– А как насчет супермаркета? Нам нужно есть.

– В «Теско» есть доставка. С голоду не помрем. И в холодильнике есть пиво. Чего еще можно желать?

Она приподнимается и целует его. В отличие от предыдущего раза, все происходит медленно и просто, и Ромилли знает, что все будет хорошо.

Больше она ничего не хочет.

Глава 54

Посреди ночи Адам просыпается. Переворачивается на спину и смотрит на мерцающие точки от ночника-планетария на потолке. Понимает, что соскучился по этим звездам. Когда никак не удавалось заснуть, когда расследование буксовало или преступник оказывался слишком хитрым, он всегда так лежал, глядя на плавно кружащуюся Солнечную систему над головой и прислушиваясь к легкому дыханию Ромилли.

Потому что без нее какой в этом смысл? После их расставания ничего не изменилось к лучшему. Он перестал следить за собой, не заботился о своем здоровье. А на черта? Страх перед раком был ничем по сравнению с его более призрачными и зловещими врагами – самоуничижением и одиночеством.

И все же Адам знает, что лежит в постели, которую всего сутки назад согревал другой мужчина. Поворачивается на бок и смотрит на Ромилли. Она спит на боку, отвернувшись от него, и он нежно проводит пальцем по линии ее плеча. Гадает, сказала ли она правду – оставит ли Фила, вернется ли к нему. Пойдет ли на риск и будет опять готова ему довериться.

А вот доверится ли ей он сам? Та измена не стоит даже выеденного яйца на самом-то деле. Это было лишь оправданием – ханжеским и лицемерным поводом уйти, хлопнув дверью. Поскольку он сам отталкивал ее от себя на протяжении долгих месяцев.

У него всегда были те же опасения, что и у Шепарда. То же самое ощущение: где-то она солгала. А если Ромилли солгала в тот раз, то что еще она может скрывать? Это было неосознанно, но со временем Адам ощутил, что отступает, воздвигает барьер, чтобы защитить себя от боли. Так же, как он поступил в случае с собственными родителями много лет назад.

В газетах тогда в очередной раз рассуждали о генетике – о том, может ли зло быть врожденным и передаваться из поколения в поколение. Адам никогда не верил в подобные сказки, полагаясь на неопровержимые доказательства, действия и последствия. Но факт все равно оставался фактом. Ее отец был серийным убийцей.

Ромилли всегда говорила, что не хочет детей. Что для нее гораздо важней карьера, что она не ощущает в себе никаких материнских инстинктов – даже просто способности быть матерью. И для Адама это было совершенно нормально. Он никогда не представлял себя семейным человеком. Даже просто женатым, пока не встретил Ромилли.

И вот теперь, лежа рядом с ней, в тепле и полной безопасности, Адам задается вопросом, насколько честной она тогда была. Ромилли и вправду просто не хотела детей или же знала, что нечто таится где-то глубоко внутри нее, в ее крови, в ее ДНК? Что-то гнилое, что она не хотела передавать по наследству…

Вчера вечером он сказал, что никогда не оставит ее, что останется с ней навсегда. И, под влиянием момента, когда ее обнаженное тело прижималось к его телу, был совершенно искренен. Но теперь, в темноте, бурление эндорфинов затихает. Сомнения вновь всплывают на поверхность.

Адам понимает, что абсолютно ничего не изменилось. Он по-прежнему не верит ей – ему все еще нужно знать, что и как произошло. Все эти годы назад.

Глава 55

Элайджа Коул лежит в своей тюремной камере, заложив руки за голову, и смотрит в темноту. Слышит вокруг себя храп своих сотоварищей по заключению, бормотание за стенами, тяжелые шаги и звяканье ключей в металлических дверях – звуки, которые за последние двадцать лет стали для него такими же привычными, как некогда пение птиц и смех.

У него удобная кровать, мягкая подушка. Он один в камере, рассчитанной на двоих, – роскошь, которую он заслужил. Сегодня его камеру перевернули вверх дном. Перетрясли все его вещи, прощупали матрас, пролистали книги. Но начальник тюрьмы убрался несолоно хлебавши, что-то с отвращением бурча себе под нос. Сейчас Элайджа улыбается этому воспоминанию – ну конечно же, он знал, что они придут, но ничего не найдут. За кого они его принимают?

Он – тот, кто выкован в адском пламени. Человек, который в точности помнит тот момент, когда узнал от своей матери, что потерянный было контроль над ситуацией может быть вновь обретен в любую секунду. Со взмахом ножа и криком ярости.

В тот день, в тот последний день, он чувствовал себя триумфатором. Два! Он ухитрился добраться до счета «два», меняя потайные места, замирая, как неживой, чтобы перехитрить своего отца, пока тяжелые шаги сотрясали крошечный домик, то опасно приближаясь, то удаляясь, и звучал обратный отсчет. Но в итоге все-таки был вычислен и отец схватил его за волосы и потащил на кухню.

Но два… Два – это еще терпимо. Что бы его ни ждало. Два удара ремнем. Две горящие сигареты, затушенные об руку… Даже два удара в живот – это сущая чепуха, когда до этого он получил пять. Однако он недооценил своего отца. Его жестокость. Ту психопатию, которая теперь течет в его собственных венах.

Его отец медленно вытащил из деревянного кухонного держателя нож и подошел туда, где на полу лежала его мать, избитая и задыхающаяся.

– Выбирай, – сказал он.

Ее испуганные глаза были широко раскрыты.

– Что выбирать? – промямлила она окровавленным ртом, в котором уже не хватало зуба.

– На твое усмотрение. Любой вариант из двух. Ухо и мизинец. Глаз и большой палец. Чего мне его лишить?

Дыхание застряло у Элайджи в горле. Руки сжались в кулаки.

А отец все не унимался.

– Выбирай, – повторил он. – Или я заберу всё до кучи.

После чего схватил Элайджу, своего одиннадцатилетнего сына, и грубо усадил за кухонный стол. Толстые скрюченные пальцы впились ему в затылок, щека прижата к дереву… Другой рукой отец схватил его за кисть, и Элайджа закричал от ужаса и боли в заломленных назад пальцах, когда ладонь крепко прихлопнули к столу. Протестующе хрустнули суставы.

И нож с силой опустился вниз.

* * *

Теперь Элайджа слышит шаги, которые становятся все громче, приближаясь к нему. Он садится, опустив босые ноги на пол. Ждет. Тяжелые ботинки останавливаются у его двери. Он слышит, как медленно поворачивается ручка и створка «кормушки» открывается.

– Док, – шепчет чей-то голос с жестким шотландским произношением, и Элайджа улыбается, поднимаясь с койки. Он знал, что все выгорит. Баш на баш. Легко узнаваемые симптомы, опасения, которыми охранник поделился как-то поздно ночью… После обращения к врачу – настоящему врачу – рак быстро диагностировали; его дочь спасена.

И вот теперь цирик делает то, о чем его попросили, – что-то просовывается в открытый проем «кормушки». Коул берет этот предмет, ощущая под пальцами мягкую старую бумагу. Долг, который охотно возвращают вновь и вновь.

– Книга, которую вы хотели, – говорит голос, и вот его обладателя уже нет рядом.

Опять опустившись на койку, Элайджа откидывается к стене и кладет книгу себе на колени. Увесистый, солидный том. «Война и мир» Толстого. Открывает ее посередине и в темноте смутно различает очертания углубления, вырезанного в страницах. В нем что-то есть. Он вынимает оттуда эту штуковину – она довольно старая, не такая, к каким он привык. Откидывает крышку и нажимает кнопку включения. Черный пластиковый кирпичик моментально оживает, заливая его камеру голубоватым сиянием.

Да, вполне сойдет.

Мобильник быстро загружается, и Элайджа сразу набирает номер, который знает наизусть. Отправляет эсэмэску с инструкциями, которым будут досконально следовать. Следующая часть плана уже воплощается в жизнь, и если он настолько хорошо разбирается в человеческом поведении, как ему кажется, то ясно, что произойдет дальше.

Сделав дело, Элайджа прячет телефон обратно в книгу и ложится на кровать. Время для сна – для размышлений, для рефлексий. Его мысли заняты его девочками. Его любимица Грейс Саммерс… Она единственная, к кому он до сих пор питает слабость и о которой чаще всего вспоминает, когда так вот лежит в темноте. Он старик, но у него все еще есть позывы.

Остальные же… они сдались. Он видел, как в глазах у них угасал свет, когда они наконец подчинялись, соглашались на все, чего он хотел. Когда безвольно лежали под ним. Когда тихо плакали, свернувшись в комочек в углу грязного матраса. Они перестали есть и пить. Он не убивал их – они сами хотели уйти, и это был единственный известный им способ. Но Грейс… О, как она боролась, как кричала! Он связывал ее, подвешивал к потолку на несколько дней, а она все равно плевала ему в лицо. Даже когда Грейс истекала кровью, полностью растерзанная снаружи и внутри, он предпочитал ее другим. Чувствовать, как ее кровь смешивается с его спермой, трахнув ее, смотреть, как слезы оставляют светлые дорожки на ее грязном лице, а потом избить ее до потери сознания – это…

Он сохранял ей жизнь дольше всех. Грейс умерла последней. Он присвоил себе эту заслугу, но это был не он. Это была не его ярость, не его рук дело.

Секрет, который он до сих пор тщательно хранит. Вот уже двадцать шесть лет.

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ

СУББОТА

Глава 56

Адам просыпается от запаха кофе; открывает глаза, когда Ромилли забирается обратно в постель. Волосы у нее взъерошены и перепутаны, на ней футболка и трусики – по его мнению, она никогда не выглядела лучше. Он проводит рукой по собственным волосам, почесывает многодневную щетину на подбородке, после чего приподнимается и пристраивается рядом с ней, подсунув под спину подушку.

Держа обеими руками кружку с кофе, Ромилли смотрит на него.

– Чем сегодня занимаешься?

Он тянется за своей кружкой и делает глоток – кофе в точности такой, какой он любит. Потом вздыхает.

– Нужно пойти пообщаться с Маршем. Видишь, в какую поганку я влип…

Лицо у нее омрачается.

– Со сколькими женщинами ты вообще переспал? Сколько их у тебя было? – спрашивает Ромилли, покачивая головой. – Понимаю, я не в том положении, чтобы спрашивать, но все-таки хочу знать. Обо всем, чем ты занимался с тех пор, как мы расстались.

– Несколько.

– Несколько?

– Не так уж много. – Адам хмурится. – Послушай, я не знаю. В точности не скажу. Последние несколько лет прошли как в тумане.

Он бросает на нее взгляд, чтобы посмотреть, как она это воспринимает, но ее лицо остается бесстрастным.

– Это не то, чем я горжусь, но я был холостым мужчиной, пытавшимся разобраться кое в чем у себя голове.

– И у тебя это вышло?

– Пожалуй, что нет.

Они пьют кофе в молчании; чудесного момента как не бывало. Адам задается вопросом, уж не пересматривает ли она то, к чему они пришли этой ночью. Их будущее.

А потом Ромилли говорит:

– Мы тогда не были вместе. Это не имеет значения. Важно то, что сейчас ты здесь, и я надеюсь, что ты останешься.

И протягивает ему руку. Он улыбается и прижимает свою ладонь к ее ладони, пальцы их переплетаются. При свете дня все его ночные заботы кажутся не стоящими внимания. Не важно, что произошло тогда. Что важно, так это что она здесь. Сейчас. Адам крепко сжимает ее руку, после чего ставит свою кружку на стол, перегибается через кровать и притягивает ее к себе.

– Пока ты этого хочешь?

Она наклоняется и целует его.

– Да. Но…

– Когда возвращается Фил?

– Завтра. Тогда я ему и скажу.

Адам кивает.

– Прости.

– За что?

– За то, что тебе пришлось это сделать. За то, что мы расстались. За… все это.

– Ты меня тоже прости.

Он не совсем понимает, за что она просит прощения. За интрижку, за то, что продолжала жить собственной жизнью? Но больше ни о чем не спрашивает – просто встает с кровати и голым идет к двери ванной комнаты. Там оборачивается – она наблюдает за ним.

– Не присоединишься? – спрашивает Адам.

* * *

Они вместе принимают душ; он стоит на коленях под струями бьющей в спину горячей воды, ее руки расползаются по мокрому кафелю, когда она кончает. Адам встает, поднимает ее и, быстро войдя в нее сзади, крепко держит за бедра, целует ей шею, спину – ее кожу, скользкую и горячую.

После этого они одеваются и вместе завтракают. Адам пытается не обращать внимания на овсянку – любимый завтрак того, другого мужчины. Потом чистит зубы ее зубной щеткой, и вскоре они вместе стоят у открытой входной двери.

На улице холодно. Ветер яростно врывается в дом, отчего Ромилли обхватывает себя руками за плечи. Это напоминает Адаму события недельной давности – ту заброшенную стройплощадку, мертвые тела, выброшенные как мусор, – с которых началось все это дело.

– Милли… – начинает он. Адам хочет спросить ее о том, что она видела, о том, что делал ее отец. Потребовать правды, честности. Но вместо этого спрашивает: – Где могут быть записи о пациентах твоего отца?

Он все не может забыть слова Коула о трех других жертвах. Если те женщины во флигеле были у того не первыми, то кто еще там мог быть?

– Разве они не в полиции? – Ромилли хмурится. – Зачем тебе это?

– Нет, в полиции их нет. Это просто еще одно направление расследования. Эти записи вполне могут пригодиться.

– Тогда в его старой клинике. Я знаю, что их упаковывали. Наверное, после этого они не понадобились. – Она на секунду умолкает. – У меня все еще есть ключ.

Адам кивает.

– Спасибо.

Ромилли возвращается в дом за ключом и передает его ему – безобидный кусочек металла ложится ему на ладонь. Он подается к ней, и они целуются, долго и нежно, – обещание чего-то большего.

– Я позвоню тебе, – говорит Адам, направляясь к своей машине.

* * *

Он знает, где находится бывшая частная клиника Коула, – все это знают. Та давно уже укрепилась в местном фольклоре – место, на которое люди показывают пальцами, проезжая мимо. Со стороны она выглядит совершенно обыденно. Заколоченный безымянный фасад – маникюрный салон с одной стороны и благотворительный магазин с другой. Перед ними размечены места для парковки автомобилей, и Адам заезжает на одно из них, а затем сидит, глядя на дверь.

Он официально отстранен от дела; его здесь быть не должно. Но, может быть – только может быть, – если он найдет во всем этом разоре что-нибудь полезное, то сможет хоть немного оправдаться в глазах Марша.

Адам выходит из машины и, оглядевшись по сторонам, вставляет ключ в замок. Сначала тот сопротивляется, потом поворачивается. Он толкает дверь, открывая ее.

Его встречает волна холодного воздуха. Порыв ветра поднимает пыль с пола и кружит ее, подсвеченную нежеланным дневным светом. Адам входит и закрывает за собой дверь.

Внутри полумрак, свет проникает лишь сквозь щели между досками, которыми заколочены окна. Он проходит в приемную – несколько металлических стульев, сваленных в углу, большой высокий деревянный барьер, за которым некогда регистрировали пациентов… На доске объявлений колеблются на сквозняке какие-то старые плакаты. Все почти так, как в любой другой приемной частного врача общей практики в Англии.

Адам выходит в коридор, по обе стороны которого тянутся двери. Открывает одну – это смотровая, совершенно пустая, если не считать ржавой кушетки. За следующей – то же самое.

Вернувшись, он открывает ту, на которой красуется надпись «Вход воспрещен» – это нечто вроде регистратуры, – и облегченно вздыхает. В центре помещения высится гора коробок для документов. Наплевав на конфиденциальность, сюда свалили медкарты всех пациентов Коула. Адам снимает крышку ближайшей коробки и достает первое, что подвернулось под руку: коричневый конверт с откинутым клапаном, внутри – заполненные от руки отдельные карточки. Если кого-то интересует, не действовал ли Коул в духе доктора Шипмана[31], то вот вам ответы.

Он уже готов позвонить и договориться о том, чтобы карты перевезли в надежное место, как вдруг слышит какой-то шум. Стук, регулярно повторяющийся и громкий.

Нахмурившись, Адам идет за звук. Вдоль по длинному коридору, где свистит ветер – воздух почему-то движется там, где раньше был неподвижен.

– Эй! – зовет он. Кто еще здесь мог оказаться? Разве что какой-нибудь бездомный, ищущий убежища от холода.

Адам идет дальше. И тут видит это – заднюю дверь, свободно болтающуюся на петлях. Под напором ветра она то захлопывается, то вновь распахивается, ударяясь о стену противоположной стороной. Он хмурится и закрывает ее. Замок сломан, так что это ненадолго.

Останавливается, опять прислушивается. Все тихо. Была ли эта дверь все это время открыта – в ожидании, пока кто-нибудь ее закроет, или кто-то здесь все-таки есть?

И тут вдруг слышит это. Шарканье шагов, шмыганье носом… Он тут явно не один. Адам нащупывает в кармане телефон. Надо сообщить об этом. Вызвать пару патрульных в качестве подкрепления. Но это просто смешно. Из-за такого-то пустяка. Он же взрослый мужчина, старший детектив-инспектор… Можно представить, как будут потешаться над ним констебли, прибывшие по вызову, – такой большой начальственный дядя, а испугался проверить все сам…

Адам опять слышит тот же шум. И, окончательно определившись, решительно направляется к его источнику.

Глава 57

Даже когда входная дверь со щелчком закрывается за ним, Ромилли может сказать, что какая-то часть прежнего Адама вернулась обратно. Эта медлительность улыбки, та нерешительность, с которой он поцеловал ее на прощание, – кирпичики, вновь вставшие на место.

Она идет на работу, стараясь выбросить из головы все мысли об Адаме. Полностью погружается в работу в клинике – следит за результатами анализов, процедурами, пациентами, свежими отчетами своих ассистентов. Но все равно думает о нем. Вспоминает его смех, его широкую улыбку. Воспоминания о том, чем они занимались ночью и утром, вызывают у нее румянец на щеках и сладкую ноющую боль во всем теле от желания повторить все это снова. Она любила Фила, но тот никогда не оказывал на нее такого воздействия. Адам же изменяет ее буквально на клеточном уровне, как будто ее тело и мозг реагируют прежде, чем она успевает подумать.

Припомнив, что ей нужно разобраться с Филом – даже безотносительно Адама, – Ромилли быстро набивает ему сообщение: «Нужно поговорить». И даже не успевает убрать телефон обратно в карман, как тот начинает звонить. Внутренне укрепившись, она отвечает на звонок.

– Так говори… – Тон у него отрывистый и отстраненный.

– Фил, я…

– Ты вернулась к Адаму.

– Дело не в Адаме. – Ромилли чувствует, что начинает выпускать иголки, и пробует успокоиться. – А в нас с тобой… Сожалею.

Наступает долгая пауза.

– Да. Я тоже, – с горечью говорит он. – Я соберу свои вещи, когда появится свободная минутка.

Фил опять умолкает. Ромилли слышит, как он громко дышит в трубку. Затем заговаривает снова, и в его голосе слышатся жесткие нотки.

– Ну и скатертью дорога… – цедит Фил. – Психуша долбаная…

И вешает трубку, оставив Ром лишь моргать от удивления. «Может, я и такая, – думает она, уставившись на телефон, – но, по крайней мере, не сволочь и не гадина».

В обеденный перерыв Ромилли спускается в больничную столовую. Ожидая в очереди, просматривает сообщение, которое ранее отправила Адаму. Ласковое и непритязательное: «Думаю о тебе, ХХ!» Но ответа так и нет.

Глядя на экран, Ромилли понимает, что он даже не прочитал его – рядом с текстом нет двух маленьких синих галочек. Она хмурится, потом звонит ему.

В трубке слышатся длинные гудки – три, четыре, пять, – после чего включается голосовая почта.

– Лапочка? Вы не хотите расплатиться? – Женщина за кассой показывает на сэндвич и пакет чипсов.

– Да, да, простите, – отвечает Ром, быстро поднося свою карточку к считывающему устройству.

– Проблема с парнем?

– Типа того, – рассеянно отвечает она.

Выйдя из столовой, Ромилли останавливается в коридоре. Набирает другой номер. Джейми отвечает после первого же гудка.

– Ром? Всё в порядке? Я слышал про Элли.

– Да, но… Джейми, ты сегодня не видел Адама?

– Сегодня? Нет. Вчера он так и не вернулся домой.

– Он был со мной.

На другом конце линии повисает пауза. Затем:

– Понял… Так, значит?..

– Да. Может быть. О, я не знаю! Но послушай: я волнуюсь. Он не отвечает на звонки.

– Он сейчас наверняка в отделе. Во что-то он там влип.

– Его отстранили, Джейми.

– Что? За что?

– У меня сейчас нет времени объяснять.

Первым делом Ромилли вспоминает про намеченную встречу с Маршем. Может, она все еще продолжается. Но этот его вопрос уже в дверях…

– Когда он сегодня утром уходил, то спросил, где хранятся медкарты пациентов Коула. И я сказала, что в той его старой клинике.

– Думаешь, он поехал туда?

– Не исключено. Но он может быть и с Маршем… Джейми, ты не мог бы проверить? Пожалуйста.

– Конечно. Не волнуйся, Ром. Я уверен, что с ним всё в порядке.

Джейми вешает трубку, а Ромилли ждет, сжимая в руке телефон. Она уже проклинает себя, что так всполошилась. Наверняка Джейми прав. Адам просто застрял на этой встрече, отключив телефон, пока босс устраивает ему выволочку.

Она уже думает вернуться в свой кабинет, но тут у нее звонит телефон.

– Джейми?

– Его там нет.

– Он не с Маршем?

– Нет. Тим сказал, что Марш был в общей комнате, когда мы с ним разговаривали. – Он делает паузу. – Я сейчас еду к тебе.

– Нужно съездить в ту клинику.

– Не вздумай ехать туда без меня, Ромилли! Пожалуйста! – умоляет он, в голосе у него откровенный испуг. – Обещаешь?

– Ладно. Я в больнице. Только, пожалуйста, приезжай поскорей, Джейми.

Она дает отбой, а затем бежит в кабинет за своей сумкой. И с каждым шагом в голове у нее стучит: «Пожалуйста, пусть с тобой все будет хорошо! Пусть все будет хорошо! Я не могу потерять тебя, Адам! Только не сейчас!»

Глава 58

Джейми проклинает медлительность своего ушатанного «Воксхолла Корса». «Надо было взять патрульную машину», – бормочет он про себя, петляя по улицам в сторону больницы.

К его облегчению, Ромилли уже ждет его у главного входа и забирается на пассажирское сиденье, не успевает он еще поставить машину на ручник.

– А вдруг с ним что-то случилось, Джейми? – тут же обращается к нему она.

– С ним всё в порядке. Я уверен, что всё в порядке.

Но собственные слова звучат пустышкой даже для него самого.

* * *

Едут они молча. Лишь Ромилли, подавшись вперед на своем сиденье, чертыхается каждый раз, когда они наталкиваются на красный свет или какого-нибудь тихохода. И когда они подъезжают к размеченным парковочным местам перед бывшей клиникой Коула, Ромилли сразу вытягивает палец.

– Вон его машина!

Джейми паркуется по соседству, и оба выходят. «БМВ» Адама стоит в полном одиночестве. Джейми дергает за ручку – заперто. Они смотрят в сторону заколоченной клиники.

– И ты думаешь, он там?

И прежде чем Джейми успевает остановить ее, Ромилли быстро идет к зданию и пробует открыть парадную дверь. Та легко открывается. Она оглядывается на него, затем заходит внутрь. Джейми следует за ней.

Он сразу может сказать, что здесь кто-то недавно побывал. Отпечатки ног в грязи, и еще нечто неуловимо витающее в воздухе. Как будто кто-то потревожил годами скапливавшуюся пыль. Он знает, что им следует быть более осторожными – по крайней мере, надеть бахилы и перчатки, – но сейчас в приоритете у него только Адам.

Джейми следует за Ром в комнату с табличкой «Вход воспрещен» на двери – похоже, она знает, куда идти, и ему остается лишь гадать, что она может сейчас чувствовать. Ведь это место, где работал ее отец, где она играла совсем маленькой девочкой… Но Ромилли нигде не останавливается и теперь стоит перед грудой каких-то коробок. Кто-то смахнул пыль с одной из крышек, да и лежит она криво – но, кроме этого, никаких признаков Адама.

Ромилли молча смотрит на Джейми, а затем выходит в коридор и идет дальше. Зовет Адама по имени, и Джейми молчаливо молит, чтобы кто-нибудь откликнулся на зов. Но в ответ лишь тишина. На ходу он толкает двери – каждая комната столь же пуста, как и предыдущая.

Ромилли уже дошла до конца коридора – пожарная дверь открыта и хлопает на ветру. Она останавливается, уставившись в землю. Указывает на что-то пальцем, когда он подходит к ней.

На какое-то темное пятно. Джейми наклоняется к нему, неуверенно протягивая руку. Все еще мокрое… Он выпрямляется, уставившись на красное пятнышко на кончике своего пальца.

– Но почему? – шепчет он почти про себя. – Зачем ему забирать Адама?

Лицо у Ромилли бледнеет.

– У Адама острый страх перед иглами, Джейми. Почти патологический. Он их просто до ужаса боится.

Джейми делает быстрый судорожный вдох. И в то же время рука его тянется к телефону.

– Черт, – лихорадочно бормочет он. – Черт!

Глава 59

Первое, что чувствует Адам, – это холодный бетон под босыми пятками, шершавую зернистую пыль между пальцами ног. Темно. Совсем темно.

Он замерз, в комнате жутко холодно. Он двигает головой, и все вокруг начинает кружиться. На секунду накатывает дурнота, и он замирает, зажмурив глаза. Затем опять открывает их. Постепенно глаза привыкают к полумраку. Он видит очертания мебели: стол, деревянный стул…

В воздухе стоит странный запах: сырости, соли, морских водорослей. Адам пытается вспомнить, где только что был – в клинике, бывшей клинике Коула, – и инстинктивно понимает, что он уже не там. Но где? И как сюда попал? Что за чертовщина…

Пытается открыть рот, но тот, видно, чем-то заклеен – губы словно слиплись между собой. Адам пытается поднять туда руку, но руки не двигаются. Чувствует, как его охватывает первая волна паники.

Пробует пошевелить ногами, но то же самое. Они надежно прикреплены – к чему? К стулу? Он все еще может двигать головой и смотрит вниз, щурясь в темноте. Он полностью одет – в рубашку и брюки, которые надел с утра у Ромилли, – но ногам холодно, на них ни ботинок, ни носков.

Сейчас все тот же день? Он и понятия не имеет. Болит голова, пульсируя в такт бешено колотящемуся сердцу. Похоже, кто-то вырубил его. Но кто? Не…

О господи…

И тут он чувствует это. Их. Твердый металл под кожей, вторгшийся туда как паразит – только и ждущий, чтобы пустить ему кровь. Все плывет перед глазами. Знакомая паника овладевает им, заставляя его потеть и дрожать всем телом – он уже близок к обмороку.

Адам изо всех сил дергается в путах, но безрезультатно. Напрягает мышцы, не давая себе провалиться в небытие, заставляя оставаться в сознании. Но паника крепко держит его в своих объятиях. Все, о чем он может думать, – это иглы. У него в руках, в ногах. Ему дурно, ему нужно как-то выбраться отсюда, он должен, должен… Пока не… Пока не…

Кровь отливает от головы, и все исчезает. Голова Адама падает на грудь – он без сознания.

* * *

Он медленно приходит в себя. Чувствует, как чья-то рука легонько похлопывает его по щеке. Слышит голос, повторяющий его имя – снова и снова.

– Очнись, Адам, – произносит голос. – Время пришло.

Он открывает глаза. Теперь в комнате светлее, и он даже прищуривается: в центре комнаты подвешен светильник – «летучая мышь», вроде того, что они нашли во флигеле. Где умерла Пиппа.

Голова его резко вскидывается. Адам в панике озирается по сторонам, но зрение затуманено, дергает руками и ногами, по-прежнему надежно чем-то скованными. Хотя теперь рот у него свободен и он жадно глотает им воздух, надеясь хотя бы немного прояснить зрение.

Но тут же замирает.

Кто-то стоит перед ним, держа в одной руке шприц и иглу, а в другой – пластиковый пакет и еще какие-то медицинские принадлежности. И улыбается.

– С возвращением!

Адам издает какой-то квакающий звук – горло у него пересохло и саднит. Он делает еще одну попытку, и на сей раз ему удается заговорить.

– Ты… – с трудом произносит он. – Не может быть, что это ты!

Часть III

Мой дьявол слишком долго изнывал в темнице, и наружу он вырвался с ревом[32]. Роберт Льюис Стивенсон «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда», 1886
Глава 60

В штабной комнате царит тишина; никто не двигается, все взгляды прикованы к старшему детективу-суперинтенданту Маршу. Джейми держится в сторонке, и где-то в желудке у него плотным комком засел страх, медленно разъедающий его изнутри. Он бросает взгляд на Ромилли. Лицо у нее бледное, в глазах тревога; он знает, что наверняка выглядит так же.

– Слушайте, и слушайте внимательно, – начинает Марш. Джейми чувствует, как от этого человека буквально исходит многолетний опыт, и находит хоть какое-то утешение в его уверенности и непоколебимом взгляде. – Вот что на данный момент известно. Сегодня, примерно в девять утра, Адам Бишоп поехал в бывшую клинику доктора Коула – как мы полагаем, чтобы просмотреть медкарты пациентов. Его машина по-прежнему там, но с тех пор его никто не видел.

Марш поворачивается к белой доске и начинает размашисто на ней что-то писать, продолжая говорить:

– Если принять во внимание обычный образ действий преступника – и судьбу прочих его жертв, – у нас не так много времени, чтобы найти его. Давайте исходить из того, что меньше суток. Таким образом, времени у нас до завтрашнего утра.

Что произойдет потом, Джейми и представить себе не может. Адама ждет та же судьба, что и Пиппу, которую в итоге нашли мертвой и обескровленной? Или дело идет к чему-то другому? Чему-то еще более страшному?

– Лаборатория сработала быстро, – продолжает Марш. – Кровь, обнаруженная на месте преступления, и в самом деле принадлежит Бишопу. Следы шин на заднем дворе совпадают с теми, что были найдены на том пустыре на прошлой неделе, так что мы знаем, что его похитил тот же преступник.

– Но зачем? – спрашивает кто-то из опергруппы, вторя тем мыслям Джейми, что по-прежнему не дают ему покоя.

И теперь Марш повторяет услышанное от Джейми для всех собравшихся:

– У Бишопа есть одна фобия. Страх перед шприцами и иглами. На что убийца наверняка полагался с самого начала. Использовал эту фобию руководителя опергруппы в собственных целях.

По комнате прокатывается удивленный ропот.

Марш был крайне недоволен, когда Джейми сообщил ему об этом.

– И он даже не подумал упомянуть про столь важный факт? – заорал он в трубку.

Джейми тогда не нашелся что ответить. Он испытывал те же самые чувства. В прошлом ходили кое-какие слухи. Джейми слышал о каком-то происшествии, когда всем в отделе делали прививки во время очередной диспансеризации, но в ответ на вопрос друга Адам лишь отшутился. Сказал, что не о чем и говорить. Мол, аллергическая реакция, и все дела. Гордый тупой мудак… Это может стать его концом, если они не будут действовать быстро!

Теперь Марш поворачивается и указывает на доску.

– Итак, касательно дальнейших мероприятий. Действовать будем по двум основным направлениям. Во-первых, продолжим работать с уликами по другим эпизодам. Что-нибудь в конце концов укажет на то, кто этот урод. Тим, подстегни лабораторию – что-то они там больно уж долго копаются. Рич, еще разок пробегись по списку владельцев микроавтобусов «Фольксваген». Что-то должно вытряхнуться. А во-вторых…

Он делает паузу. Джейми понимает причину – Марш никогда не верил в версию Адама касательно связи с Коулом.

Начальник отдела откашливается.

– Бишоп считал, что преступник находится под влиянием Коула – каким-то образом действует под его контролем. Поскольку теперь мы знаем, – он бросает взгляд на Джейми, – что Пиппу Хокстон держали в доме Коула, а Бишопа похитили из его бывшей клиники, я склонен с этим согласиться. Есть какие-то соображения?

В комнате по-прежнему тишина.

– Тогда ладно. По какой-то причине у нас до сих пор нет эти долбаных журналов посещений из Белмарша, так что я попрошу главного констебля применить там свое немалое влияние. Истории болезни пациентов Коула уже переправлены в наше хранилище. Я хочу, чтобы кто-нибудь уже сегодня просмотрел их, прошерстил списки персонала – короче, нас интересуют абсолютно все, кто когда-либо оказывался в этой клинике.

– Не хотите, чтобы я съездила пообщаться с Коулом?

Все взгляды обращаются к Ромилли. Предложение прозвучало совсем тихо, но это было как раз то, о чем все думали.

– Нет, – решительно говорит Марш. – Всем нужно держаться подальше от этого урода. Он все равно не скажет нам, где Адам, а я не собираюсь скакать вокруг него как собачонка, выпрашивая подачки. Не доставлю ему такого удовольствия.

Ромилли никак не реагирует.

– Слышите меня? – повторяет он, и она медленно кивает. – Действия опергруппы будет координировать детектив-сержант Хокстон, которого я назначаю своим заместителем. Если вдруг что-нибудь выплывет – пусть даже совершеннейшая мелочь, – сразу же ставьте нас в известность.

Марш делает паузу, поддерживая напряжение в комнате. Все уже готовы сорваться с места, чтобы поскорей приступить к работе.

– Сейчас это ваша главная – нет, ваша единственная задача, – говорит он. – Никто не спит, никто не срет, никто не уходит домой, пока я не скажу. – Марш оглядывает собравшихся, на секунду встретившись взглядом с Ромилли. – На данный момент нет ничего важнее, чем найти старшего детектива-инспектора Адама Бишопа. И найти его живым.

* * *

Он здесь. Наконец-то.

Такой красавчик, такой храбрец… Такой охрененный злюка. Он смотрит на меня своими прекрасными голубыми глазами, так и сверкая ими, тяжело дыша, с силой раздувая ноздри при каждом вдохе.

Рот у него опять заклеен скотчем. Как только он понял, кто я, то сразу начал орать на весь дом, а этого нельзя было допустить. Это его явно не обрадовало. Он отчаянно вертел головой из стороны в сторону во время моих попыток залепить ему рот. Орал, ругался. Пришлось схватить его за волосы и сильно оттянуть ему голову назад. Но даже тогда он не заткнулся, и мне потребовались все мои силы, чтобы удержать его на месте, обматывая скотчем ему голову поверх рта, петлю за петлей, пока у него не осталось ни малейшего шанса разинуть рот.

Я отпускаю его, и он по-прежнему пытается вырваться, но кресло стоит надежно. Оно большое, тяжелое, и у него нет ни малейшего шанса его опрокинуть. Он быстро сознает это и останавливается, чтобы сберечь силы.

Издает какой-то звук, бубнит что-то из-под ленты. Пытается заговорить со мной, и я улыбаюсь.

– Думаю, что ты уже сказал достаточно – так ведь, Адам? – отвечаю я. – Тебе уже была предоставлена возможность высказаться. Теперь моя очередь.

Смотрю на рассечение у него на лбу – в том месте, куда пришелся мой удар. Кровь уже запеклась, и я протягиваю туда палец, вдавливая его во влажное липкое месиво. Он тихо стонет, глаза у него закатываются, а затем опять нацеливаются на меня.

Перевожу взгляд на трубки, свисающие у него с рук, на канюли, аккуратно вставленные мной, пока он был без сознания. Я знаю, что он всячески старается не смотреть на них, но теперь я подхожу к нему сзади и опять хватаю за голову. Толкаю его в затылок, заставляя опустить ее.

Он издает протестующий стон и зажмуривается. Лицо у него бледное, кожа липкая.

– Посмотри на это, Адам, – говорю я. Он опять начинает часто дышать – скотч так и ходит туда-сюда у него на лице. – Посмотри на это! – кричу я.

Он отчаянно пытается помотать головой, говоря «нет». Меня злит его отказ подчиниться. Еще раз пытаюсь нагнуть ему голову, и в руке у меня остается клок его волос.

Отпускаю его, и он снова выпрямляется. Подхожу к столу в дальнем конце комнаты и беру нож – маленький скальпель, все еще в стерильной упаковке. Вскрываю ее, и на острой нержавеющей стали вспыхивает лучик света. Теперь его глаза открыты и неподвижны. Иду со скальпелем обратно.

– Видишь это, Адам? – говорю я. Он не двигается. – Видишь это? – кричу я.

Он кивает, быстро двигая головой вверх-вниз.

– Делай, как я говорю, и мы прекрасно поладим. – Я бросаю взгляд на часы. Только что перевалило за полдень. – Сейчас я открою трубки, чтобы потекла кровь, и все у тебя будет хорошо. Умрешь ты чисто и безболезненно. Как Пиппа Хокстон.

Я знаю, что все это ложь, что она умерла в страхе и в муках, подвешенная к потолку, точно свинья, приготовленная на убой, но ему ни к чему это знать. Он не мигая смотрит мне прямо в лицо.

– Сомневаюсь, что твои ребятки успеют тебя найти, но, по крайней мере, ты не будешь страдать. Но если ты не будешь слушаться… Если создашь проблемы…

Я подношу лезвие ему к носу – так близко, что он смотрит на него, почти скосив глаза. Затем опускаю скальпель к его руке.

Рука уже зафиксирована ладонью вверх, чтобы мягкая бледная поверхность предплечья и сгиб локтя были открыты для введения иглы. Подношу туда лезвие.

Хорошо вижу синие линии под кожей – прекрасные, толстые мужские вены, в полной боевой готовности. И это хорошо, что он сейчас в стрессе – сердце бьется чаще, отчего они надулись и выступают еще заметней.

Прижимаю лезвие к его коже. Какой-то миг та сопротивляется, но тут давление ослабевает, и острый скальпель прокалывает ее, погружаясь внутрь.

От боли он сдавленно всхлипывает. Нажимаю сильней и вижу, как напрягаются мышцы его предплечья. Порез расширяется – глубокий, но длиной всего около дюйма. Убираю скальпель, чтобы он мог его видеть.

И сейчас он все-таки смотрит на него. В глазах у него испуг, он быстро моргает, когда из пореза начинает струиться кровь, растекаясь по подлокотнику кресла и капая оттуда на пол.

– Будешь дергаться, и я продолжу в том же духе. Одну за другой выдерну тебе вены наружу. Буду обрывать с тебя кожу, и плевать мне, как ты при этом будешь орать.

Его взгляд падает на канюлю, торчащую у него из руки, но тут же возвращается к моему лицу.

– Так ты еще быстрей истечешь кровью. Тогда можешь и не надеяться, что тебя найдут.

Он опять стонет, быстро и прерывисто. Я смотрю на него – на слезы, навернувшиеся ему на глаза, на его лихорадочно ходящие бока – и понимаю: моя взяла. Он издает еще какой-то звук, пытаясь что-то сказать, так что я протягиваю руку и, разрезав скальпелем скотч, медленно и осторожно отвожу отрезанный лоскут ото рта.

Он делает несколько судорожных вдохов, затем смотрит мне прямо в глаза.

– Ты все понял? – тихо спрашиваю я.

– Иди ты на хер! – отвечает он.

Глава 61

В животе у Джейми поселилась противная дрожь, которая так и не проходит, – он изо всех сил напрягает переплетенные пальцы, чтобы унять ее, но это не помогает. Каждую секунду, проведенную здесь, он сознает, что Адам где-то там. С ним. Время утекает прочь. Подвергаясь пыткам, медленно умирая. Умирая от боли.

Марш не стал возражать против его возвращения, хоть это и против правил. Тем более что теперь это расследование стало личным делом для каждого из участвующих в нем. Отныне на поле требовались абсолютно все игроки, в том числе и Ромилли. Учитывая ее причастность к делу, в другой ситуации ее и близко не подпустили бы, но есть шанс, что она может что-нибудь заметить, пусть даже и совсем незначительное, – как это не так давно вышло с римскими цифрами на стене.

Сейчас им нужны все и вся.

Пусть даже Элли Куинн успела пробыть здесь совсем недолго – Джейми так и вовсе проработал с ней всего два дня, – брешь, пробитая ее смертью, ее убийством, буквально осязаема. Куда бы Джейми ни посмотрел, везде он видит ее. Ее восторженно раскрытые глаза, когда она узнавала о каких-то новых достижениях своих коллег-детективов… Ее почерк на доске… Ее инициалы под указанным там направлением расследования, которым она занималась…

И это в сто раз хуже, стоит подумать про Адама.

Взгляд Джейми постоянно скользит в сторону пустого кабинета Бишопа, будто тот в любой момент может выйти оттуда, выкрикивая какие-нибудь ободряющие слова собравшимся в штабной комнате детективам. Сам он – не лучшая замена в этом смысле.

Джейми чувствует себя совершенно бесполезным. Пытается сосредоточиться, но всякий раз, когда он смотрит на свой компьютер, слова словно пляшут на экране. Он никак не может ни на чем сфокусироваться.

К нему подходит детектив-констебль Ли.

– Нашли наконец, – говорит он. – Тех свидетелей из парка. Уже везем сюда.

* * *

Мужчина и женщина. Пара, которая видела убийцу, когда тот выходил из парка после убийства девушки, – те люди, что теоретически могли разглядеть его лицо. Сейчас они сидят в разных комнатах для допросов; когда в одну из них входит Джейми, женщина нервно поднимает голову. Обоим свидетелям хорошо за шестьдесят; у женщины короткие пепельно-светлые волосы, маленькие очки в проволочной оправе; на левой руке – серебряные кольца, которые она постоянно теребит.

Улыбнувшись, Джейми садится напротив нее.

– Простите за краткость, но, как вам уже наверняка сказал детектив-констебль Ли, время сейчас важней всего. И приношу извинения за то, что разделили вас, – просто наш опыт показывает, что при подобных обстоятельствах слова одного человека могут исказить свидетельства другого. Сравнив ваши показания, мы сможем найти то, что их объединяет, и попробуем понять, что же было на самом деле.

Женщина с серьезным лицом кивает.

– Чем смогу, помогу, – говорит она.