти впиваются в бумагу, как книги превращаются в макулатуру, покорно устремляясь к уничтожению, и мир показался мне величайшей несправедливостью.

– Нет, ну про шаурму я шутил… – Я глянул на Найда, тот укоризненно смотрел на меня. – От нервов. Нет, конечно. Я в одном купе банку грибов видел открытую. Решил, что ботулизм.

Мне известна финальная часть этой депортации. С конвейера книги попадают в огромные чаны на колесах; когда один наполняется, подается другой. Полный чан проезжает несколько метров и сбрасывает свое содержимое под пресс. Через мгновение пресс глухо падает и получается бумажный куб. Безымянный. Угнетающий.

– Ты подумал, что все они сразу, одновременно наелись испорченных грибов? – скептически спросил Михаил.

– Ну… да. – Я почувствовал себя идиотом.

Так умирали книги – мучительно и внезапно, как в автомобильной аварии или от разрыва сердца.

– Инкубационный период при ботулизме – несколько часов.

Я вышел, глухой стук пресса звучал в голове, а в глазах возникали книги, утешавшие, помогавшие, развлекавшие, ставшие инертной материей.

– Я не специалист, – огрызнулся я. – Что я мог ещё подумать? Целый вагон военных моряков отравлен боевым ядом? Это шпионский фильм какой-то. Эпохи первой или второй холодной войны. Я, знаешь ли, привык иметь дело с бытовыми смертями. Жена обиделась на мнение мужа о её стряпне и ударила его паштетом, проломив череп. Или двое мужчин выпили, поспорили о влиянии Ницше на развязывание Второй мировой войны и принялись колотить друг друга «Заратустрой» и «Падением кумиров». Или…

С этими ощущениями я провел остаток дня в библиотеке. Водрузил принесенную стопку книг на стол и принялся их рассматривать перед тем, как взяться за каталогизацию и расстановку по стеллажам. Не все из отобранных изданий были в хорошем состоянии.

– Денис.

В каталоге городской библиотеки Тимпамары существует указательный номер, которого нет нигде. Книги, которые я приносил с комбината, часто находятся в плачевном состоянии – без обложки, с испачканными, разорванными или недостающими страницами, но их все равно стоило сохранить, особенно редкие издания. К их каталожному номеру я добавлял аббревиатуру ДЕФ, указывавшую, что в книге имеются повреждения. Они хранились на отдельной полке. Книги здесь не выбрасывают. Об этом свидетельствовали разрозненные страницы, которые подбирали и хранили рабочие комбината. Я правильно поступил, применив на практике их опыт, в противном случае лишил бы себя возможности увидеть то, что вряд ли попало бы мне в руки.

Я замолчал.

Четвертая из отобранных в тот день книг была издана в девятнадцатом веке: «Трактат о науке и искусстве акушерства» Антуана Дюже́, – ее я взял, потому что нечасто попадаются книги позапрошлого века, но также и потому, что она была снабжена прекрасными иллюстрациями. Должно быть, она долго мокла под водой – половина страниц, включая обложку, были влажными и выцветшими. Это была седьмая по счету книга девятнадцатого века из хранившихся в библиотеке, но не это представляло ее ценность в моих глазах, а иллюстрация на сто двадцать первой странице, на которую я натолкнулся случайно.

Два близнеца в материнском лоне.

– Я полагал, что ты едешь в восьмом вагоне.

Тут был ряд репродукций поз, которые близнецы принимают внутри плаценты: сближаются, лежат валетом, поворачиваются друг к другу спиной, но среди всех прочих положений одно особенно привлекло мое внимание.

– Почему?

Подпись под ним гласила: «Положение объятия».

– В телеграмме из Москвы было так написано. Может, спутали, может, не на ту цифру нажали. «Капитан Денис Симонов прибудет в Санкт-Петербург поездом 054, вагон 8», мне передали из администрации вчера вечером.

Нежность необыкновенная: один братец обнимал другого за шею и прижимался к нему щекой, глаза обоих закрыты.

Найд быстро поднял голову, посмотрел на меня, но ничего не сказал. Продолжил ковырять омлет.

Обезоруживающе. Одно маленькое существо своим телом защищало себе подобного, словно говоря: ты не волнуйся, братишка, я не дам тебя в обиду за пределами этого мира, который есть и останется нашим. Но чтобы защитить, он должен был родиться первым.

– Нас хотели убить, – сказал я.

Чтобы защитить меня, Ноктюрн заключил сделку со смертью. Как на иллюстрации, за минуту до того как я с ним распростился навечно, он обнимал меня, как бы говоря: живи ты, а я как-нибудь обойдусь.

– Полагаю, что убить хотели только тебя, – поправил Михаил. – Вряд ли Александр представляет для них интерес. Но тебя убить хотели очень сильно. Настолько, что не мелочились, решили уничтожить весь вагон.

На этой картинке были он и я. Наша предродовая фотография. Я сделал то, чего раньше и не подумал бы сделать: взял железную линейку и по ней оторвал страницу. То, что книга была повреждена, облегчало чувство моей вины.

– Хорошо, что не весь поезд, – машинально сказал я.

На улице, возле фонтана, рыли землю для укладки труб. Оглушающий стук отбойного молотка вызвал в памяти грохот пресса.

– Хорошо, – кивнул Михаил.

Я закрыл окна.

Я вспомнил весёлую толпу молодых моряков, толпящуюся у входа в вагон. И как мы с Найдом некоторое время шли рядом с ними, а потом в сутолоке у вагона ещё и остановились – я полез за старомодными бумажными билетами, которые всегда по привычке распечатываю, а Найд ныл, что вагон у нас шестой, он точно помнит, у него на смартфоне билеты есть, только смартфон разрядился…

Посмотрел на заплесневевшие книги, которые поместил сюда в первые дни работы в библиотеке, опасаясь, что плесень перекинется на другие издания. Я их спас от печальной участи на комбинате.

За истекшие годы они пришли в полную негодность. Но и они заслуживали справедливой смерти.

Со стороны, наверное, выглядело так, будто мы собираемся сесть именно в восьмой вагон.

Бедные курсанты.

Их достойные похороны не изменили бы судьбу человечества, не остановили бы процесс распада, но зато в моих глазах восстановили бы равновесие в мире.

– Но это, полагаю, снимает с меня все подозрения? – спросил я. – Можешь передать вашим питерским дружинникам, что я – как цесарка.

Я надумал хоронить их по очереди. Первые уложил в коробку. Их оказалось двадцать семь штук. От них исходил неприятный и острый запах прелой бумаги, который я чувствовал, даже вернувшись домой.



– Что? – Бедренец не понял.

Я порылся в ящике, где держал старые рамы и картины, в поисках чего-нибудь походящего для иллюстрации близнецов.

Нашел два необрамленных стекла того же размера. Поместил между ними картинку и поставил на прикроватную тумбочку.

– Как жена Цезаря. Вне подозрений.

– Обычно, когда тебе тоскливо, ты довольно удачно остришь, – сказал Михаил. – Но сейчас не получилось.

Мой близнец, он меня обнимает и хранит.

Я кивнул.

Все, чего мне не хватает – двух сантиметров ноги, храбрости и любви, – унесено Ноктюрном.

– Понимаю. Можете ещё Сашу допросить.

Взамен он оставил мне жизнь.

– Ты про Александру Фадееву, которую упомянул в рапорте товарищ Симонов, папа Александра? – спросил Михаил небрежно.

Пару секунд я обдумывал его слова.

24

Потом беззвучно выматерился.

Судьба их была решена: они будут похоронены, как люди. С первой же минуты пробуждения я думал, какой уголок на кладбище им отвести.

– Полагаю, она импровизировала на ходу, – продолжал Бедренец. – Имя взяла твоего сына, потому что это подсознательно вызывало у тебя доверие. Фамилию – другого писателя тех лет. Нагло, но сработало.

Пришел на погост с девятью из двадцати семи непоправимо изъеденных плесенью книг. Принес их в полиэтиленовом пакете: тащить всю коробку было тяжело. Ночью боль в ноге поутихла, поэтому я старался не усердствовать.

– То есть её не было в поезде? – уточнил я.

Оставил в подсобке пакет, а сам пошел на разведку. Место не должно бросаться в глаза, где-нибудь в отдалении, и минут через двадцать, кажется, нашел то, что годилось. Участок земли, огороженный цементными блоками, по периметру которого вбиты железные столбы, с них свисали остатки позеленевшей металлической сетки. Ровные параллельные борозды не оставляли сомнений в его назначении. Тот, кто разбил здесь грядки, правильно придумал. Две из четырех сторон огорода заслоняли задние стены семейных склепов, вход в которые был с другой стороны. Чтобы увидеть это место, к нему надо было специально идти.

– Женщина была, её видели. Скорее всего, билет она покупала под именем Ольга Чехова. Скорее всего, тайно вышла из поезда на границе Питера, когда отцепляли восьмой вагон. Ехала она одна, никакого мужа и дочери с ней не было.

– Я ведь даже проснулся, – заметил я. – Вышел в тамбур… с проводником пообщался.

Я вернулся в подсобку. Там лежал рулон металлической сетки, скорее всего, остаток той, что использовалась в обнаруженном мною месте. Рулон, моток проволоки и плоскогубцы уложил в тачку. Снял старую сетку и натянул новую. Высота – полтора метра, вполне достаточно. Обнес с двух сторон, оставив узкий проход на участок возле кладбищенской стены. Остаток сетки отвез в подсобку, поставил на место. Там, в углу, где я держал инструменты, обнаружил ведро для штукатурки, в нем лежали зеленые пластмассовые таблички с названиями растений. Когда я их впервые увидел, то не понял, для чего они нужны на кладбище. Сейчас, в свете моей идеи, они наполнялись смыслом. Я представил загадочного огородника, высаживающего ростки и устанавливающего таблички, чтобы помнить, где заканчивается савойская капуста и начинается клубника на унавоженной человеком земле.

– Не было похоже на то, что в купе кто-то заглядывал в твоё отсутствие? – спросил Михаил.

Тут таблички и пригодились. Я положил их в тачку вместе с картонными листами, взял черный фломастер, тяпку, пакет с книгами и вернулся на свой огород.

Я вздрогнул, глядя на Найда. Тот пожал плечами.

– Не знаю, – сказал я. – Как-то и в голову не пришло… Ольга Чехова… Чем-то знакомое имя.

Решил начать с левого угла, следуя по ходу бороздок. Вырыл лунку, положил в нее первую книгу и засыпал землей. Разрезал картон по размерам табличек и написал название книги: Бруно Чиконьяни. Сорокопут. Изд-во Мондадори, 1943. Приклеил картонку к табличке с названием какого-то растения и воткнул в землю, где лежала покойница. Вырыл еще восемь лунок такого же типа на расстоянии тридцати сантиметров одна от другой и похоронил оставшиеся книги. Подписал картонки с соответствующими названиями, начиная с Альфредо Панцини. Джельсомино, шут короля. Изд-во Мондадори, 1931 и заканчивая Франческо Дзакконе. Моя родная земля, 1956, и установил их на могилах.

– Старая русско-немецкая актриса первой половины двадцатого века. Гитлер её очень любил, несмотря на русское происхождение. Ещё, говорят, была агентом НКВД. Спроси Маркина, он точно скажет.

Закончив, я окинул взглядом свою работу и остался доволен: книги, захороненные как люди, как брошенные в землю семена, возможно, дадут всходы, и вырастут новые породы растений, со словами вместо листьев и пробелами между ними.

– Ну, ты же не хочешь сказать…

На картонном листе написал большими буквами «КЛАДБИЩЕ КНИГ» и вывесил его на стене семейного склепа, видимой только мне.

Бедренец вздохнул.

Этот уголок не изменит судьбы человечества, не победит неумолимость времени, но добавит миру крупицу справедливости.



– Нет, конечно. Та Чехова давным-давно умерла, шансов восстать у неё не больше, чем у Наполеона. Но если фальшивое имя выбрано не случайно, то это интересный штрих. Любит литературу, однако.

Маргарита пришла с мраморщиком через неделю после похорон. Они поговорили, потом он ушел.

Позже я подошел к могиле Федора, но ее не застал. А минутой позже увидел ее у надгробия Марчелло Сориано. Этого я не ожидал. Приблизился. Она рассматривала фотографию на памятнике. Увидела меня краем глаза:

Я подумал немного и кивнул. Перед глазами стояла Ольга Чехова, она же Александра Фадеева. Блин, красивая женщина. Такие не должны быть убийцами. Ладно, такие имеют право из ревности застрелить соперницу или мужа-обманщика! Но уж никак не отравить вагон мальчишек-курсантов!

– Эта невеста – красавица, не правда ли?

– Согласен.

– Как у тебя-то? – спросил Бедренец мягче.

– Похоже, она похоронена в свадебном платье.

– Здесь похоронен только он.

– Всё нормально, – ответил я.

Я рассказал ей вкратце историю.

– Странная штука жизнь. Двое незнакомцев женятся, в то время как я…

На глаза ее накатились слезы, но она сдержалась.

– Как Настя?

– А глядя на фотографию, можно сказать, что они похоронены вместе.

– А что Настя? Тоже нормально. Днюет и ночует на работе. Ты же понимаешь.

– Здесь есть несколько могил, где захоронены оба супруга.

– Таким и должен быть конец настоящей любви – оставаться вместе и после жизни, и даже умереть в одну и ту же минуту.

– Она хороший, увлечённый сотрудник, но мне казалось, что любовь к тебе для неё важнее, – осторожно сказал Бедренец. – Может быть, это для неё единственная возможность быть рядом с тобой?

Вся боль мира звучала в ее словах.

Я улыбнулся.

– Кто знает, возможно, так и случилось, невеста умерла в ту же минуту, что и Марчелло.

– Если бы даже и так? Неужели ты думаешь, Михаил, что я стал бы жить с мёртвой женщиной, которую когда-то любил?

– Наверняка, – ответила она убежденно. Возможно, мы не ошибались: все, чего мы не знаем и никогда не узнаем, мы можем только представить согласно собственным меркам.

Старый кваzи посмотрел мне в глаза. Потом покачал головой.

Она вынула из сумочки фотографию и показала. Федор оседлал свой только что купленный мотоцикл, широко улыбался и ни о чем не ведал.

– Нет, Денис. Ты бы не стал.

– Красавец, правда?

Я почувствовал ее горе, не отступившее ни на сантиметр, напротив, возраставшее с каждым днем.

– Собиралась повесить ее на памятник, договорилась с мраморщиком, но сейчас… – она прервалась и вновь посмотрела на снимок Марчелло и Сакуры. – Мне бы хотелось, чтобы и у него была такая… только я не в свадебном платье…

Я прикоснулся к ее плечу.

– Могу я говорить с вами откровенно? – спросила она.

Глава вторая

– Конечно.

Мёртвые и живые

– Два дня ни о чем не думаю, как увидела эту фотографию…

Санкт-Петербург – город с тяжёлой судьбой. Сколько людей положил в сырую невскую землю Пётр I, одержимый идеей построить в России европейский город, – никто не знает, но считается, что не меньше ста тысяч. Для тех времён цифра чудовищная.

Я кивнул, подбодряя ее.

Потом был 1905 год и Кровавое воскресенье.

– Правда, что капитанам кораблей разрешено сочетать браком?

После была революция и десятки тысяч погибших.

– Да, насколько мне известно… – ответил я, растерявшись.

Затем – фашистская блокада и полтора миллиона умерших от голода и холода.

– Я читала, что актеры и даже простые граждане могут проводить брачные церемонии, достаточно надеть на себя трехцветную ленту[15].

Я утвердительно кивнул.

Так что столицей кваzи Санкт-Петербург стал удивительно естественно. Нельзя сказать, что во время катастрофы он особенно сильно пострадал. Не Киев, в конце концов, где людей осталось процентов двадцать от населения. Но кваzи стали стекаться в него со всей страны, а живые – уезжать. Без конфликтов, без ссор. Как-то очень спокойно и буднично, будто город ждал этого момента.

– Тогда и вы можете, как капитан, потому что это кладбище – ваш корабль, корабль мертвых. Значит, и вам разрешено.

– Ну, так зачем ты меня вызвал? – спросил я.

Я опешил. Я занимаюсь сочетанием браков, причем не простых, а между живыми и мертвыми. Решил, что это розыгрыш, но выражение лица Маргариты отметало сомнения. Я не знал, что ответить, и поэтому, не раздумывая, чтобы выгадать время, сказал:

Мы с Михаилом стояли на Банковском мосту, как на мой взгляд – самом красивом в Питере. Мимо шли люди и кваzи, редкие туристы фотографировались у крылатых львов, традиционно обзывая их грифонами. Львы не обижались, они привыкли.

– В моем регламенте не говорится о таких полномочиях.

– В регламенте жизни тоже не говорится, что человек живет до двадцати семи лет!

Мы были одни. Найд ушёл. Убежал к своим знакомым-приятелям, унёсся как ветер, едва ли не вприпрыжку. Его ждали друзья живые и мёртвые, а меня – один лишь только Драный Лис.

Как если бы в моем бумажном небе пробили брешь. В сущности, для чего нужны все эти регламенты, ограничивающие действия свободных людей и создающие иллюзии их дисциплинированности, когда сами же люди пишут законы для людей, и тогда почему одно записанное правило ценней другого, не записанного вовсе? Почему слово Хаммурапи значило больше, чем слово его подчиненного? И почему, если отец три раза подряд продавал сына, он терял patria potestas?[16] Почему именно три раза, а не два или четыре? И что вообще это за закон, разрешающий отцу продавать сына? Неужели и впрямь правила и законы имеют какую-то ценность?

– У меня большие проблемы, – сказал Михаил. – Да, в общем-то, у всех нас… – Он замолчал на миг. – Полгода назад мы предотвратили войну между живыми и кваzи. Спасибо тебе. Ты наш друг.

Если бы, допустим, первый составитель «Положения о порядке эксплуатации и содержания кладбища» был влюблен в скоропостижно скончавшуюся женщину, на которой собирался жениться, то в статье сто сорок шестой он наверняка бы написал:

Я вздохнул. Полгода назад я позволил Михаилу забрать смертоносный вирусный штамм, способный выборочно уничтожить всё взрослое население мира. Нет, вру. Не позволил забрать. Сам отдал оружие, созданное сумасшедшим гением, профессором Виктором Томилиным. Сохранил, так сказать, баланс между живыми и мёртвыми.

Как командир корабля, хранитель кладбища обладает полномочиями совершать бракосочетания между живыми и мертвыми.

– Когда ты умираешь, – сказал я, – то ты этого не чувствуешь, плохо всем вокруг. Примерно то же самое, когда ты тупой.

Если бы в душе он был бюрократом, то, поразмыслив, к статье сто сорок шесть добавил бы параграф первый:

Михаил несколько мгновений помолчал, глядя на холодную воду канала. Когда кваzи напряжённо размышляют, то даже самые способные перестают выглядеть живыми. Михаил хотя бы дышал, а некоторые забывают – им не надо делать это так часто, как людям.

– Это смешно, – решил он наконец-то. – Ты хочешь сказать, что, называя тебя другом, я повёл себя как идиот.

Хранитель кладбища может регистрировать брак, если не прошел месяц от даты погребения.

– Да.

Статья сто сорок шесть, параграф второй:

– Но мы работали вместе. И ты отдал мне вирус, хотя я не стал драться за него.

При условии, что дата заключения брака была уже официально назначена.

– Да, – сказал я, глядя в мутноватую от стужи воду.

– Ты вёл себя как друг.

Статья сто сорок шесть, параграф третий:

– Я вёл себя как разумный человек. Я вообще чемпион мира по разумным поступкам. Мне не нравится то, каким стал мир. Но и люди, и кваzи нужны друг другу. Если бы вы все вымерли – мы остались бы наедине с восставшими. На них «чёрная плесень» действует?

При условии, что между датой смерти одного из брачующихся и датой официального брака не прошло больше трех месяцев.

Вообще-то я знал ответ. Михаил, полагаю, тоже, но ответил он уклончиво:

И тогда все было бы возможно.

– Биологически кваzи и восставшие почти идентичны.

– Хорошо, остались бы только люди. Но в разрушенном мире, где всё равно постоянно восставали бы покойники. А к тому, что сейчас происходит, мы приспособились.

Наша жизнь строится на законах и правилах, написанных такими же людьми, как и мы. Могли бы распрекрасно воздержаться и не писать их вовсе. Или же написать наоборот, все равно получился бы кодекс со статьями и параграфами, пришедшими на ум в минуту недомогания или расстройства, в спешке, усталости, безрассудстве, но эти состояния и мимолетные чувства навек устанавливают, что в нашей жизни справедливо, а что – нет, что есть добро, а что есть зло.

– Работает – не трогай, – кивнул Михаил. – Разумный вывод. Но ты всё равно наш друг. Мой друг!

И тогда Маргарита права: любой написанный закон стоит столько же, сколько тысячи ненаписанных, которые могли быть написаны, но этого не случилось в силу сложившихся обстоятельств, рассеянности, забывчивости…

Я вздохнул. Если кваzи что-то себе вбил в голову – то лишить его этого убеждения можно только вместе с головой.

– Вы правы, впрочем, не знаю…

Маргарита готова была расплакаться.

– Так что случилось? – спросил я. – Ты принёс Представителю вирус. Ты должен быть на коне. А у меня сложилось ощущение, что ты… не в фаворе.

– Думаете, я не умоляла отца Пеллагорио? Думаете, я у него не была до того, как явиться к вам? Вчера дождалась окончания мессы, подошла к нему и без околичностей сказала, что хочу обвенчаться с Федором. Он посмотрел на меня остолбенело, будто увидел призрака, тень дьявола, и говорит: что тебе пришло на ум, ты часом не рехнулась, с покойником нельзя обвенчаться. Это он так сказал, понимаете, не кто иной, как он. Он каждое воскресенье вдалбливает нам в головы красивые истории о вечной жизни, о смерти плоти и воскрешении духа. Я-то верю его словам, а сам он – нет! Говорит, а сам не верит. Ты мне говоришь о бессмертии души, с которой я хочу обвенчаться, а он мне – нет! Вы не думайте, я была у него, но только он не дал мне даже слова сказать, велел замолчать, заперся у себя в ризнице и говорит: я понимаю, от таких потерь люди сходят с ума. Выходит, я сумасшедшая? Скажите мне: по-вашему, я сумасшедшая, потому что хочу исполнить обет, данный Господу? По-вашему, я сумасшедшая, потому что хочу быть ему верна навек?

– Этот вопрос я проясню позже, – ответил Михаил. – Основная проблема в другом.

Вопрос ее повис в воздухе, как жужжание мухи. Больше она ничего не добавила и отошла от могилы Федора, а я стоял, как истукан. Маргарита действительно рехнулась?

Ну вот. Никуда не денешься, я согласился приехать, я встретился с Михаилом, я позволил ему втянуть себя в разговор.



Глупо теперь затыкать уши и напевать «ла-ла-ла».

Прощайте, дорогая! Быть может, эти строки пробегая, когда я буду нем, вы ощутите вновь в моем письме живущую любовь[17].



– И в чём же? – покорно спросил я.

В этом месте Роксана понимает сверхчеловеческую мистификацию любви. Сверхчеловеческую. Любовь зарождается в людях, но их превосходит, рождается на земле, чтобы потом ее покинуть. Какой закон можно написать для любви? Какими словами можно определить ее границы, приуменьшить ее, сдержать, ограничить?

– Появились атипичные восставшие и атипичные кваzи, – сказал Михаил. – С первыми ты уже знаком.

В тот вечер за полчаса до закрытия библиотеки я закончил «Сирано де Бержерака».

После встречи с Эммой мне захотелось его перечитать.

– Встали слишком быстро, сразу рванулись на охоту, – кивнул я. – А кваzи?

Я был потрясен до слез, однако после чтения у меня в голове, как гвоздь, засела мысль. Все, чем я потом занимался, – расстановкой книг, расчисткой стола для завтрашних газет, каталогизацией новых поступлений, – я делал с противоречивым ощущением спокойствия и тревоги.

– За последние две недели зафиксировано четыре случая нападения кваzи на людей, – сказал Бедренец.

Спокойствие проистекало из того, что я буквально кожей почувствовал силу сверхчеловеческой любви, преимущество, которое дарят только книги, когда ты один и в то же время – все, Сирано, стоящий под балконом, и Роксана, вышивающая гладью, возлюбленный и возлюбленная одновременно.

– Удивил, – фыркнул я. – Вот только не надо делать вид, что среди кваzи не встречаются убийцы.

Тревогу внушала Маргарита с ее нечеловеческими невзгодами.

– Да, – согласился Михаил. – Бывают. Но, видишь ли, раньше не встречалось кваzи, которые были бы способны… терзать жертву.

Ровно в шесть я отправился запирать кладбище и по дороге принял твердое решение.

Я посмотрел на него. Вопросительно поднял бровь.

Михаил откровенно мялся. Он вдруг даже снял шляпу и пригладил волосы ладонью. И отводил глаза.

«Положение о порядке эксплуатации и содержания кладбища» лежало на деревянном столике в покойницкой. Я открыл его на шестнадцатой странице, статья 36а, которая гласила, что хранитель кладбища отвечает за соблюдение основных предусмотренных регламентом статей и обеспечивает чистоту покойницкой, взял ручку с черными чернилами и добавил параграф 9:

– Терзать можно по-разному, – сказал я. – Вот ты сейчас меня терзаешь своими экивоками. Но мне кажется, что ты имел в виду…

– Да, – сказал Михаил.



– Зубы? – безжалостно уточнил я.

Хранитель кладбища при исполнении своих служебных обязанностей имеет право заключать гражданские бракосочетания между живыми и покойными в случае, если запрос убедительно мотивирован.

Михаил кивнул.

Запись о вышеназванных браках не предусматривается в соответствующих реестрах.

– Ты хочешь сказать, что какие-то кваzи нападали на людей и… рвали их зубами… – сказал я. – Верно?

Решение хранителя кладбища окончательное и отмене не подлежит.

Бедренец опять кивнул.



– И?

Я уже не первый раз вносил добавления и исправления в этот регламент, поэтому с течением времени моя книженция становилась все больше похожей на меня, таким и должен быть закон, созданный по меркам каждого человека; возможно, в этом состоит человеческая справедливость, каждому по его размерам, каждое исключение отражается в приписке.

– Они… ели, – тихо сказал Михаил.

Когда я закрыл «Положение», и дверь в покойницкую, и большие кладбищенские врата, я ощутил себя слегка доном Пеллагорио, совершающим таинство вечных союзов.

– Как восставшие? Пожирали людей?

– Не совсем, – пробормотал Михаил. – Они даже не ставили своей целью убить. Две жертвы из трёх выжили… их просто искусали… частично погрызли… шрамы останутся.

Ибо правда, что иные утраты могут довести до безумия, но правда и то, что с таким же успехом они приводят и к пониманию справедливости.

– Но каждый раз ваши замечательные вегетарианцы не упускали случая проглотить кусок человеческой плоти.

Михаил кивнул.

25

В голове у меня мешались отвращение, злость и любопытство. Наверное, мой моральный облик достоин сожаления – любопытства было больше.

Все кваzи были когда-то кровожадными тупыми восставшими. Все кваzи возвысились, обрели разум, убив человека и сожрав хотя бы часть его мозга. Это жуткая правда, которую знают немногие.

Два дня спустя нить, связующая меня с Эммой, снова восстановилась. Она зашла ко мне в подсобку. Я сидел за столиком и узнал ее по упавшей на середину комнаты тени. Она вошла медленным шагом, сразу меня не увидела и собралась было уже уходить, когда я с ней поздоровался. В эту минуту я почувствовал тягость анонимности, ибо хотел обратиться к ней по имени и того же ожидал от нее.

Но есть вещь, которую знают все, – кваzи вегетарианцы. Очень строгие, они даже молоко пить не могут. Это действительно правда.

– Вы меня не проводите?

И это то, что позволяет нам сосуществовать с живыми покойниками.

Я закрыл книгу регистрации смертей и последовал за ней. Она, как всегда, была в той же одежде, но каждый раз одежда была безупречной, словно у нее было несколько комплектов одного и того же фасона или же она каждый вечер стирала и вывешивала ее на балконе, чтобы за ночь просохла.

Если выяснится, что кваzи способны пожирать людей, подобно своим неразумным предшественникам, то начнётся война.

Я испытывал чувство радости жизни, идя рядом с ней, мы были близки и даже в молчании так похожи друг на друга.

– Рассказывай, – сказал я. – Только давай уйдём куда-нибудь в тепло. Я живой, я озяб.

Ветер и шаги незнакомцев разнесли остатки песочной ловушки. Эмма смотрела на фотографию, я наблюдал и как будто видел перед собой раздвоение личности, которое не мог объяснить.

У кваzи температура тела выше человеческой. Но холода они не чувствуют. Как сказал однажды Михаил: «Своё отмёрзли».

– Пошли, – кивнул Михаил.

И тогда я набрался решимости: