– Следует запретить людям селиться так далеко, – заявил он с порога. – Какой вам прок от того, что вы тут попрятались от мира? Он все равно вас достанет. – В его голосе слышалось злорадство. – Подпишите вот здесь, повестка из Прокуратуры.

Да уж, Почтальон не относился к числу друзей моих Девочек. Они всегда ясно давали мне понять, что не любят его.

– Ну и как оно – жить в башне из слоновой кости, над головами плебса, задрав нос до облаков? – поинтересовался Почтальон.

Вот этого я не люблю в людях больше всего – ледяной иронии. Очень трусливая позиция; что угодно можно высмеять, принизить, ни разу ни во что не вмешаться, ни с чем не ощутить связи. Жить, словно импотент, который сам никогда не изведает наслаждения, однако сделает все, чтобы отвратить от него и других. Ледяная ирония – главное оружие Уризена. Броня бессилия. Причем у этих умников всегда имеется какое-нибудь мировоззрение, которое они с триумфом пропагандируют, хотя, если прижать их к стенке и расспросить поподробнее, окажется, что все их теории состоят из тривиального и банального. Я бы никогда не решилась назвать кого-нибудь просто глупым и не хотела априори осуждать Почтальона. Я пригласила его сесть и сделала кофе, такой, какой любят Почтальоны, – крепкий, заваренный в стакане. Угостила пряниками, которые пекла еще до праздников, – надеюсь, не зачерствели и зубы он себе не поломает.

Почтальон снял куртку и сел за стол.

– Я таких повесток много в последнее время разношу, думаю, это все из-за смерти Коменданта, – сказал он.

Мне было очень любопытно, кто еще получил письма из Прокуратуры, но я не подала виду. Почтальон ждал вопроса, который так и не последовал. Он ерзал на стуле, прихлебывал кофе. Однако я умела держать паузу.

– Например, я такие повестки разнес всем его дружбанам, – сказал наконец Почтальон.

– Вот как, – равнодушно отозвалась я.

– Все они друг друга стоят, – начал он медленно и осторожно, но я догадалась, что Почтальон входит в раж и остановиться ему будет нелегко. – Дорвались до власти. Откуда у них такие автомобили, такие особняки? Вот у этого, к примеру, Нутряка? Неужто вы верите, что он на бойне так поднялся? – Почтальон красноречиво оттянул нижние веки, обнажив слизистую оболочку. – Или на лисах! Всё это для виду, пани Душейко.

Мы немного помолчали.

– Говорят, это была одна банда. Кто-то ему помог упасть в тот колодец, уж поверьте мне, – с величайшим удовлетворением заметил Почтальон.

Его потребность в перемывании косточек ближним была столь велика, что и за язык не приходилось тянуть.

– Все знают, что они играли в покер на большие деньги. А этот его новый ресторан «Касабланка» – просто бордель, где живым товаром торговали.

Мне показалось, что тут уж Почтальон загнул.

– Говорят, они переправляли из-за границы дорогие иномарки. Ворованные. Мне один человек, не буду называть фамилию, говорил, что видел у нас тут на рассвете крутой «БМВ». Откуда бы, интересно? – задал Почтальон риторический вопрос, ожидая, очевидно, что, услышав подобную сенсацию, я просто в обморок упаду.

Вероятно, многое из того, что он рассказывал, было высосано из пальца.

– Брали огромные взятки. А откуда у них такие тачки, как, например, у Коменданта? С полицейской зарплаты? Скажете, власть в голову ударяет? Ну и будете правы. Человек теряет ощущение границ. Распродали нашу Польшу за гроши. Я Коменданта знаю с давних пор. Когда-то он был обычным милиционером, а в милицию пошел, только чтоб не на стеклокомбинат, как другие. Лет двадцать назад вместе в футбол играли. А теперь он меня знать не хотел. Так вот дорожки у людей расходятся… Я – обыкновенный почтальон, а он – великий Комендант. У меня – «Фиат Чинквеченто», у него – «Джип Чероки».

– «Тойота», – поправила я. – «Тойота Ленд Крузер».

Почтальон тяжело вздохнул, и мне вдруг стало его жалко, потому что, видимо, он тоже принадлежал к числу невинных, а теперь желчь заливает сердце. Ему наверняка тяжело. Небось из-за этой горечи он такой злой.

– Бог сотворил человека Счастливым и Богатым, и лишь хитроумие распорядилось так, что невинные бедны, – не слишком точно процитировала я ему Блейка. Впрочем, я и сама так считаю.

Только слово «Бог» беру в кавычки. 

* * *

Когда после полудня приехал Дэн, выяснилось, что он простужен. Сейчас мы трудились над Mental Traveller и, еще не успев начать, поспорили, следует ли переводить заглавие как «Духовный странник» или «Странник духа». Дэн, чихая, декламировал:





I travel’d thro ‘a Land of Men, 
A Land of Men & Women too, 
And heard & saw such dreadful things 
As cold Earth wanderers never knew.





Сперва каждый писал собственный вариант, потом мы их сравнивали и начинали переплетать наши идеи. Это немного напоминало логическую игру, какой-то усложненный «Скрэббл».





Я странник был. В краю Мужей 
и Жен мои пути прошли. 
Едва ль кто столько страшных див 
видал из странников Земли.





Или:





Я странствовал в земле Людей, 
где были Жены и Мужья. 
Кто на Земле знал страх сильней, 
Чем то, что видел, слышал я!





Или:





Я странник был в стране Мужей, 
в стране Мужей и с ними – Жен. 
Кто по суровой брел Земле, 
Едва ль, как я, был в страх введен.





– А чего мы, собственно, так уперлись в этих «Мужей» или «Людей» в конце строки? – спросила я. – Что, если закончить словом «край» и с ним рифмовать? Например, «рай» или «май».



Но Дэн молчал, грыз ногти и наконец торжествующе предложил:





Я странник – по земле Мужчин 
И Женщин путь мой пролегал. 
В холодном нашем Мире кто б 
Знал ужасы, что я узнал.





Мне это «знал… узнал» не слишком нравилось, но мы сразу сдвинулись с мертвой точки, и к десяти часам текст был готов. Потом мы ели запеченные корни петрушки с маслом. И еще рис с яблоками и корицей.

После этого замечательного ужина, вместо того чтобы анализировать сложные места у Блейка, мы невольно вернулись к делу Коменданта. Дэн неплохо ориентировался в том, что известно полиции. У него ведь имелся доступ к полицейской сети. Конечно, всего он не знал. Следствие по делу о смерти Коменданта передали в высшие инстанции. Кроме того, Дэн был обязан хранить служебную тайну, но на меня это не распространялось. Кому я могла рассказать доверенный мне страшный секрет? Я даже сплетничать не умею. Поэтому Дэн обычно много чем со мной делился.

Итак, удалось установить, что Комендант погиб, ударившись головой обо что-то твердое, скорее всего когда рухнул в полузасыпанный колодец. Также выяснилось, что он был пьян, и это должно было смягчить падение, поскольку алкоголь расслабляет мышцы. Тем не менее ушиб у него вроде слишком сильный для обычного падения в колодец. Чтобы получить такой, Комендант должен был свалиться с многометровой высоты. Однако другого объяснения не нашли. Удар пришелся в висок. Орудия предполагаемого убийства нет. Улик нет. Собрали немного мусора – фантики от конфет, полиэтиленовые пакеты, старые жестянки, использованный презерватив. Погода была ужасная, а спецгруппа прибыла довольно поздно. Сильный ветер, дождь и резкая оттепель. Мы оба очень хорошо запомнили эту Ночь. Сфотографировали странные отпечатки на земле, те, о которых я говорила, будто это следы копыт Косуль. Но Полиция не уверена, были ли там вообще эти следы, а если и были, то связаны ли они каким-то образом со смертью Коменданта. В подобных обстоятельствах проверить это невозможно. И следы ботинок нечеткие.

Оказалось однако – сенсация! – что при Коменданте нашли двадцать тысяч злотых в засунутом за пояс брюк сером конверте. Деньги были аккуратно разложены на две пачки, перехваченные аптечными резинками. И это удивляет следователей больше всего. Почему предполагаемый убийца их не забрал? Не знал об их существовании? А если это был тот, кто дал Коменданту эти деньги? Но за что? Если повод неизвестен, скорее всего, дело в деньгах. Так принято считать, но мне кажется, это чудовищно упрощенный подход.

Предполагали также несчастный случай, но это была слабая версия. Потому что тогда получалось, что Комендант спьяну искал, куда бы спрятать деньги, упал в Колодец и умер.

Однако Дэн настаивал, что это Убийство.

– Мне это вся моя интуиция подсказывает, мы ведь оказались там первыми. Помнишь – в воздухе буквально пахло преступлением?

Я была того же мнения.

7. Воззвание к Пуделю

Конь, исхлестанный плетьми, — Сигнал к расправе над людьми. 
Полиция терзала нас еще не однажды. Мы дисциплинированно являлись на допросы, попутно улаживая в городе разные дела – покупка семян, получение евросоюзовских дотаций, – а как-то даже в кино сходили. Потому что мы всегда ездили вместе, даже если вызывали только одного из нас. Матоха признался в Полиции, что слышал, как в тот день после обеда автомобиль Коменданта с ревом промчался мимо наших домов. Он говорил, что, напившись, Комендант всегда гонял по проселочным дорогам, так что это его не слишком удивило. Полицейские, слушавшие его показания, вероятно, чувствовали себя неловко.

К сожалению, я не могла подтвердить то, что сказал Матоха, хоть мне и очень хотелось.

– Я была дома, не слышала никаких машин и не видела Коменданта. Наверное, я подбрасывала дрова в печь, а в котельную никакие звуки с дороги не долетают.

И меня это быстро перестало интересовать, хотя в последние недели окружающие не говорили ни о чем другом, выдвигая самые невероятные предположения. Я просто старалась отгонять от себя любые мысли на эту тему – разве мало смертей вокруг, чтобы с маниакальным упорством заниматься исключительно этой?

Я вернулась к одному из своих Изысканий. На сей раз я тщательно анализировала распечатку с полной программой телепередач и устанавливала зависимость между содержанием фильмов, показанных в тот или иной день, и расположением планет. Обнаружить взаимосвязи было нетрудно, и они казались очевидными. Я часто задумывалась, не пытается ли составитель программы, там, на телевидении, продемонстрировать нам свои глубокие астрологические познания. А может, он, не владея этим огромным пластом информации, делает это неосознанно? Ведь не исключено, что взаимосвязи существуют вовне нас, а мы просто невольно их улавливаем. Свои исследования я решила пока ограничить скромными рамками и занялась лишь несколькими позициями. Так, например, я заметила, что фильм под названием «Медиум», очень трогательный и необычный, показывали по телевидению, когда транзитное Солнце входило в какой-либо аспект к Плутону и планетам в Скорпионе. Фильм рассказывал о жажде бессмертия и о том, как подчинить себе человеческую волю. Еще в нем говорилось о состояниях на грани смерти, сексуальных маниях и прочих плутонических делах.

Подобную зависимость мне удалось выявить и в случае с серией фильмов о Чужом, том, что с космического корабля. Здесь обнаружились едва заметные корреляции между Плутоном, Нептуном и Марсом. Когда Марс находился в аспекте одновременно к этим двум медленным Планетам, по телевидению в очередной раз показывали серию «Чужого». Разве это не поразительно?

Такие совпадения просто удивительны. У меня достаточно эмпирического материала, чтобы написать об этом целую книгу. Однако пока я ограничилась небольшим количеством примеров и отослала результаты в несколько журналов. Не думаю, что кто-то это напечатает, но, может, кто-нибудь Задумается.



В середине марта, почувствовав себя совсем хорошо, я отправилась на более серьезный обход, то есть не только проверила дома, за которыми присматриваю, но решила также сделать круг побольше, дойти до самого леса, потом лугами – до шоссе и мимо обрыва.

В это время года мир выглядит наиболее отвратительно. Снег еще лежит большими белыми пятнами, твердый и плотный, трудно узнать в нем тот чудесный, невинный пух, который старается нас порадовать на Рождество. Сейчас он напоминает лезвие ножа, поверхность металла. По нему трудно идти, ноги вязнут. Если бы не высокие сапоги, можно было бы поранить икры. Небо низкое, серое – кажется, только руку протяни, достаточно подняться на любую мало-мальски приличную горку.

Шагая, я думала, что не смогу жить здесь вечно, в этом доме на Плоскогорье, присматривая за другими домами. Рано или поздно Самурай сломается, и мне не на чем будет ездить в город. Деревянные ступени сгниют, снег посрывает водосточные желоба, испортится печь, в какой-нибудь февральский мороз лопнут трубы. Да и я постепенно теряю силы. Мои Недуги разрушают тело, медленно, неумолимо. Болят колени, с каждым годом все сильнее, а печень, очевидно, приходит в негодность. Я ведь уже долго живу. Такие у меня возникали мысли, довольно жалобные. Но ведь когда-то надо начинать всерьез об этом думать.

И тогда я заметила быструю и стремительную стайку Дроздов-рябинников. Это Птицы, которых никогда не увидишь поодиночке. Они передвигаются слаженно, как единый – огромный, ажурный, воздушный – организм. Где-то я читала, что, если на них нападет какой-нибудь Хищник, например один из этих скучающих Ястребов, зависающих в небе наподобие Святого Духа, они будут защищаться. Оказывается, стая умеет бороться довольно необычным и коварным образом, способна и отомстить – птицы стремительно взлетают в воздух и, словно по команде, испражняются на преследователя: десятки белых птичьих клякс падают на прекрасные крылья Ястреба, пачкают их, перья слипаются, их разъедает кислотой. В этой ситуации хищнику ничего не остается, кроме как опомниться, прекратить погоню и опуститься на траву. Он готов умереть от отвращения – так чудовищно выглядят перья. Ястреб чистит их целый день, и назавтра тоже. Не спит – просто не может заснуть, когда перья такие грязные. Такое ощущение, что всё вокруг воняет, самочувствие ужасное. Он кажется себе Мышью, Лягушкой, падалью. Клювом затвердевший помет не счистить, хищник мерзнет, а сквозь слипшиеся перья на нежную птичью кожу легко проникает дождевая вода. От него шарахаются сородичи, другие Ястребы. Он подобен прокаженному, зараженному ужасной болезнью. Его величавость рассеивается, словно дым. Все это для Ястреба невыносимо, и порой Птица гибнет.

Теперь Рябинники, осознающие силу коллектива, дурачились передо мной, выделывая в воздухе сложные пируэты.

Еще я увидела двух Сорок и удивилась, что они добрались аж до Плоскогорья. Но я знаю, что эти Птицы размножаются быстрее других и вскоре будут повсюду, как сейчас Голуби. Одна Сорока – к несчастью, две – к счастью. Так говорили во времена моего детства, но тогда Сорок было меньше. Сейчас можно увидеть и больше, чем две штуки зараз. В прошлом году, после того как вывелись птенцы, я наблюдала, как сотни Сорок слетались на ночлег. Интересно, предвещает ли это какое-то невероятное счастье?

Я глядела на Сорок, купавшихся в луже растаявшего снега. Птицы поглядывали на меня искоса, но, видимо, не боялись, потому что смело разбрызгивали воду крыльями и окунали в нее головки. При виде этой радостной кутерьмы не приходилось сомневаться, что купаться таким образом исключительно приятно.

Говорят, Сороки не могут жить без частых ванн. Кроме того, они умные и наглые. Всем известно, что они крадут материал для гнезд у других Птиц, а потом стаскивают туда блестящие предметы. Еще я слышала, что иногда они по ошибке приносят в гнездо тлеющие окурки и таким образом оказываются поджигательницами дома, где устроили себе жилище. На латыни хорошо известная нам Сорока зовется очень красиво – Pica pica.

До чего же велик и жизнелюбив мир.

Далеко-далеко я увидела знакомого Лиса, которого называю Консулом – такой он изысканный и благовоспитанный. Ходит всегда одними и теми же путями; зима раскрывает тайны его троп – прямых, как линейка, и решительных. Это старый самец, он появляется из Чехии и потом возвращается туда – видимо, у него есть свои дела на приграничной территории. Я наблюдала за ним в бинокль: Лис энергично спускался вниз легкой трусцой, по следам, оставленным на снегу в прошлый раз – наверное, для того чтобы его преследователи думали, будто он шел там лишь однажды. Я наблюдала за ним, как наблюдают за старым знакомым. И вдруг заметила, что на сей раз Консул свернул с привычного пути и, прежде чем я успела понять, в чем дело, исчез в зарослях на меже. Там стоял амвон, а через несколько метров – еще один. Как-то я уже имела с ними дело. Лис скрылся из поля зрения, а поскольку заняться мне пока было нечем, я зашагала по опушке следом.

Тут раскинулось большое, покрытое снегом поле. Осенью его распахали, и теперь было трудно идти по кучкам полузамерзшей земли. Я уже пожалела, что решила проследить за Консулом, и вдруг, когда мне удалось немного подняться в гору, поняла, чтó привлекло его внимание. Большой черный силуэт на снегу, засохшие пятна крови. Рядом, на небольшой возвышенности, стоял Консул. Он посмотрел на меня долгим взглядом, спокойно, без страха, словно говоря: «Видишь? Видишь? Я тебе показал, теперь ты этим займись». И скрылся.

Я подошла поближе и увидела – это был Кабан. Скорее подсвинок. Он лежал в луже бурой крови. Снег вокруг был вытерт до самой земли, точно Животное в агонии каталось по нему. Вокруг виднелись и другие следы – Лис и Птиц. Оставленные Косулями. Многие Животные здесь побывали. Пришли, чтобы увидеть преступление своими глазами и оплакать юное существо. Я предпочитала разглядывать эти следы, нежели тело Кабана. Сколько можно смотреть на мертвые тела? Неужели это никогда не кончится? Мои легкие болезненно сжались, я с трудом дышала. Села на снег, и из глаз снова побежали слезы. Я ощутила огромную, невыносимую тяжесть собственного тела. Почему нельзя было пойти в другую сторону, не следовать за Консулом, проигнорировать его мрачные тропы? Почему я непременно должна становиться свидетелем каждого Преступления? Этот день оказался бы совсем иным, возможно и другие дни тоже. Я видела, куда попали пули – в грудь и в брюхо. Видела, куда он направлялся – в сторону границы, в Чехию, прочь от новых амвонов, поставленных за лесом. Наверное, оттуда и стреляли, а он, раненый, еще пробежал такое расстояние. Пытался укрыться в Чехии.

Скорбь, огромная скорбь, бесконечный траур по каждому мертвому Животному. Один траур перетекает в другой, так что я пребываю в нем постоянно. Это мое состояние. Опустившись на колени на окровавленный снег, я гладила жесткий мех, холодный, смерзшийся. 

* * *

– Вам больше жаль животных, чем людей.

– Неправда. Мне одинаково жаль тех и других. Однако по беззащитным людям никто не стреляет, – сказала я работнику Муниципальной полиции вечером того же дня. И добавила: – По крайней мере пока.

– Факт. Мы – страна, где действует закон, – подтвердил полицейский. Мне он показался добродушным и не слишком сообразительным.

Я сказала:

– О стране свидетельствуют ее Животные. Отношение к Животным. Если люди ведут себя по-зверски с Животными, им не поможет ни демократия, ни что-либо еще.

В Полиции я только оставила заявление. Они меня отфутболили. Дали листок бумаги, и я написала все, что требовалось. Подумала, что Муниципальная полиция – тоже орган защиты правопорядка, затем я сюда и пришла. Пообещала себе, что, если это не поможет, поеду в прокуратуру. Завтра. К Черному Пальто. И заявлю об Убийстве.

Молодой красивый мужчина, немного похожий на Пола Ньюмена, вытащил из ящика пачку бумаги и теперь искал ручку. Из другой комнаты вышла женщина в форме и поставила перед ним кружку.

– Кофе хотите? – спросила она меня.

Я благодарно кивнула. Мне было холодно. Опять разболелись ноги.

– Почему они не забрали тело? Как вы думаете? – спросила я, не рассчитывая получить ответ. Оба, казалось, были застигнуты врасплох моим приходом и не очень понимали, как себя вести. Я взяла у этой молодой женщины кружку с кофе и сама ответила на свой вопрос: – Потому что они вообще не знали, что убили его. Стреляли по всему, что движется, незаконно, подстрелили Кабана и забыли. Думали, свалится где-нибудь в кустах, и никто не узнает, что они охотились не в сезон. – Я вытащила из сумки листок и сунула мужчине под нос. – Я все проверила. Сейчас март. Взгляните, по Кабанам уже нельзя стрелять, – удовлетворенно закончила я, и мне показалось, что ход моих мыслей безупречен, хотя мне непонятна логика, согласно которой 28 февраля кого-то убивать еще можно, а на следующий день – уже нет.

– Послушайте, – сказал Пол Ньюмен. – Это действительно не в моей компетенции. Поезжайте и сообщите о кабане ветеринару. Он знает, чтó делать в таких случаях. Может, кабан был бешеный?

Я со стуком опустила чашку на стол.

– Нет, это тот, кто убил, был бешеный, – сказала я, потому что отлично знала этот аргумент; немало Убийств Животных оправдывают тем, что те могли быть бешеными. – У Кабана пробиты легкие, он наверняка мучился перед смертью; они подстрелили его и думали, что он убежал. Кроме того, ветеринар – та еще штучка, тоже охотится.

Мужчина беспомощно взглянул на свою сотрудницу.

– Чего же вы от нас хотите?

– Чтобы вы завели дело. Наказали виновных. Изменили закон.

– Это слишком. Нельзя требовать так много, – сказал он.

– Можно! Я сама знаю, чего могу требовать, – воскликнула я в ярости.

Он смутился, ситуация выходила из-под контроля.

– Ну ладно, ладно. Мы сделаем официальный запрос.

– Куда?

– Сначала потребуем объяснений в Союзе охотников. Пускай они выскажутся.

– А это не первый случай, потому что на той стороне Плоскогорья я нашла череп Зайца с дыркой от пули. Знаете где? Недалеко от границы. С тех пор я называю эту рощу Место Черепа.

– Одного зайца могли не заметить.

– Не заметить! – воскликнула я. – Они стреляют по всему, что движется. – На мгновение я замолчала, потому что меня словно ткнули в грудь огромным кулаком. – Даже по Собакам.

– Бывает, что деревенские собаки загрызают животных. У вас тоже есть собаки, и я помню, что в прошлом году на вас поступали жалобы…

Я замерла. Удар оказался болезненным.

– Нет у меня больше Собак.

Кофе был противный на вкус, растворимый. Он отозвался спазмом в желудке.

Я согнулась пополам.

– Что с вами? Вам нехорошо? – спросила женщина.

– Нет, ничего, – сказала я. – У каждого свои Недуги. Мне противопоказан растворимый кофе, и вам тоже не советую. Вредно для желудка.

Я поставила кружку на стол.

– Так что? Вы напишете рапорт? – спросила я, как мне казалось, очень деловито.

Они снова переглянулись, и мужчина нехотя пододвинул к себе бланк.

– Ну ладно, – ответил он, и я почти услышала его мысли: «Напишу, чтобы она отвязалась, а показывать никому не стану», – поэтому добавила:

– И, пожалуйста, дайте мне копию с датой и вашей подписью.

Пока он писал, я пыталась как-то унять мысли, но они, видимо, уже превысили дозволенную скорость и неслись в моей голове, каким-то чудом проникая в тело, в кровь. Удивительно, но меня медленно, от стоп, от земли, охватывал странный покой. Это было состояние, которое я уже знала, – состояние ясности, праведного Гнева, страшного, безудержного. Я чувствовала, как у меня чешутся ноги, как в кровь откуда-то вливается жар, и она стремительно течет, несет это пламя в мозг, и теперь мозг пышет искрами, кончики пальцев пылают, и лицо тоже, и кажется, что все тело окутывает лучезарная аура, легонько приподнимая меня, отрывая от земли.

– Подумайте, для чего делаются эти амвоны. Это зло, следует называть вещи своими именами: коварное, жестокое, изощренное зло – строить кормушки, насыпать туда свежие яблоки и зерно, приманивать Животных, а когда они попривыкнут, стрелять по ним из засады, с амвона в голову, – начала я тихо, не поднимая глаз. Я чувствовала, что они встревоженно взглянули на меня и продолжили заниматься своими делами. – Хотела бы я знать азбуку Животных, – говорила я, – знаки, которыми можно было бы писать для них предостережения: «Не ходите туда. Этот корм несет смерть. Держитесь подальше от амвонов, с них вам не провозгласят никакую благую весть, не скажут доброе слово, не пообещают спасения после смерти, не смилостивятся над вашей бедной душой, потому что у вас нет души. Они не увидят в вас ближнего своего, не благословят. Душа есть даже у самого гнусного злодея, но не у тебя, хрупкая Косуля, не у тебя, Кабан, не у тебя, дикая Гусыня, не у тебя, Свинья, и не у тебя, Собака». Убийство сделалось безнаказанным. А раз оно сделалось безнаказанным, никто его не замечает. А раз никто его не замечает, оно не существует. Проходя мимо витрин магазинов, где выставлены красные ломти изрубленных тел, вы думаете – что это такое? Вы ведь не задумываетесь, верно? А когда заказываете шашлык или отбивную – что́ вам приносят? Ах, да ничего страшного. Преступление признали чем-то само собой разумеющимся, оно стало обыденным. Все его совершают. Именно таков был бы мир, сделайся концлагеря нормой. Никто бы не видел в этом ничего дурного.

Так я говорила, а он писал. Женщина вышла, и я слышала, как она разговаривает по телефону. Никто меня не слушал, но я продолжала свою речь. Не могла остановиться, потому что слова являлись откуда-то сами, и я не могла не произносить их. После каждой фразы я испытывала облегчение. А еще больше приободрило меня то, что в это время появился какой-то посетитель с Пудельком и, очевидно взволнованный моим тоном, тихонько прикрыл дверь и начал шептаться с Ньюменом. Но Пудель спокойно сел и, склонив голову, смотрел на меня. А я продолжала:

– Ведь Человек в долгу перед Животными – он обязан помочь им выжить, а домашних – отблагодарить за любовь и нежность, ведь те дают нам несравнимо больше, чем получают взамен. И надо, чтобы они прожили жизнь достойно, чтобы Баланс их счетов сошелся и чтобы они получили хорошие оценки в кармическую зачетку: я был Животным, жил и ел; я паслась на зеленых пастбищах, производила на свет Малышей, согревала их собственным телом; я вил гнезда, исполнил все, что был должен. Когда их убивают и они умирают в страхе, как этот Кабан, чье тело вчера лежало передо мной, поруганное, заляпанное грязью и забрызганное кровью, превращенное в падаль, – тогда мы низвергаем их в ад, и весь мир становится адом. Неужели люди этого не видят? Неужели человеческий разум не способен пожертвовать мелкими эгоистическими удовольствиями? Долг человека по отношению к Животным – привести их (в следующих жизнях) к Освобождению. Мы все движемся в одном направлении: от детерминированности к свободе, от ритуала к свободному выбору.

Так я говорила, употребляя умные слова.

Из каморки появился уборщик с пластмассовым ведром и с любопытством взглянул на меня. Полицейский по-прежнему невозмутимо заполнял бланк.

– Это лишь один Кабан, – продолжала я. – А поток мяса со скотобоен, который ежедневно захлестывает города, словно бесконечное апокалиптическое цунами? Это цунами предвещает резню, болезни, массовое безумие, помутнение и утрату Разума. Ибо ни одно человеческое сердце не в силах выдержать такую боль. Предназначение всей сложной человеческой психики – не дать Человеку понять, чтó на самом деле предстает перед его глазами. Чтобы он не постиг истину, прикрытую иллюзиями, пустой болтовней. Мир есть исполненная страданий тюрьма, сконструированная так, что условием выживания является причинение боли другим. Вы поняли? – обратилась я к ним, но теперь меня не слушал даже уборщик, разочарованный моими словами и принявшийся за работу, так что я обращалась к одному Пуделю: – Что это за мир? Чье-то тело, превращенное в ботинки, котлеты, сосиски, коврик у кровати… Бульон из чьих-то костей… Обувь, диваны, сумка через плечо с чьего-то живота, согревание себя чужим мехом, поедание чьего-то тела, разделывание его и поджаривание на сковородке… Неужели это возможно, неужели весь этот кошмар происходит на самом деле, это массовое убийство, жестокое, безразличное, автоматизированное, без каких-либо угрызений совести, без малейшей рефлексии, которой вроде бы в избытке во всех наших философиях и теологиях. Что это за мир, если убийство и боль в нем – норма? Что пошло не так?

Воцарилась тишина. У меня кружилась голова, и я вдруг закашлялась. Тогда подал голос Мужчина с Пуделем.

– Вы правы. Абсолютно правы, – сказал он.

Я смутилась. Бросила было на него сердитый взгляд, но заметила, что он взволнован. Это был худощавый пожилой человек, хорошо одетый, в костюме-тройке, насколько я понимаю, добытом в магазине Благой Вести. Его Пудель был чист и ухожен, я бы сказала, торжественен. Однако на полицейского моя речь не произвела ни малейшего впечатления. Он был из тех ироничных людей, которые не любят пафоса, а потому молчат как рыбы, чтобы случайно им не заразиться. Пафоса они боятся больше, чем адских мук.

– Вы преувеличиваете, – только и сказал он, помолчав, спокойно складывая бумаги на столе. – Вообще интересно, – продолжал он, – почему пожилые женщины… женщины вашего возраста столько возятся с животными. Неужели вокруг нет людей, которым они могли бы помочь? Может, это из-за того, что дети выросли и не о ком больше заботиться? А инстинкт этого требует, ведь женщина инстинктивно стремится о ком-нибудь заботиться, верно? – Он посмотрел на свою коллегу, но та никак не подтвердила его Гипотезу. – Например, у моей бабушки, – продолжал он, – дома семь кошек, вдобавок она всех бездомных котов в округе кормит. – Прочитайте, пожалуйста. – Он протянул мне листок бумаги с коротким текстом. – Вы слишком эмоционально это воспринимаете. Судьба животных волнует вас больше человеческой, – повторил он в заключение.

Мне расхотелось говорить. Я сунула руку в карман и вытащила оттуда клок окровавленной щетины Кабана. Положила перед ними на стол. Они потянулись рассмотреть, чтó это такое, но тут же с отвращением отшатнулись.

– Боже, что это? Тьфу! – воскликнул Ньюмен. – Уберите это к черту!

Я с удобством откинулась на спинку стула и удовлетворенно ответила:

– Это Останки. Я их собираю и храню. У меня дома стоят коробки, все тщательно подписанные, и я всё это туда складываю. Шерсть и кости. Когда-нибудь появится возможность клонировать всех этих убитых Животных. Может, это будет хоть какой-то компенсацией.

– Крыша поехала, – пробормотала женщина-полицейский в телефонную трубку, склоняясь над щетиной и морщась от отвращения. – Совсем крыша поехала.

Засохшая кровь и грязь испачкали их бумаги. Полицейский вскочил со своего места и отодвинулся от стола.

– Брезгуете кровью? – язвительно спросила я. – Но кровянкой полакомиться не откажетесь, да?

– Успокойтесь, пожалуйста. Прекратите этот паноптикум. Мы же стараемся вам помочь.

Я поставила подпись на всех копиях, и тогда женщина осторожно взяла меня под руку и подвела к двери. Словно сумасшедшую. Я не сопротивлялась. При этом она продолжала разговаривать по телефону. 

* * *

Мне снова приснился тот же сон. Снова моя Мать была в котельной. И я снова сердилась на нее, что она сюда пришла.

Я смотрела ей прямо в лицо, но она отводила взгляд, не могла взглянуть мне в глаза. Увиливала, будто знала какую-то постыдную тайну. Улыбалась, а потом вдруг становилась серьезной, выражение ее лица менялось, картинка расплывалась. Я сказала, что не хочу, чтобы она сюда приходила. Это место для живых, а не для мертвых. Тогда Мать повернулась к двери, и я увидела, что там стоит моя Бабушка, молодая крепкая женщина в сером платье. В руках она держала сумочку. Обе выглядели так, словно собирались в костел. Я помнила эту сумочку – довоенную, смешную. Что в нее кладут, приходя с того света? Горсть праха? Пепел? Камень? Истлевший платок для несуществующего носа? Теперь они обе стояли передо мной, рядом, мне даже показалось, что я чувствую их запах – выдохшихся духов, белья, ровной стопкой сложенного в деревянном шкафу.

– Уходите отсюда, возвращайтесь домой. – Я замахала на них руками, как на Косуль.

Но они не сдвинулись с места. Поэтому я отвернулась первой и вышла оттуда, закрыв за собой дверь на ключ.



Старый способ справиться с ночными кошмарами: рассказать сон вслух над открытым унитазом, а потом спустить воду.

8. Уран во Льве

То, во что можно поверить, похоже на правду. 
Понятно, что первый Гороскоп, который Человек составляет, – всегда его собственный, так случилось и со мной. Тогда у меня получилась конструкция, в основе которой лежит круг. Я удивленно рассматривала ее: это – я? Передо мной был проект меня самой, самый простой и вместе с тем самый сложный из возможных, мое обобщенное «я». Зеркало, которое превращает выражение живого лица в примитивный график. То, что казалось мне в собственной внешности знакомым и очевидным, исчезло; осталась характерная конфигурация точек, символизирующих планеты на небесном своде. Ничто не стареет, ничто не меняется, точки на небесах постоянны и неизменны. Время рождения разделило это пространство круга на дома, и график стал по сути неповторимым, уникальным, словно папиллярные линии.

Думаю, каждый из нас, глядя на свой Гороскоп, испытывает противоречивые чувства. С одной стороны, можно гордиться, что на твоей индивидуальной жизни стоит отпечаток неба, точно почтовый штемпель с датой на конверте, таким образом ты выделен из толпы, единственен и неповторим. Однако одновременно это и лишение свободы, вытатуированный лагерный номер. От этого не убежишь. Нельзя быть кем-то другим, не тем, кто ты есть. Это ужасно. Нам бы хотелось думать, что мы свободны и в любой момент можем создать себя заново. И что наша жизнь полностью зависит от нас. Связь с такой огромной и монументальной штукой, как небо, подавляет. Лучше бы мы были маленькими, тогда бы и грешки наши были простительны.

Поэтому я убеждена, что следует тщательно изучать нашу тюрьму.



По специальности я инженер-мостостроитель, я уже говорила? Возводила мосты в Сирии и Ливии, а также в Польше, близ Эльблонга и на Подляшье – два. Тот, что в Сирии, был необычным – он соединял берега реки, которая появлялась лишь периодически – вода текла по своему руслу в течение двух-трех месяцев, потом ее поглощала раскаленная земля, и русло превращалось в нечто наподобие бобслейной трассы. По ней носились дикие пустынные Псы.

Наибольшее удовольствие мне всегда доставляла трансформация фантазии в цифры – эти цифры образовывали конкретную картинку, затем рисунок, затем проект. Цифры сбегались ко мне на лист бумаги и выстраивались в осмысленном порядке. Мне это очень нравилось. Алгебраические способности пригодились при составлении Гороскопов – в те времена все приходилось вычислять самостоятельно, с помощью логарифмической линейки. Сейчас в этом нет необходимости; существуют готовые компьютерные программы. Кто сейчас вспомнит о линейке, если панацеей от любой жажды знаний стал клик мышкой? Однако именно тогда, в самый удачный для меня период, начались мои Недуги и пришлось вернуться в Польшу. Я долго лежала в больнице, и никак не удавалось установить, чтó на самом деле со мной происходит.

В свое время я спала с одним Протестантом, который прокладывал автострады, и он мне говорил, цитируя, кажется, Лютера, что страдающий видит Бога сзади. Я задумалась, имеется ли в виду спина или, может, ягодицы, и как выглядит Бог сзади, если мы не можем представить себе перёд? Получается, что страдающий имеет особый доступ к Богу, через черный ход, он благословен, ему открывается некая истина, которую трудно было бы объять без страданий. Поэтому в определенном смысле здоров лишь страдающий, как ни странно это звучит. Мне кажется, это не противоречит остальному.



Целый год я вообще не могла ходить, а когда Недуги начали понемногу отступать, уже поняла, что возведение мостов на пустынных реках – не для меня и что не следует слишком отдаляться от холодильника с глюкозой. Поэтому я сменила профессию и стала учительницей. Работала в школе, обучая детей разным полезным вещам: английскому, ручному труду и географии. Всегда старалась полностью завладеть их вниманием, сделать так, чтобы они запоминали важную информацию не потому, что боятся получить двойку, а искренне поддавшись увлечению.

Это доставляло мне массу удовольствия. Дети всегда привлекали меня больше, чем взрослые, поскольку я и сама немного инфантильна. В этом нет ничего плохого. По крайней мере, хорошо, что я это осознаю. Дети гибки и податливы, искренни и нетребовательны. И не ведут пустых разговоров, за которыми любой взрослый способен провести всю свою жизнь. К сожалению, с возрастом их все больше подчиняет себе разум, превращая, как сказал бы Блейк, в жителей Ульро[7], и довольно непросто указать им нужный путь. Поэтому меня радовали только маленькие дети. Старшие, начиная, скажем, с десяти лет, были еще противнее взрослых. В этом возрасте дети теряют свою индивидуальность. Я видела, как они закостеневают, неизбежно вступая в период созревания, который приводит к тому, что ребенок постепенно попадает в зависимость от желания быть таким же, как другие. В редких случаях происходит какая-то внутренняя борьба, противостояние этой новой форме, однако в конечном счете капитулируют почти все. Я никогда не стремилась быть рядом в такой момент – это означало бы стать свидетелем Падения, уже не впервые. Чаще всего я учила детей помладше, максимум до пятого класса.

Наконец меня выпроводили на пенсию. Я считаю, что рано. Непонятно, в чем было дело, работала я хорошо, опыт имела разнообразный и немалый, проблем никаких, кроме разве что моих Недугов, которые проявлялись лишь изредка. Я поехала в отдел образования и там подала соответствующие заявления, документы и ходатайства, чтобы мне позволили работать дальше. К сожалению, ничего не вышло. Это был сложный период – реформы, реорганизация системы, изменения программ и рост безработицы.

После я искала работу в другой школе, потом еще в одной, на полставки и на четверть, почасовую, взялась бы и за поминутную, лишь бы разрешили, но повсюду ощущала, что за спиной стоит толпа других учителей, помоложе, слышала, как они дышат мне в затылок, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, хотя работа у нас неблагодарная и низкооплачиваемая.

Только здесь у меня получилось. Когда я уже уехала из города, купила этот домик и начала выполнять обязанности сторожа близлежащих домов, ко мне через горы добралась запыхавшаяся молоденькая директор школы. Она, мол, знает, что я учительница – меня тогда очень тронуло употребленное ею настоящее время, ведь педагог – это состояние духа, а не конкретное место службы. Директриса предложила мне несколько часов английского в ее школе, с маленькими детьми, как раз мой любимый возраст. Поэтому я согласилась и начала раз в неделю обучать детей английскому. Семи- и восьмилетки, которые относятся к учебе с большим рвением, но так же быстро теряют интерес. Она хотела, чтобы я вела еще и уроки музыки, – видимо, слышала, как мы пели Amazing Grace[8], но это уже было для меня тяжеловато. Достаточно того, что каждую среду я отправляюсь вниз, в деревню, одежда должна быть чистой плюс прическа и легкий макияж – я подкрашиваю зеленым карандашом веки и припудриваю лицо. Все это требует от меня немалого времени и терпения. Я могла бы взять еще уроки физкультуры, я высокая и сильная. Когда-то занималась спортом. Где-то в городской квартире сохранились мои медали. Однако как раз с этим предметом у меня не было никаких шансов из-за возраста.

Надо сказать, что сейчас, зимой, добираться в школу мне бывает нелегко. В такой день приходится встать раньше обычного, затемно, подбросить дров в печь, очистить от снега Самурая, а иногда, если он стоит далеко, у дороги, добрести до него по сугробам, а это удовольствие сомнительное. Зимние утра сделаны из стали, у них металлический привкус и острые края. В январе по средам, в семь утра, становится очевидно, что мир не был создан ради человека, во всяком случае уж точно не ради его комфорта и удовольствия.

* * *

К сожалению, ни Дэн, ни кто-либо из моих друзей не разделяет моей страсти к Астрологии, поэтому я стараюсь об этом не распространяться. Меня и так считают чудачкой. Я выдаю себя только в тех случаях, когда мне требуется дата и место чьего-нибудь рождения, как это было с Комендантом. С этой целью я опросила едва ли не всех жителей Плоскогорья и половину городских. Сообщая день своего рождения, люди, в сущности, называют мне свое подлинное имя, показывают небесный штемпель и, таким образом, открывают передо мной собственное прошлое и будущее. Однако есть много тех, кому я никогда не смогу задать этот вопрос.

Раздобыть дату относительно нетрудно. Достаточно паспорта, любого другого документа, иногда удается отыскать ее в интернете. Дэн имеет доступ к различным реестрам и базам, но здесь я не стану вдаваться в подробности. Однако час, то есть время рождения! Его не указывают в документах, а ведь именно час служит настоящим ключом к Человеку. Гороскоп без точного часа не много стоит – мы знаем ЧТО, однако не знаем КАК и ГДЕ.

Неодобрительно относящемуся к моей страсти Дэну я всегда объясняю, что Астрология когда-то являлась тем же, чем сейчас социобиология. Тогда у него по крайней мере делается более заинтересованный вид. Не стоит возмущаться по поводу такого сравнения. Астролог верит, что на личность человека влияют небесные тела, а социобиолог – что дело в таинственной эманации молекулярных тел. Разница в масштабах. Ни те, ни другие не знают, в чем заключается это влияние и как оно осуществляется. В сущности, они говорят об одном и том же, просто используют разные мерки. Иногда меня и саму поражает это сходство и тот факт, что я настолько люблю Астрологию и безо всякого уважения отношусь к социобиологии.

В Гороскопе дата рождения определяет и дату смерти. Это понятно – тот, кто родился, должен умереть. Многие позиции в Гороскопе указывают на время и вид смерти, надо уметь их увидеть и связать между собой. Например, проверить транзитные аспекты Сатурна к хилегу и то, что происходит в восьмом доме. Еще раз поинтересоваться, какое отношение ко всему этому имеют светила.

Это довольно сложно и может наскучить человеку несведущему. «Но если присмотреться внимательно, – говорила я Дэну, – если связать между собой различные факты, окажется, что совпадение событий здесь, внизу, с расположением планет там, наверху, совершенно очевидно». Меня это всегда приводит в состояние глубокого волнения. Однако в основе моего волнения лежит понимание. Так что Дэну оно не передается.

Защищая Астрологию, я часто вынуждена прибегать к ненавистным статистическим аргументам, которые всегда столь убедительны для юных умов. Молодежь доверяет статистике бездумно и благоговейно. Достаточно представить им что-либо в процентах или в виде вероятности, и они уже принимают это за чистую монету. Поэтому я ссылалась на Гоклена и его «эффект Марса»[9] – явление, которое может показаться странным, но подтверждается статистикой. Гоклен доказал, что в Гороскопах спортсменов Марс – планета силы, состязательности и тому подобного – статистически чаще занимает определенное место, чем у не-спортсменов. Дэн, конечно, пренебрег этим доказательством, как и всеми прочими, которые его не устраивали. Даже когда я приводила ему многочисленные примеры осуществления предсказаний. Например, случай Гитлера, которому личный Астролог Гиммлера, Вильгельм Вольф, предсказал «eine Grоsse Gefahr fur Hitler am 20.07.44», то есть большую опасность для Гитлера в тот день, а известно, что это был день покушения в Вольфшанце. Позже тот же мрачный Астролог невозмутимо предсказал «dass Hitler noch vor dem 7.05.45 eines geheimnissvollen Todes sterben werde», то есть что Гитлер умрет таинственной смертью до 7 мая.

– Невероятно, – отзывался Дэн. – Неужели это возможно? – спрашивал он сам себя, однако тут же обо всем забывал, и его недоверие вспыхивало снова.

Я пыталась его убедить другими способами – демонстрируя безупречное взаимодействие земного с небесным.

– Вот, например, посмотри внимательно – лето 1980-го[10], Юпитер в конъюнкции с Сатурном в Весах. Мощная конъюнкция. Юпитер представляет Власть, Сатурн – рабочих. Кроме того, у Валенсы еще и Солнце в Весах. Видишь?

Дэн недоверчиво качал головой.

– А Полиция? Что на небе представляет Полицию? – спросил он.

– Плутон. Он также отвечает за спецслужбы и мафию.

– Ну да, да… – повторял Дэн недоверчиво, но я видела, что он полон доброй воли и старается.

– Теперь смотри дальше, – продолжала я и показывала расположение планет. – Сатурн в Скорпионе находился в 1953 году – смерть Сталина и оттепель; в 1952—1956-м – тоталитаризм, война в Корее, изобретение водородной бомбы. 1953 год был самым тяжелым для польской экономики. Смотри, именно тогда Сатурн восходил в Скорпионе. Разве это не удивительно?

Дэн заерзал на стуле.

– Ну хорошо, гляди сюда, – Нептун в Весах – хаос, Уран в Раке – народный бунт, ликвидация колониального режима. Когда Уран входил в созвездие Льва, вспыхнула французская революция, произошло Январское восстание[11] и родился Ленин. Не забывай, что Уран во Льве всегда представляет революционную власть.

Я видела, что Дэн начинает скучать.

Нет, никак не удавалось его заставить поверить в астрологию. Ну и ладно.

Оставаясь одна, я раскладывала на кухне свои Орудия анализа, радовалась, что могу исследовать эти необычные закономерности. Сперва я занялась Гороскопом Большой Ступни и сразу после этого – Коменданта.

Если говорить в общих чертах, о склонности того или иного Человека к несчастным случаям свидетельствуют: Асцендент, его управитель и планеты, находящиеся на Асценденте. На естественную смерть указывает управитель восьмого дома. Если он окажется в первом доме, это означает, что смерть произойдет по собственной вине Человека. Например, по рассеянности. Если сигнификатор связан с третьим домом, Человек будет осознавать причину собственной смерти. Если не связан – жертва даже не поймет, где совершила роковую ошибку. Во втором доме: смерть наступит из-за имущества и денег. В этом случае к гибели может привести нападение с целью ограбления. Третий дом характерен для происшествий на дороге и автокатастроф. В четвертом: смерть из-за земельной собственности или по вине родственников, в первую очередь отца. В пятом: из-за детей, сибаритства или в результате занятий спортом. В шестом: мы сами провоцируем болезнь, по неосторожности или вследствие неумения отдыхать. Если управитель восьмого дома находится в седьмом, причиной смерти станет супруг; это может быть поединок, отчаяние из-за измены. И так далее.

В Гороскопе Коменданта в восьмом доме (угроза жизни, дом смерти) – Солнце, тело, символизирующее жизнь, а также пребывание у власти. Оно находится в квадратуре – очень сложном аспекте – к Марсу (насилие, агрессия) в двенадцатом доме (Убийство, покушение, тайное убийство) в Скорпионе (смерть, убийство, Преступление). Управитель Скорпиона – Плутон, следовательно, власть может быть связана с такими структурами, как Полиция… гм… ну или мафия. Плутон находится в конъюнкции с Солнцем во Льве. Все это, на мой взгляд, свидетельствует о том, что Комендант являлся человеком весьма непростым и загадочным, был замешан во всякого рода грязных делишках. Что он умел быть жестоким и беспощадным и явно злоупотреблял своим служебным положением. Вполне возможно, что помимо официальной власти, в Полиции, Комендант обладал немалой властью в каких-то других сферах, тайных и зловещих.

К тому же управитель Асцендента находится в Овне, которому подчиняется голова, поэтому насилие (Марс) касается этой части тела; причина смерти – удар по голове. И еще я вспомнила, что Сатурн в животном знаке – Овне, Тельце, Льве, Стрельце и Козероге – предвещает опасность для жизни со стороны дикого или агрессивного Животного.

– Вергилий в «Аду» Данте говорит, что у звездочетов устрашающе вывернуты шеи, – заметил Дэн, выслушав мои выводы. 

* * *

– Шевелись, братишка, не позорь меня, – сказала я Самураю, который лишь рыкнул в ответ, но тут же удивил. Это можно назвать лояльностью. Когда столько времени живешь бок о бок и не на кого больше рассчитывать, возникает что-то вроде дружбы. Я знаю, что он уже немолод и с каждым годом ему все труднее сдвинуться с места. Точно так же, как и мне. Знаю и то, что плохо за ним ухаживаю, эта зима далась ему тяжело. Как и мне. Я держу в нем все необходимое на случай какой-нибудь Катастрофы. Лопату и веревки, электропилу, канистру с бензином, минеральную воду и пачку крекеров, наверняка уже отсыревших – я вожу их с осени. Есть еще фонарик (вот он где!), аптечка, запасное колесо и оранжевый туристический холодильник. Имеется здесь и второй баллончик со слезоточивым газом, если вдруг на меня нападут в дороге, хоть это и маловероятно.

Мы ехали по Плоскогорью в сторону деревни, через луга и чудесные пустоши. Робко, едва-едва пробивалась зелень. Высунулись из-под земли ростки крапивы, маленькие и еще слабые. Трудно себе представить, что через два месяца они будут стоять торчком, надменные и грозные, с пушистыми зелеными кистями, полными семян. У самой земли на обочине я видела миниатюрные личики маргариток – и, как всегда, не могла отделаться от ощущения, что они молча наблюдают за каждым проезжающим мимо и строго нас оценивают. Армия цветочных гномиков.



Я припарковалась возле школы, и к машине сразу подбежали мои ученики – их всегда восхищала Волчья голова, наклейка на передней дверце Самурая. Потом, болтая и перебивая друг друга, они повели меня в класс. Тянули за рукава свитера.

– Good Morning[12], – сказала я.

– Good Morning, – ответили дети.

Поскольку была среда, мы приступили к своему привычному ритуалу. К сожалению, половина класса снова отсутствовала – мальчиков забрали с урока для каких-то приготовлений к первому причастию. Пришлось снова повторять пройденный материал. С другим классом я учила слова, связанные с природой, поэтому уборщица потом меня выругала.

– После вас в классе свинарник. Это школа, а не детский сад. Зачем вам эти грязные камни и водоросли?

В этой школе она была единственной, кого я боялась, а ее скрипучий укоряющий голос доводил меня до исступления. Уроки очень утомляли, даже физически. Я нехотя поплелась по магазинам и на почту. Купила хлеб, картошку и другие овощи, всего помногу. Разорилась на камбоцолу, надеясь хотя бы сыром поднять себе настроение. Иногда я покупаю всякие журналы и газеты, но обычно их чтение вызывает у меня смутное чувство вины. Что я чего-то не сделала, о чем-то забыла, не соответствую каким-то требованиям, в чем-то существенном уступаю остальным. Вполне возможно, что газеты правы. Но, внимательно понаблюдав за снующими по улице прохожими, начинаешь подозревать, что множество других людей мучается теми же проблемами и чего-то в жизни не сделали.

До города первые робкие проявления весны еще не добрались, видимо, она расположилась на подступах к нему – окраинах, дачных участках, берегах ручьев – словно вражеское войско в давние времена. На брусчатке еще лежал песок, которым в зимний гололед посыпали дороги и который сейчас, на Солнце, поднимался пылью и пачкал только что извлеченные из шкафов весенние туфли. Городские клумбы выглядели жалко. Газоны загажены собаками. По улицам ходили посеревшие люди и щурили глаза. Они казались потрясенными. Выстраивались в очереди к банкоматам, чтобы снять двадцать злотых, ровно столько, сколько понадобится сегодня на еду. Спешили в поликлинику, потому что у них был талончик на 13.35, или направлялись на кладбище, чтобы поменять зимние искусственные цветы на живые весенние нарциссы.

Меня до глубины души трогала эта людская суета. Иногда я ощущаю прилив такой растроганности – думаю, это связано с моими Недугами; иммунитет слабеет. Я остановилась на покатой рыночной площади, и во мне стало медленно нарастать чувство общности с прохожими. Каждый был братом и каждая – сестрой. Мы были так схожи. Бесконечно хрупкие, недолговечные, легкоуязвимые. Доверчиво суетились под небесами, которые не сулили нам ничего хорошего.

Весна – лишь короткая передышка, за ней наступает мощная армия смерти; она уже осаждает городские стены. Мы живем в осаде. Если рассмотреть вблизи каждую долю секунды, дыхание перехватит от ужаса. В наших телах неудержимо прогрессирует разложение, скоро мы заболеем и умрем. Нас покинут наши любимые, память о них затеряется в хаосе; не останется ничего. Лишь одежда в шкафу да чье-то лицо на фотокарточке, уже никем не узнаваемое. Потускнеют самые дорогие воспоминания. Все исчезнет, все поглотит тьма.

Я увидела на скамейке молодую беременную женщину, читавшую газету, и вдруг подумала, насколько блаженно любое неведение. Зная все это – как можно сохранить ребенка?

Мои глаза снова начали слезиться; это уже превращалось в серьезную проблему, вызывало чувство неловкости. Я не могла удержать слезы. Пусть Али наконец примет меры.



Магазин Благой Вести располагался на боковой улочке у рыночной площади, вход прямо с парковки, что не слишком привлекало потенциальных клиентов секонд-хенда.

Впервые я заглянула сюда в прошлом году, поздней осенью. Я замерзла и проголодалась. Влажные ноябрьские сумерки нависали над городом, и люди стремились ко всему, что могло дать им свет и обогреть.

От входной двери внутрь вели коврики, чистенькие, разноцветные, затем они разбегались между вешалками, одежда на которых, не рассортированная по цветам, переливалась всеми оттенками радуги; пахло ароматическими палочками, и было тепло, почти жарко, из-за огромных промышленных радиаторов под окнами. Когда-то здесь находился Швейный кооператив инвалидов, о чем свидетельствовала до сих пор различимая на стене надпись. Большой цветок, огромная тетрастигма, которая наверняка уже давно бы не поместилась в квартире своего бывшего владельца, стояла в углу, а ее могучие побеги тянулись по стенам к витрине. Смесь кафе времен социализма, химчистки и пункта проката карнавальных костюмов. А посреди всего этого – Благая Весть.

Именно так я ее назвала. Имя для девушки пришло ко мне само, триумфально. При первом взгляде на нее. Триумфально – замечательное, мощное слово; воспользовавшись им, мы, в сущности, можем ничего больше не объяснять.

– Мне бы хотелось теплую куртку, – робко сказала я и встретила проницательный взгляд блеснувших в ответ черных глаз. Девушка приветливо покивала.

Поэтому, сделав небольшую паузу, я продолжила:

– Чтобы она грела и защищала от дождя. Чтобы не была похожа на другие куртки – серые или черные, которые легко перепутать в гардеробе. Чтобы в ней были карманы, много карманов, для ключей, собачьих лакомств, мобильного, паспорта, тогда не придется носить сумочку, которая только занимает руки.

Я сказала это, осознавая, что этой просьбой отдаю себя в ее руки.

– Пожалуй, у меня найдется кое-что для вас, – сказала Благая Весть и повела меня вглубь этого длинного кишкообразного помещения.

В самом конце стояла круглая вешалка с куртками. Девушка уверенно протянула руку и вытащила чудесный пуховик карминного цвета.

– Что скажете? – Большие окна отразились в ее глазах, озарив их чудесным чистым светом.

Да, куртка была в самый раз. Я почувствовала себя Животным, которому вернули содранный мех. В кармане обнаружила маленькую ракушку и решила, что это скромный подарок от предыдущей владелицы. Пожелание: носите с радостью.

В этом магазине я купила еще перчатки, две пары. Затем собиралась покопаться в корзине с шапками и увидела, что там лежит большой черный Кот. А рядом, на шарфах – еще один, такой же, только побольше. Я мысленно назвала этих Котов Шапкой и Шарфом, но различала их потом с трудом. Черные Коты Благой Вести.

Эта милая миниатюрная продавщица с маньчжурской внешностью (вдобавок на голове у нее была шапка из искусственного меха) заварила мне чаю и подвинула стул к печке, чтобы я могла согреться.

Так началось наше знакомство.



Есть люди, на которых смотришь – и горло сжимается, а глаза наполняются слезами умиления. Кажется, будто они наделены более полной памятью о нашей прежней невинности, будто по прихоти природы избежали Падения. Может, это чьи-то посланники, вроде тех слуг, что ищут принца – потерявшегося, позабывшего о своем происхождении, показывают ему наряд, который он носил когда-то у себя на родине, и напоминают о том, что пора домой.

Она тоже страдала от своей болезни. Очень редкой и странной. У нее не было волос. И бровей, и ресниц тоже. Никогда, такой она родилась. Гены или Астрология. Я, конечно, склоняюсь к Астрологии. Да, конечно, я потом проверила в ее Гороскопе: ущербный Марс близ Асцендента, со стороны двенадцатого дома и в оппозиции к Сатурну в шестом (такой Марс дает также тайные поступки и неочевидные мотивации).

Поэтому она карандашом рисовала себе красивые брови, а на веках – крошечные черточки, притворяющиеся ресницами; иллюзия была абсолютной. На голове всегда носила тюрбаны, шапки, порой даже парики или повязывала платок. Летом я удивленно разглядывала ее руки, совершенно лишенные крошечных светлых или темноватых волосков, какие есть у всех нас.

Я часто задумываюсь, почему нам нравится именно этот человек, а не другой. И у меня есть на сей счет своя Теория. Существует некая идеальная по своей гармонии форма, к которой инстинктивно стремится наше тело. Мы выбираем в других те черты, которые могли бы дополнить этот идеал. Цель эволюции – чисто эстетическая, ни о каком приспособлении к внешним условиям и речи нет. Для эволюции значение имеет красота, достижение наиболее совершенной гармонии всякой формы.

Лишь наблюдая за этой девушкой, я заметила, насколько, в сущности, уродлив наш волосяной покров – брови посреди лба, ресницы, щетина на голове, подмышки и лобок. Зачем нам эти причудливые стигматы? Думаю, в раю мы все были бы безволосы. Голые и гладкие.

Она рассказала, что родилась в деревне под Клодзко, в очень большой семье. Отец пил и рано умер. Мать серьезно болела. У нее была депрессия, и она закончила свои дни в больнице, одурманенная лекарствами. Благая Весть выживала как умела. Отлично сдала выпускные экзамены, но учиться дальше не пошла, потому что не было денег, к тому же на ее попечении оставались братья и сестры. Решила заработать на учебу, но не удавалось найти работу. Наконец ее взяла к себе владелица сети секонд-хендов, но зарплата оказалась настолько мизерной, что Благая Весть с трудом сводила концы с концами, и перспектива учебы с каждым годом делалась все более призрачной. Когда в магазине никого не было, девушка читала. Я знала, чтó именно, потому что она ставила книги на полку и одалживала клиентам. Мрачные триллеры, готические романы в потрепанных обложках с изображением Летучей мыши. Монах-извращенец, отделившаяся от тела рука-убийца, гробы, всплывшие во время наводнения. Видимо, подобное чтиво убеждало ее, что мы живем еще не в худшем из миров, и наполняло оптимизмом.

Слушая повествование Благой Вести о ее жизни, я начала было мысленно задавать все эти вопросы, начинающиеся со слов «почему ты не…» – далее следует описание того, как, по нашему мнению, следовало поступить в той или иной ситуации. Мои губы уже приготовились произнести это бесцеремонное «почему», но я вовремя прикусила язык.

Именно такова стратегия глянцевых журналов, и мне на мгновение захотелось стать похожей на них: рассказывать о том, чего мы не сделали, где ошиблись, что упустили, и наконец натравить нас на себя, заставить преисполниться к себе презрения.

Я ничего не сказала. Жизненные истории – не повод для дискуссий. Их надо выслушать и рассказать в ответ собственные. Поэтому я тоже поведала Благой Вести о своей жизни и пригласила ее домой, чтобы познакомить с Девочками. Она приняла мое приглашение.

Я обратилась по ее делу в гмину, но узнала, что для таких людей, как Благая Весть, финансовой поддержки не предусмотрено. Не существует никаких стипендий. Чиновница посоветовала взять в банке кредит. Такой, который выплачивают, закончив обучение и начав работать. Есть также бесплатные курсы компьютерщиков, портных и флористов. К сожалению, только для безработных. Так что девушке пришлось бы уволиться, чтобы иметь возможность их посещать.

Я отправилась в банк, где мне выдали кучу бумаг, которые следовало заполнить. Но значение имело только одно – Благая Весть должна учиться. И я знала, что рано или поздно она своего добьется.



Приятно сидеть в магазинчике Благой Вести. Это самое уютное место в городе. Сюда заходят матери с детьми и пенсионерки по дороге в дешевую столовую. Заглядывают охранник с парковки и озябшие продавщицы с близлежащего рынка. Каждый получает чашку горячего чая или кофе. Можно сказать, Благая Весть устроила здесь кафе.

Сегодня я должна была подождать, пока она закроет свою лавочку, после чего мы втроем, вместе с Дэном, собирались съездить в Чехию, в книжный, где продается Блейк. Благая Весть раскладывала какие-то шарфики. Она была немногословна, а уж если что-то говорила, то тихонько, и приходилось слушать очень внимательно. Последние клиенты еще рыскали между вешалок в поисках обновок. Я удобно устроилась на стуле и блаженно прикрыла глаза.

– А вы слышали, что в лесах на Плоскогорье, где-то там, у вас, появились лисы? Белые и пушистые.

Я замерла. Где-то у меня? Открыла глаза и увидела Господина с Пуделем.

– Говорят, тот богатей, у него еще такое забавное прозвище, выпустил часть животных со своей фермы, – рассказывал он, стоя передо мной, с плеча свешивалось несколько пар брюк. Пудель глядел на меня, улыбаясь по-собачьи и явно узнавая.

– Нутряк? – спросила я.

– Да-да, – подтвердил Господин, а потом обратился к девушке:

– У вас не найдется брюк, восемьдесят сантиметров в поясе?

– Никак не разыщут этого Нутряка. Исчез. Бесследно. Как иголка в стоге сена, – продолжал пожилой мужчина. – Небось сбежал со своей любовницей куда-нибудь в теплые края. Деньги у него есть, спрятаться – не проблема. Говорят, он был замешан в каких-то махинациях.

Молодой человек с бритой головой, интересовавшийся спортивным костюмом фирмы «Найк» или «Пума», а теперь искавший что-то на вешалках, сказал, почти не разжимая губ:

– Никакие это не махинации, а мафия. Контрабандой возили меха из России, а делали вид, что это с его фермы. Не сумел мирно разойтись с российской мафией, испугался и смылся.

Этот разговор меня встревожил. Напугал.

– Ваш Пудель – это он или она? – любезно поинтересовалась я, отчаянно пытаясь направить разговор в другое русло, менее мрачное.

– А, мой Максик? Парень, конечно. Пока холостяк, – засмеялся мужчина. Но его явно больше интересовали местные сплетни, поскольку он обратился к бритому и продолжил:

– Он был очень богат. Отель на выезде из Клодзко. Продуктовые магазины. Звероферма. Бойня и мясоперерабатывающий цех. Конюшни. А сколько еще того, что записано на жену!

– Пожалуйста, вот, восемьдесят сантиметров, – я протянула ему довольно приличные серые брюки.

Мужчина тщательно осмотрел их и надел очки, чтобы взглянуть на ярлычок с инструкцией по уходу.

– Да, мне нравится, возьму. Знаете, я люблю хорошо подогнанные вещи, облегающие. Это подчеркивает фигуру.

– Вот видите, какие люди разные. А я всегда покупаю так, чтобы было велико. Это дает ощущение свободы, – ответила я.



Дэн привез хорошую новость. Местный еженедельник «Клодзкий край» предложил ему опубликовать в рубрике «Поэзия» переводы Блейка. Дэн был одновременно взбудоражен и растерян. Мы ехали по почти пустому шоссе в сторону границы.

– Мне бы хотелось сначала перевести его «Письма», а потом уже вернуться к поэзии. Но раз они хотят стихи… Боже мой, что я могу им предложить? С чего начнем?

По правде говоря, я уже не могла сосредоточиться на Блейке. Заметила, что мы миновали будку пограничника и въехали в Чехию. Дорога здесь была ровнее, и машина Дэна перестала дребезжать.

– Дэн, это правда – про тех лис? – спросила его Благая Весть, сидевшая на заднем сиденье. – Что они сбежали с фермы и бродят по лесу.

Дэн ответил утвердительно.

– Это случилось несколько дней назад. Сначала в Полиции думали, что Нутряк, прежде чем исчезнуть, продал кому-то всех животных. Но, похоже, он их выпустил. Странно, правда?

– А его разыскивают? – спросила я.

Дэн ответил, что никто не заявлял о его исчезновении, поэтому нет оснований для поисков. Жена не заявляет, дети не заявляют. Может, отпуск себе устроил. Жена утверждала, что такое с ним уже случалось. Исчезал на неделю, потом звонил из Доминиканы. Пока его не начали разыскивать банки, причин для беспокойства нет.

– Человек свободен и может распоряжаться собственной жизнью так, как считает нужным, пока не перейдет дорогу банкам, – заявил Дэн столь убежденно, что мы ему поверили. Думаю, из него вышел бы отличный пресс-секретарь Полиции.