– А еще где-нибудь их нет – на другой сцене?

Он смотрит на меня, как на вчерашку, и медленно качает головой.

– Блядь. Что ж нам делать? – в раздражении высказываю свое беспокойство вслух.

Большая ошибка. В этой игре никада нельзя показывать свои сомнения или страхи. Засунь их себе подальше.

Промоутер пожимает плечами:

– Если вы не можете играть, значит мы не можем платить. Слот заполнит кто-то другой.

Околачиваясь у длинной стойки с пластиковым покрытием, Карл замечает нашу перепалку и подходит. Этот говнюк от снежка уже весь аж дымится. Одно это делает следующий мой вопрос Клаусу излишним.

– Марк, ты директор, угу?

Я точно в курсах, к чему дело идет, но мой крест по жизни – разыгрывать эту нудную канитель.

– Угу.

– Ну так директи нах. Найди пару вертаков. В Берлине эта миссия вряд ли невыполнима. До сейшена еще куча времени. А я пока прошвырнуся по фестивальной площадке, подбухну и попробую кому-нить за щеку напихать. Меня завсегда немецкие чикули прикалывали.

Я запихиваю в себя злость – на него, конечно, но и на себя. Бессильным протестом нифига не вымутишь, и мы это уже проходили. Как ни обидно признавать, пиздюк прав. Это моя работа – решать проблемы, и как раз щас у нас одна нехилая. Но этому блядскому ебаньку я не верю.

– Диджеи не пользуются винилом, с тех пор как Джон Робертсон перестал быть «хибзом»[50]. Если б ты крутил после девять-один-один, ты бы врубался, блядь-нахуй. Потому-то у тебя лапы как у ебаной макаки, – таскаешь за собой эти коробки. Ебаная флешка – вот и все, чё тебе надо. Сгружаешь свой сет на «Пионер», жмешь воспроизведение и вскидуешь кулаки вверх, как припездол. Вот что значит щас диджеить. Не экстази, а техстази!

Конрад и Эмили, походу, уже между собой дружелюбнее: они поработали вместе в студии, а это хорошая новость. Хотя меня и беспокоит их скрытность по поводу нового трека. Надеюсь, жирное мудло не договорилось с кем-то на стороне. Он подходит, привлеченный нашими разборками, и качает головой, издевательски прыская:

– Как непрофессионально.

Карл реагирует с высокомерным презрением:

– Может, остальные там и прогинаются под всей этой хуйней, бро, – говорит он мне, даже не глядя на мою голландскую звезду, – но для миня это никакое нахуй не диджейство, – распевает он в свою защиту, замалчивая тот факт, что сам растерялся. Карл чувствует сибя не в своей тарелке, и с каждым днем все сильнее, так что я аккурат в курсах за то, как щас херово несчастному говнюку.

Кароч, сваливаю оттудова на улицу и пытаюся поймать ебаный сигнал на мобиле, чёбы поискать магазы музыкального оборудования, хотя это почти нереально, када вокруг топчутся толпы, и все в своих телефонах. Наконец-то выскакивают палочки, и я прокручиваю страницы, ищу какой-нить торговый район, но, походу, на мили вокруг нифига нету. Небо темнеет, и начинает накрапывать. Чутка уныло побродив, чешу через большой блошиный рынок.

Глазам не верю.

Обычно я слепой, как шотландский рефери на длинных дистанциях, но безнадега наделила меня рентгеновским зрением. Буквально в пятнадцати минутах ходьбы от площадки, на этом самом рынке, стоит киоск электротоваров. Мне все равно приходится подобраться ближе, чёбы убедиться: среди паленых холодильников, морозилок, усилков и стереосистем в глаза мине в натуре, блядь, бросаются два олдскульных вертака «Текникс»! Сердце колотится, причем жутко: У НИХ ДАЖЕ ИГЛЫ И КАССЕТЫ ЕСТЬ! «Слава тебе, Господи! Слава тебе, Бог эдинбургской танцевальной музыки…»

Подхожу к молодому парнишке ближневосточной наружности в футболке клуба «Эвертон».

– Вертаки рабочие?

– Да, конечно, – говорит он. – Как новенькие.

– Сколько?

– Восемьсот евро, – со смертельно серьезной заточкой.

– Это ж старье, – фыркаю. – Двести.

– Это винтаж, – невозмутимо говорит он, выгибая брови, раздвигая губы и обнажая ослепительно-белые кусачки. – Семьсот пятьдесят.

– Ни хрена. Походу, они даже не рабочие. Триста.

На лице парнишки даже рефлекторно не шевелится ни единая мышца.

– Они работают как новенькие. Могу сбросить только до семисот. Вы так беспокоитесь, как будто они вам срочно нужны. Вы должны считать, что я делаю вам одолжение, мистер.

– Блядь… – роюся в карманах и отсчитываю маки.

Слава богу, директору завсида нужен баблос. Вечно какой-нибудь пиздюк – толкач, швейцар, таксоёб, халявщик, охрана, полисыя – хочет откупных или им надо платить откат. Малой пиздюк щас уже лыбится, напевая мине серенады:

– Как новенькие, мой друг, как новенькие…

– Ты бессовестный и наглый маленький мудак, – протягиваю парню бабки и выдаю свою тисненую визитку. – Никогда не думал о карьере в музыкальном бизнесе?

20

Больной – Бизнес-класс

Лететь бизнес-классом – неописуемое наслаждение. Дело не столько в преимуществах самого обслуживания, сколько в сознании того, что на следующие три часа твое превосходство над плебеями подтверждено официально. Сидя на своем месте, я корчу обязательную нетерпеливо-презрительную гримасу, пока они с позором проходят мимо на самые дешевые места. Кроме того, я получаю роскошную территорию и время для обдумывания дел.

Через проход напротив – голубой говнюк: светлые волосы, облегающие клетчатые штаны, синяя футболка с округлым вырезом, да еще безобразно крикливый. Я типа жалею, что Бен не такой. Какой смысл иметь сына-педрилу, если он не безобразно женственный? Кто захочет просто вести нудную жизнь натурала? Угнетение вызывает борьбу, которая порождает культуру, и хуево будет, если безбашенная манерность исчезнет с лица земли только потому, что какие-то зажатые пиздюки наконец-то выяснили: Земля круглая. Этому парню тридцать с чем-то, и он что-то вроде звезды. Даже стюарды – эта безобразная пародия на мужиков – все выступают в амплуа Эрни Уайза[51] на фоне его понтовитого кривлянья. Ради хохмы решаю с ним посостязаться: кто из нас самый жеманный, самовлюбленный и выебистый на борту.

– Ну когда я уже вы-ыпью в этой убийственной поездке, – трясу рукой, чтобы показать нервозность, а также продемонстрировать упругость кисти.

Эта хитрость влечет непредвиденные последствия: бесноватый жопошник западает на меня не по-детски, приняв мою олимпиаду среди нарциссов за форму пидорского соблазнения.

– В этом говорке заме-етен кельт! – в восхищении вопит хабалка.

– О да, вы правы, – парирую, – все из-за того, что я впервые за долгое время побывал по эту сторону Адрианова вала. А я-то уж думал, мой внутренний Мел Гибсон впал в спячку.

– Вовсе нет, уверяю вас, он жив-здоров, вот только без заманчивой шотландки!

Внезапно над нами вырастает стюардесса с бокалами шампанского.

– Сестра милосердия, – мигом осушаю один и тянусь рукой за другим. – Можно?

Она снисходительно улыбается.

– Вы должны меня простить, – прижимаю пустой бокал из-под шампуса к груди, – я так боюсь летать!

– Да бросьте, – говорит хабалка и берет свой бокал. – Я очень волнуюсь – у меня в грузовом отсеке мои собачки, два лабрадуделя, и они не привыкли путешествовать.

Когда заглатываю добавку шампуса и самолет разбегается, а потом взлетает, рассказываю взбудораженному педриле страшилку про двух питбулей в грузовом отсеке самолета, один из которых оторвал другому нижнюю челюсть.

– Набросились друг на друга, после того как багаж съехал и их придавил, – перевешиваюсь и понижаю голос: – На этих рейсах о животных никто не заботится. У вас же есть страховка?

– Да, есть, но…

– Но пацанчиков все равно не вернешь. Понимаю.

Он ахает от страха, когда самолет выравнивается и бибикает сигнал ремней безопасности, а я встаю, чтобы изучить низшие слои общества, оставляя его повариться в том кошмаре, в который теперь превратился для него полет.

Эконом-класс самолета – фактически спальный раён в небе. Спад втиснулся в место у окна. Ё-мое, этот южнолитский обсос буквально напоминает оживший труп. Майки напряженно сидит рядом с ним, а Юэн кемарит через проход, весь в своих мрачных и депрессивных мыслях. В каком поразительном мире мы живем: десять минут пошуровал хуем у шалавы в сраке – и всю жизнь себе поломал.

– Как тут мужики? Настоящие мужики, – закатываю глаза, не выходя из режима манерного курсирования на высоте тридцати тысяч футов, – пехотинцы стойко держатся в эконом-классе?

– Я с тобой не разговарюю! – кричит Спад.

«Хлопец Морфи нэ бажаэ шоб из ным балакалы, та ото ж».

– Я шкуру твою спас, чмо ты дибильное! Повторяю еще раз: ты сам облажался на простом задании для этого психопата Сайма. И ты тоже, – рявкаю на Форрестера.

– Я иво…

– Знаю, его партнер.

– Вот именно, – с вызовом говорит Форрестер.

– А чё это ты в бизнес-классе рассижуешься? – стонет Спад. – Это ж я тут больной!

Майки и даже Юэн через проход, вырвавшийся из объятий Трансвиля, смотрят на меня с осуждением.

– Ась? А что, если я доплатил? В нормальных обстоятельствах я бы с превеликим удовольствием раскошелился на билеты в бизнес-класс для вас, ребята, да вот цены кусались. Я не мог провести оплату через счет компании: вы же не служащие «Коллег». – Делаю паузу. – Налоговая встала бы на дыбы, а мне сейчас, спасибо, не нужна проверка этих ебаных хуесосов. Кроме того, – смотрю на Майки, – я думал, что ты, как ценный партнер Вика Сайма, присоединишься вместе со мной к кейт-уинслетам, Мигель.

Форрестеру остается только молча это проглотить.

Возвращаюсь в бизнес-класс, но хабалка, ранее известная своей эксцентричностью, по-прежнему парится и ошеломленно молчит. Поскольку этот надломленный педик теперь уже мало меня интересует, решаю поболтать со стюардессой – той, что разносила напитки. Кажется, я подметил ебливый блеск в ее блядовитых глазках. Немного флиртую с Дженни и в конце концов спрашиваю, по ее мнению, нет ли спроса на мужские эскорт-агентства типа «Коллег» у таких путешественниц, как она. Она говорит, что, безусловно, есть такая вероятность, и мы обмениваемся контактами. Приятно провожу время, хотя Дженни вынуждена изредка сачковать, обслуживая понурых бизнес-зануд, с которыми мне приходится делить эту часть салона. Затем объявляют, что через пятнадцать минут мы приземляемся. Быстро чешу обратно к самым дешевым местам, прикинув, что пора сообщить Спаду хорошую новость.

Мёрфи в отключке. Его голова со слезящимися глазами, сопливым носом и слюнявым хайлом покоится на плече запарившегося Форрестера. Осторожно бужу, и Спад подрывается.

– Дэниэл, мин херц, боюсь сказать, но мы не были с тобой до конца честны.

Спад моргает спросонья и таращится на меня в непонятке:

– Чё… на чё ты намекаешь?

Смотрю на Юэна, и они с Форрестером оба напрягаются в угрюмом беспокойстве, а я сажусь в проходе на кортаны. Потом поворачиваюсь обратно к Спаду:

– Называй это поэтической вольностью, призванной укрепить дух пациента и добиться его сотрудничества для облегчения нашей задачи.

– Чё… – он трогает рану, – чё вы сделали?

– Мы не вырезали у тебя почку. Мы же не мясники.

Спад вытягивает шею в сторону Юэна, тот подтверждает:

– У тебя по-прежнему две почки.

– Но… но чё я тада тут делаю? Зачем мы в Берлин летим? Откудова рана взялася?!

Пара пассажиров оглядываются на его пронзительное тявканье. Зыркаю на Майки, потом на Юэна и, подавшись вперед, шепчу:

– Пойми, мы с тибя ничё не вырезали, а, наоборот, кой-чиво засунули.

– Чё?

– Герыч: несколько кило неразбодяженного фармацевтического героина. – Поворачиваюсь на 180 градусов. Жирная свиноматка, развесившая уши, вроде как возвращается к своему вязанью. – Видно, в Берлине щас голяк. Чё-то связанное с большой облавой.

– Вы засунули в меня герыча? – в недоумении выдыхает Спад, а потом смотрит на Юэна.

Тот наклоняется ко мне, но Майки жестко тянет его обратно на место.

Мой зять не может на него смотреть.

– Слышьте, када приземлимся, я сразу ж на хату валю…

– Как скажешь, кор, но я бы тебе не советовал, – подчеркиваю, сканируя местность и снова подтягиваясь поближе. – Жидкости твоего организма скоро растворят латексную упаковку, и старый добрый принц Гарри попадет к тибе в кровь. Нехилый способ отбросить коньки! Када-то мы думали, чё так оно в итоге и будет! Ну и… Тотоха до сих пор в руках у Сайма, помнишь?

Спад откидывается на спинку, вытаращив глаза и раззявив рот, и пытается осмыслить весь ужас и беспомощность своего положения. Мне его жалко. Он дурак, что взялся за эту работу, дибил, что взял с собой собаку, и шизоид, что оставил ее с товаром голодной и без присмотра. Но, как всегда бывает с теми, кто страдает такой болезнью, как бедность, наказание чересчур суровое.

– Как ты мог? – вопит он на Юэна. – Ты ж лепила, нах! – Он рвется через проход, кидаясь на моего зятька и загребая воздух.

Майки хватает его и тянет обратно на место:

– Спокуха, Спад, швы, бля, разойдутся!

Вяжущая страхолюдина снова переводит взгляд на свой сраный свитер, чтобы удостовериться, что последнее замечание относилось не к ее трудам. Законченная одежка достанется несчастному племяннику или племяннице, обеспечив им ритуальные избиения на площадке за тормознутость.

– Я не виноват! – оправдывается Юэн.

Умоляю Спада одуматься:

– Ты считаешь, мы хотели этого дурдома? Сайм буквально приставил нам дуло к виску, Дэнни. Ты из первых рук знаешь, как он орудует. Он собирался убить нас всех, всех блядских членов наших семей и каждого пиздюка, с которым мы когда-либо сидели рядом! Спустись на землю!

Майки отворачивается.

– Бизнес-партнер, – с мольбой бормочет он, отмазываясь.

– Но это ж… это ж все непрально. – И, ё-мое, мой старой дружбан, несчастный Дэнни Мёрфи с Лита, начинает, нахуй, рюмить прямо здесь в самолете. – Просто это все-все непрально!

Обнимаю эти косточки, что зовутся плечами:

– Все так, все так, бро, но мы можем это утрясти…

– Угу, все так, но кто нас втянул в дурдом, проебошив простую доставку? – неожиданно гавкает Майки, поворачиваясь к павшему духом попутчику. – Мы с Больным пытаемся этот дурдом исправить!

– Говори за себя, – я ему, – меня шантажирует, запугивает, вовлекает в этот ебаный кошмар твой бизнес-партнер.

Майки малехо насупливается.

– А ты пытаешься это компенсировать… шантажируя меня, – цедит Юэн.

Стюардесса, не красотка Дженни, с которой я болтал, а невзрачная, обслуживающая плебеев бой-баба с варикозными венами, за десятки лет затраханная до старческой немощи парочкой пилотов-натуралов, без малейшего намека на искорку в этом коктейле, нависает надо мной и таранит своим раззуженным рыльником мое табло:

– Пожалуйста, займите свое место! Мы начинаем снижаться!

Уступаю, думая, что мое «снижение» стартовало уже давно, когда мине хватило дурости приехать в ебаный Эдинбург на Рождество. Эта чокнутая сучка Марианна! Решаю отплатить ей, нахуй, сторицей!

Так приятно спуститься на землю, особенно видя, как кудахчущая хабалка поучает служащих аэропорта насчет своих собачек, пока мы выходим и чешем на стоянку такси. В тачке пытаюсь разрядить обстановку рассказом о педриле и его лабрадуделях, но это выходит боком и лишь напоминает Спаду о Тотохе.

– Если он тронет цуцика, я завалю иво, мине пофиг! – блеет Спад.

И я верю, что Спад действительно попытается.

Поездка по зоне облезлых товарных складов и аварийных трущоб – я подозреваю, это бывший Восточный Берлин, – наводит на мысль, что клиника окажется чрезвычайно опасной для здоровья. Но даже эти обшарпанные подступы не могли дать мне и, конечно, Юэну, недоверчиво разинувшему рот, представления о том цветущем нищебродстве, что нас встречает.

Мы высаживаемся на парковке четырехэтажной заброшки – окна первого этажа разбиты и заколочены досками. Размахивая кожаной барсеткой, Майки кивает на раздолбанный алюминиевый домофон. Я нажимаю практически на все кнопки, и только после этого домофон еле слышно жужжит, позволяя открыть плечом тяжелую дверь и войти внутрь. Там почти непроглядная темень. Жахаюсь обо что-то голенями, и когда глаза привыкают, замечаю кресло-туалет на колесах с деревянным ящиком над очком. Гляжу на Майки, и тот робким взглядом подтверждает, что это и есть «каталка», которую, по его заверениям, должны были предоставить в «больнице». По его просьбе Спад на нее садится, и Майки медленно толкает ее по пустому призрачному коридору. Пока мы по нему движемся, под ногами хрустит битое стекло. Жалко, фонарика нет: забаррикадированные окна пропускают лишь скудный свет в промежутках между краями стены и деревянными панелями. Здание казенное – видать, бывшая школа или психушка. Юэн вполголоса несет какой-то бред сивой кобылы. По ощущениям это похоже на Маттли, помощника Дика Дастардли, который пытается читать вслух «Мисс Джин Броди в расцвете лет» Мюриэл Спарк.

Заходим в грузовой лифт, смердящий застоявшейся мочой, как после дешевой едкой алкашки. Даже вонючка Спад чует, что это не кошерно.

– Это не больничка… – жалобно нюнит он, пока лифт со скрипом поднимается, а затем резко, так что челюсти дребезжат, останавливается на третьем этаже.

Шагаем по еще одному длинному, темному, неосвещенному коридору. Окна на этом уровне остались в основном неразбитыми, но они такие грязные, что лучи света пробиваются только сквозь случайные пробоины в стеклах. Майки роется у себя в сумке и, достав большой Т-образный ключ, открывает раздолбанную дверь из армированной стали, которая напоминает мне старый героиновый притон Сталкера в съемной квартире на верхнем этаже по Альберт-стрит. Мы заходим в грязную и запущенную комнату с потрескавшимся кафелем на полу, похожую на бывшую промышленную кухню, если не считать двух больничных коек с металлическим каркасом. На одной лежит мужик ближневосточной наружности в замызганной майке, который тут же вскакивает, как тока мы входим. Он выглядит немного недовольным и в то же время виноватым: подозреваю, что мы прервали сеанс мастурбации. Потом он расплывается в широкой улыбке.

– Я не один… – фыркает он от смеха и машет нам своими ручищами. – Я Юсеф! Из Турции.

Я и Майки знакомимся с османом, который, судя по темным кругам под глазами, тоже в некотором роде пациент, а Юэн крутит шеей и в ужасе вращает лампочками.

– Это ни в какие ворота. Тут антисанитария… это… это больше похоже на средневековую камеру пыток, чем на операционную, – выдыхает он. – Я не могу работать в таких условиях!

– Придется, док, иначе пациент канет в Лету, – говорю я, козыряя этому пацанчику Юсефу.

– Просто достань с миня эту хуйню, – долдонит пучеглазый Спад, слезает с кресла-туалета и, улегшись на вторую койку, раздевается до трусов. – Щас же!

– Видишь, – беру на слабо Юэна, – Дэнни Мёрфи. Яйца величиной, нахуй, с Лит. А теперь ты покажи товар, блядь, лицом!

– Я… я не могу… – умоляет Юэн, глядя то на меня, то на Майки.

– Ты… ты называешь сибя медиком, типа того? Так чё ты за лепила? – гавкает Спад, морщась от боли.

– Я хирург-подиатр.

– Чё-чё? – Спад садится на койке.

– Врач по стопам, если что, – смиренно говорит Юэн.

– Ч-чё?! – Спад смотрит на меня. – У вас лепила по копытам мине операцию делать будет? С брюха у миня мешок герыча доставать?

– Угу, Спад, но ты не переживай, – грызу заусенцы. – Юэн его засунул, значит сможет и взад достать, – пытаюсь его успокоить. «Мне срочно надо пыхнуть». – Ладно, Юэн, вколи пареньку Дэнни анестезию.

– Я не анестезиолог, – возмущенно перебивает Юэн. – Это специальная, высококвалифицированная профессия! Мне сказали, что анестезиолог здесь будет!

– Анестезиолог – это я. – Юсеф улыбается и встает, чешет к раковине, моет руки, а затем брызгает водой себе на лицо и надевает халат и маску, целый ассортимент которых свисает с вешалки. – Начнем?

Юэн поворачивается ко мне:

– Мы не можем… я не могу…

Мой зятек уже начинает подзаебывать.

– Варианты. Предложь хоть один. А не талдычь «мы не можем», как манда ебаная. – Поворачиваюсь к остальным: – Ничё меня в жизни так не бесит, как пиздюки, у которых в стрессовой ситуации чердак начинает, блядь, течь. Да, мы в полном говнище. Но я предлагаю попробывать вместе с него, нахуй, выбраться.

Юэн это заглатывает. Глянув на Спада, идет к хирургическим халатам. Когда он, Майки и я наряжаемся и надеваем маски, Юсеф вводит Спаду анестезию.

– Все будет хорошо, мой друг. – И его большие темные глаза смеются поверх маски.

Только этот пиздюк и вселяет в меня здесь уверенность.

– Вот это, блядь, мужик, – ору я, глядя на Юэна и Майки. – Будьте ж вы мужиками!

Майки начинает подкуривать сигу.

– С ума сошел? – выдыхает Юэн.

Майки секунду смотрит на него с закипающей злостью, но потом обламывается, а Спад в панике поворачивается ко мне и, схватив за халат, притягивает поближе:

– Обещай мине одну вещь… если не выживу, присмари за Тотохой…

«Ага, щас».

– Для начала, из-за твоей блядской шавки мы очутились в этом дурдоме. Она виновата больше тибя! Больше любого пиздюка!

– Обещай, – в страхе упрашивает Спад, потом шлепается на подушку, закатывает глаза под потолок и зажмуривается. Когда он вырубается, говорю успокаивающим голосом:

– Угу, – и добавляю отрывисто: – Щас.

Он погружается в глубокий сон, и на его лице все еще отпечатаны страдания.

Теперь, когда он в отключке, Майки достает сиги.

– Но, – начинает Юэн.

– Дай смальнуть, Майки.

– Тока одна осталась. – Он светит пачку с одинокой раковой палочкой.

– Блядь, – всасываю это, разглядывая остальных. – Самая большая проблема в том, что мы так и не сказали ему, чего от нас хочет Сайм…

– Это полная шиза! – вдруг Юэн орет в потолок.

У этого мудака крышняк едет. Но сейчас не время.

– Это твоя мандообильная «мало-свободная» протестантская залупа устроила весь этот дурдом, кальвинистский ты пиздюк, – трясу зятя за плечи. – Ну так не подставляй нас хоть щас!

Юэн вырывается и отталкивает меня:

– Я, блядь, не почечный хирург! Можешь ты себе вдолбить это в голову?

Пиздюку нужно, нахуй, успокоиться.

– Принципы у хирургии общие, – максимально понижаю голос, вытягивая из сумки Майки ноут. – У нас есть хорошее видео на ютьюбе на эту тему. – Наблюдаю, как лицо Юэна еще больше кривится в недоумении. – Для подстраховки, типа того.

– Видео на ютьюбе?! Ты издеваешься?!

– Не волнуйся, мой друг, – улыбается Юсеф. – На самом деле я тоже не анестезиолог.

Несмотря на всю безнадегу, у меня непроизвольно вырывается смешок.

– Что?.. – выдыхает Юэн.

– Ну, я давал наркоз животным, на скотобойне в Университете Башкент в Анкаре. Учреждение высочайших стандартов. Принцип тот же, просто доза другая. Хватает, чтобы немного их усыпить, но не хватает, чтобы навсегда! Я уже много раз проводил эти операции и пока что ни разу никого не потерял!

Я без понятия, прикалывается этот пиздюк или нет, но, походу, он в курсах за то, что, нахуй, делает. Ну, на вид Спад просто кемарит и на жмура не похожий. Майки загрузил ноут, видео уже на экране, и мы быстро просматриваем его на ускоренной перемотке.

– Надеюсь, это о чем-то говорит ебаному студенту-медику? – рявкаю на Юэна.

– Но мне нужно досмотреть до конца, мне нужно время…

– Нету у нас, блядь, времени. Видео будет крутиться, а ты – оперировать. – И я ставлю ноут на белый, как молочная бутылка, и плоский, как блин, грудак Спада, с радостью закрывая несуразно-алые соски, напоминающие накожные болячки. – Будешь обучаться по ходу дела.

Юэн обреченно качает головой, а мы с Майки раскладываем оборудование и инструменты согласно его спецификациям: скальпели, зажимы и тампоны.

Киваю очкующему подиатру, и он начинает отдирать вонючие бинты, обнажая воспаленную сочащуюся рану. Я уже тоже по серьезке бздю, и внутри поднимается напряжение, острое, как те скальпеля. Мне почти хочется крикнуть «стоп», но на данном этапе возврата больше нет. Отвезти его на больничку не варик. Саймов герыч нам не отдадут и отправят нас на нары. Ну и потом есть еще другой вопрос, реальная причина, почему мы здесь…

Когда Юэн снимает швы, я вдруг врубаюсь, что ебаный ноут сдыхает. Мигает индикатор зарядки.

– Блядь… Майки, дай мине ебаный сетевой шнур, – рявкаю. – У нас Яков Стюарт[52] почти кончился.

Майки кивает, лезет в кожаную сумку. Потом поднимает глаза на меня.

«Тока, блядь, не это».

– Что?.. – говорю хрипло. – Не говори мине, блядь!

– Ты скал взять ноут! Ты ничё за ебаную зарядку или провод не скал.

– В бога ж душу мать!

– Я не могу! – умоляет Юэн тем девчачьим голосом, который меня так бесит.

– Классная команда из нас получится! – с восторгом подбадривает Юсеф.

– Дайте мне позвонить Рентону, – ору я. – Он здесь! Фест в двадцати минутах отсюда. У Рентона всегда с собой «мак».

21

Рентон – Зарядка

Я пиздец стрессанул, пока тащил сюда вертаки, и сейчас контролирую очень немецкого, по счастью, технаря, который грамотно подсоединяет их к микшеру и усилку, а теперь еще и Карл в самоволку скипнул. Оборачиваюсь, а прямо перед моим, блядь, таблом – Клаус.

– Где твой диджей?

– Сейчас придет, – говорю ему, проверяя свой телефон.

Какой же тока пиздюк. Пытаюсь набрать ему, потом отправляю эсэмэску:

«Пиздуй сюда сейчас же пожалуйста братан».

Клаус откидывает длинную челку с глаз, демонстрируя мне, что закатывает их в раздражении, и уходит. Напротив – Конрад, на роже широкая лыба, а рядом – Йенсен, прилетевший рейсом позже.

– Наверно, у него чердак потек. Принял кокаина, алкоголя и сбежал. Вспомнил про жену, которую сейчас трахает другой мужчина, – злорадно говорит Конрад, а Йенсен ехидно хихикает. – Ему конец. Допрыгался.

Не хватало мне только этой срани от жирного пиздюка, и тут вдруг – ААААААА…

…Не хватало мине тока, чёбы Больной позвонил! Надо было проигнорить, но я почему-то принимаю блядский звонок. Причина в том, что пиздюк не успокоится, пока я не отвечу или его не заблокирую.

– Марк, долгая история, но я в Берлине. Со Спадом и Майки Форрестером.

– Спад? Форрестер? В Берлине? Какого хуя? – Резко выдыхаю. – Ладно, мой ответ – угу. Можно вас включить в список гостей. Оставлю проходки для вас троих на самовывозе, – говорю четко и отрывисто. Мне это сейчас не в тему.

– Я не за этим, но если все пройдет нормально, то будет в кайф. Прямо сейчас мне надо, чёбы ты привез провод со своего ноута – кабель, с твоего «мака», да?

– Чё?

– У тебя ж «мак»?

– Угу, «мак», но…

– Мне надо, чёбы ты привез его по адресу, который я скину тебе эсэмэской. Мне надо, чёбы ты привез его прямо щас, Марк, – подчеркивает он и добавляет: – От этого в буквальном смысле зависит жизнь Спада.

– Чё? Спад? А чё за хуйня со…

– Братан, слушай. Мне нужно, чтобы ты это сделал, и мне нужно, чтобы ты сделал это сейчас. Я не херней страдаю…

Судя по его тону, я в курсах, чё это так. В какую хуйню они вляпались? Падает эсэмэска с адресом. Исходя из моего элементарного знания Берлина, это довольно близко.

– Ладно, уже иду.

Хватаю «мак» и говорю Клаусу, что мне нужен водила: я знаю, где Карл. Он неохотно кивает на большого мускулистого чувака типа вышибалы, который называет себя Дитером, и мы идем на парковку, где садимся в минивэн и направляемся по указанному адресу. Пересекаем реку и едем по лабиринту глухих улочек, примыкающих к огромной зоне железнодорожных и запасных путей, в сторону Зоопарка.

Минут через двадцать Дитер тормозит у старого, темного четырехэтажного промышленного здания в безлюдном квартале заброшенных и самовольно занятых строений. Вылезаем с машины, и почти синхронно с нами из-за дома робко выглядывает неяркое солнце. Тишина жутковатая. Обстановочка непральная, но становится еще стремнее, када я звоню по раздолбанному домофону, а потом, оставив водилу, захожу внутрь и чешу по неосвещенному, провонявшему плесенью, усеянному битым стеклом коридору. В конце вижу какое-то привидение, и по спине пробегает мороз, но это просто Больной в стерильном больничном халате и маске. Мине теперь еще любопытней, чё за хуйня тут творится.

– Быстро, – говорит он, показывая на скрипучий старый грузовой лифт.

– Чё за нах?

Он объясняет, но гонит такую пургу, чё у миня в бошке не укладывается. Стараюся от ниво не отставать, а он несется по коридору и распахивает стальную дверь. Захожу за ним внутрь. Чувак с шотландским акцентом, я за ниво не в курсах, всучивает мине халат и маску:

– Надевай.

Я слушаюсь, заглядываю через иво плечо и глазам своим не можу поверить. На койке лежит мужик без сознания, в халате, с ноутом на грудаке. «В животе у него дырка, и ее придерживают хирургические зажимы». Он подсоединен к капельнице, и все это похоже на самопальную операционную.

«Ё-мое, это ж Спад Мёрфи…»

Майки Форрестер тож вырядился, как еще один безобразно жирный пацик и шотландский чувак, которого я никада раньше не видел.

– Рентс, – кивает Майки.

– Провод давай… ноут щас сдохнет нахуй, – гавкает Больной.

Передаю ему кабель, Больной иво вставляет и прокручивает видео с интернета. Не могу поверить. Спада Мёрфи оперируют Больной и Майки Форрестер!

– КАКОГО ХУЯ! – ору. – Чё это? Чё за хуйню вы тут затеяли?

– Должен сам, у этого пиздюка руки, нахуй, трясутся, – буркает Больной, кивая на чувака с шотландским акцентом. – Микки Рурк[53], в жопе шнурк. Оставайсь или вали, Марк, но тока заткни ебало: мине сосредоточиться надо. Так?

– Так, – доносится с какого-то темного дна моей души.

– Я подиатр, – протяжно и жалобно блеет парень, придерживая зажим, и Больной прав: руки у пиздюка трясутся.

– Возьми у ниво зажим, а я разрез сделаю, – говорит Больной Майки, который курит сигу.

Майки смотрит на него и протягивает ему пыхово. Жирдяй следит за маской на лице Спада. Я кабута очутился в кошмаре, и добрых пять сердечных сокращений мине кажется, чё я еще на блядском сейшене, угашенный чем-то галлюциногенным, или кемарю у себя в номере и вижу сон. Больной кивает Майки, забирает сигарету у него со рта и затягивается:

– Отожгем на ебаной дискотеке!

– Осторожно, – говорит иму тот чувак-подиатр, – пепел в рану сыпется!

– БЛЯДЬ! – рявкает Больной. – Майки, убери нах это говно, промокни суку тампоном! – Он роняет файку и топчет ее каблуком. – Легонько… – говорит он, наблюдая за тем, как Форрестер шурует у Спада внутри, – это ж всего-навсего пепел. «Мальборо», легкие, – добавляет он. – Так, у тебя стоит там зажим, Юэн? Тебе видно, где он? Там же, где на видосе?

– Я… думаю, да, – заикается этот чел Юэн.

– Ты должен, нахуй, знать! Ты ж на врача учился! Ебаную хирургию изучал! – Глаза Больного над маской загораются. – Он на том же месте, как на видео?

– Да!

– Понял. Буду резать… щас… да?

– Хазэ, я…

– Я грю: да! Или мы проторчим тут весь день, или я, нахуй, режу! Это то место? Похоже, как на видео! Это то, блядь, место, Юэн?

– Ладно! Да! – визжит Юэн.

– Погнали!

Я отворачиваюсь, очко сжимается, потом поворачиваюсь обратно, а Больной чикает и сам удерживает это говно зажимом. Судя по тому, что кровь не хлещет фонтаном, остается предположить, что все, нахуй, получилось.

– Да! Пиздец красава! – орет Больной. – А теперь достаем это говно. Майки, подгони эту блядскую коропку…

Форрестер подкатывает к операционной койке тележку. На ней стоит что-то типа миниатюрного холодильника. Длинными хирургическими щипцами Больной достает какую-то склизкую фигню у Спада из живота… ё-мое, похоже на сцену с блядского фантастического фильма за вторжение пришельцев: окровавленная фигня, када он опускает ее в высокотехнологичную коробку, извивается. Из нутра у миня поднимается блевота, но я загоняю ее в раздраженные кишки обратно. Ноги слабеют и трясутся, и я хватаюся за спинку стула для опоры.

Майки герметично закрывает коробку, замечая, чё я смарю на нее:

– По последнему слову техники, Марк. Система забора органов «Лайфпорт». Думал, чё это просто ледник, типа чёбы бухло остужать, а хренушки, тут все наворочено. Не захочешь в курсах быть, скока связей поднять пришлось, чёбы эту красотень заполучить!

– Чё это такое… вся эта ебаная антиутопическая научная фантастика? Чё вы у ниво вырезали? ЧЁ ЗА ХУЙНЯ ТВОРИТСЯ?!

Больной вскидывает кулаки, пока этот чел Юэн занимается Спадом.

– Я СПАС, НАХУЙ, ПОЛОЖЕНИЕ, ВСЕ КАК ВСЕГДА! – орет он, а потом тычет в Юэна: – Нитки! Зашивай пиздюка! Быстро!

– Уже! – цедит Юэн. Потом поворачивается ко мне, и его глаза над маской наполнены эмоциональной травмой. – Я попал в этот дурдом, когда просто вышел выпить на Рождество. Он подсыпал мне экстази…

– Экстази?! Какого ху…

– Ну конечно! Почему бы не обвинить Саймона? – обрывает Больной, но его прет, будто он забил решающий гол в финале Кубка. – Расхожая тема в наших краях! Я единственный пиздюк, которому хватило, нахуй, мужества разрулить этот ебаный дурдом! И разве я иво не разрулил? Хирург Сай! – И он затягивает песню Мадонны, тыча в себя пальцем: – Как хиру-ург… резал в первый свой ра-аз[54]…

У меня бошка кругом. Звонят и приходят эсэмэски от Клауса, Конрада… а теперь и от Карла, но мине поебать. Мы сидим и наблюдаем, как этот пацик Юэн зашивает большой разрез на животе Спада, который лежит в отключке, белее белого, уже похожий на труп.

– Что в коробке? Чё вы с него вырезали?

– Почка, – говорит Больной. – На ней там была Эмилия Кларк[55].

– Ну так вы ж, пиздюки, в этом специалисты, в экстренных операциях. Я в том смысле, что на больничку, блядь, обращаться не пробовали? Нахуй, – вскидываю руки, – не хочу быть в курсах!

– Это для благого дела, землячок, – говорит Больной.

– Благого для Спада, да?

Походу, Больной мгновенно сникает и смотрит на меня конфузливо:

– Хочешь – верь, хочешь – нет. И это только показывает, в какой ебаный дурдом мы вляпались. Но у нас, – он стучит по приспособе в виде белой коробки, – наконец-то есть билет на выход.

Форрестер и похожий на турка чувак шарят в холодильнике из нержавейки. Я думал, какие-то медпринадлежности ищут, но они возвращаются с бутылками немецкого пива. Майки открывает их и раздает. Когда беру свою, руки трясутся.

– Снежок есть? – спрашивает миня Больной.

– Ну, угу…

– Так насыпай, нахуй.

Щас я уже не вижу никакого повода, чёбы не обдолбаться и не остаться обдолбанным навсегда.

– Кто будет?

Форрестер кивает. Турецкий парень Юсеф тоже – нас наконец-то знакомят. Пацик Юэн отворачивается, и я насыпаю четыре дороги на столе с нержавейки.

– Будь у меня образование, я мог бы стать хирургом, типа того, – задвигает Больной. – Но, говорят, все хирурги хладнокровные и корыстные. Видать, многовато во мне итальянской крови, слишком уж горяч.

Они рассказывают мине, чё произошло, и я не можу в это поверить. Какого хуя Больной и этот чел Юэн, по словам Саймона, врач и муж его сестры Карлотты, связались с каким-то бандюком по имени Сайм?

– И какого хуя вы собираетесь делать с почкой Спада? – задаю вслух последний вопрос.

– Он должный ее Сайму, – говорит Майки.

– Он жертвует почку… за бабки? Этому парню Сайму?

– Типа. Он запорол одну Саймову. Вопще-то, не Саймову, но Сайм за нее оплатил, – объясняет Майки.

– В бога душу мать, вы, чуваки, в натуре ебанулись на всю бошку!

Больной мрачно смотрит на меня:

– Как на грех, мы пока еще не скали Спаду…

И тут я слышу хриплый голос с дребезжащей койки у нас за спиной:

– Чё там мине не скали?

22

Послеоперационный блюз

Минивэн петляет, застревает и продирается по запруженным улицам Берлина в час пик. Марк Рентон сидит спереди рядом с водителем Дитером и тихо говорит по телефону. Спад Мёрфи, которого пришлось нести до машины, сидит сзади и почти не отдупляется. Поддерживаемый по бокам своей медицинской бригадой в лице Юсефа и Юэна, он отчаянно пытается осмыслить новый поворот в лютой хронике последних нескольких дней. Делает из всей этой жести вывод о собственной жизни вообще. Пытается вспомнить поворотный пункт – момент, когда все пошло хреново. Смотрит на Рентона, с седеющим рыжевато-бурым пушком на голове, и думает о тех деньгах, что друг отдал ему много лет назад. После этого Спад снова встал на путь наркоши, с которого потом уже редко сходил.