Кирилл Пржевальскому обрадовался, поздравил с получением генеральского звания – местные мужики уже знали… Потом стал хвастаться дочерью:



– Пусть растет, всем будет доля! И я рад, что девочка. Будет сестра Анютке! А когда Анюта замуж выйдет, Марфа станет матери помогать.



За чаем Николай Михайлович сказал:



– Помните, Кирилл Григорьевич, мы договаривались о скрипке, что вы мне сделаете?



– Да! – обрадовался Кирилл. – Скрипка готова! Осталось только футляр сделать.



– Я хочу вам заплатить за скрипку, а отдадите потом, когда футляр сделаете; пусть она пока побудет у вас. – Он протянул Кириллу сто рублей.



Кирилл отшатнулся:



– Николай Михайлович, да вы ведь не видите, что даете! Это же сто рублей!



– Я знаю. Это стоимость вашей скрипки.



– Господь с вами! Со своего человека взять такую сумму! Ни за что! Я по двадцать пять рублей скрипки делаю, а вам как своему и подарил бы. Ну, ладно, двадцать пять рублей возьму – когда футляр готов будет.



Пржевальский, расстроенный, спрятал деньги обратно. За чаем он был все время рассеянным, казалось, что думал о своем. Засиделся поздно, и Кирилл предложил ему заночевать на сеновале. Пошел стелить. Когда Кирилл вышел, Николай Михайлович спросил:



– Ксения, научи, как мне поговорить с Кириллом?! Я должен с ним поговорить. Мне кажется, он разумный человек, он все поймет… Я же должен как-то помогать дочери.



Ксения страшно испугалась, побледнела. Она бы и в ноги ему кинулась, если б не боялась, что Кирилл войдет.



– Что вы! Вы меня погубите! Кирилл Марфу, слава богу, своей считает! Я не знаю, что он знает, чего нет… Может, ничего не знает! А может, и догадывается… Кирилл – человек скрытный, себе на уме. Большой любви между нами никогда не было. Я ни когда замуж шла, ни позже от него свои чувства не скрывала. И его такие отношения устраивали. Жизнь трудная, хорошо, что с уважением друг к другу относимся, с пониманием, но это все. Когда Марфа родилась, гости были на крестинах, его поздравляли, он был рад… Если вы ему все расскажете, согласится ли он скрыть мой позор?! Это ж вся деревня будет говорить! А у нас и другие дети… Мне тогда только в омут броситься!



Объяснение получилось, вопреки намерениям Пржевальского, душераздирающее. Он говорил, что во всем виноват и сделает, как она хочет, что совестно ему перед Кириллом и очень тяжело.



– Перед Кириллом я буду сама отвечать, – сказала Ксения. – Как и перед Богом. А пока пусть будет так, как есть.


Глава 16. Незваные гости

К двери подошли – шаги были тяжелые, и это был не один человек. Некоторое время они возились, сбивая замок, громко переговариваясь.

– Этим камнем не собьешь, мелкий слишком! Слышишь, Гусь, что говорю? Побольше найди!

В ответ слышались пыхтенье и глухие удары.

– В прошлом годе никакого замка не было! Это ж какой гад повесил?!

– А может, поплыли назад? Может, сегодня и подожжем? Чего ждать? Они уже, скорее всего, задрыхли.

– Не, сегодня никак нельзя. Там полиция весь день крутилась. Да еще волонтеры – из-за мальчишки этого, что пропал. Теперь надо ждать, пока успокоятся. Или найдут. Хотя это вряд ли. Главное, выкуп за мальчишку не просят. Кокнули небось или на продажу. Не вовремя так все.

Коля сидел тихо, дяди Жоры тоже не было слышно, и лучину он сразу погасил, как к двери с той стороны приблизились. Кто это там пришел? Коле стало очень страшно. Может, это они про него говорят? Сквозь щели временами пробивался свет фонарика. Дядя Жора, когда луч на него попал, подмигнул Коле. Все равно страшно.

Что-то грохнуло с той стороны двери, и она распахнулась. Вошли двое дядек, их лиц не видно было, потому что они фонарик направили перед собой – он высветил дядю Жору и Колю. Мальчик даже рукой заслонился от света, поэтому не видел, что делается.

Кажется, дядьки удивились. Некоторое время они смотрели молча. А потом один из дядек присвистнул да как заорет:

– Искусствовед! Жора! Товарищ дней моих суровых! Это ж ты! Какими судьбами?!! Тебе ж еще осталось два года… Или… амнистировал себя?..

Тут и дядя Жора заорал:

– Сучок! Вот так встреча! Не, не сам! Все чисто! А у тебя пожрать есть? А то мы тут два дня не емши.

– И пожрать, и выпить! Все есть! Доставай бациллы, Гусь! Все доставай! Это ж Искусствовед, дружбан мой, в Вадино вместе отбывали!

В пещере теперь было светло. Сучок водрузил посреди служившего столом ящика мощный фонарь. Тот, кого называли Гусь, мигом забрал два ящика из Колиного угла (с одного Колю столкнул), еще два притащил с другой стороны пещеры и стал выкладывать из рюкзака продовольствие.

Необыкновенно прекрасный запах наполнил помещение. Пахло колбасой, салом, огурцами, укропом. Вынули и бутылки. Стеклянные с водкой и пластиковые с водой. Коля чуть сознание не потерял от голода. Он теперь тихо стоял в углу и по-прежнему очень боялся. И есть очень хотел. И пить.

– Коля! – позвал дядя Жора. – Иди поешь. Уступи ему место, Гусь!

Он отрезал хлеба, положил на него большой кусок колбасы, огурец вдоль разрезал и тоже сверху положил. И протянул ребенку. Потом из пластиковой бутылки налил воды в бумажный стакан, предварительно понюхав.

– Вода! – провозгласил он удовлетворенно. – Садись, Коля! Не спеши только! По маленькому кусочку откусывай и жуй хорошо. Сразу нельзя много. Одного бутера для начала хватит. А когда поешь, может, и не надо тебе с нами сидеть – мы тут водку пить будем. А ты, Коля, колбаски поешь, водичкой запей и спать иди. Гусь, ты почему его ящики забрал?! Тебе лень из другого угла принести? А ну, верни, как было!

Гусь выжидающе посмотрел на Сучка, тот кивнул. Потом, внимательно оглядев Колю, повернулся к дяде Жоре:

– Так это, значит, ты парня, что в поселке ищут… увел? А чего ж выкуп не требуешь? Не было слышно про выкуп…

– А это тебя не касается, Сучок! Много будешь знать, скоро состаришься. Я в твои дела не лезу, и ты в мои не лезь. Иди, Коля, на свои ящики – вон, Гусь поставил уже, поешь там и спать ложись.

Сучок спрашивать перестал, начал водку в стаканы наливать. Гусю кивнул, чтоб тоже садился. В три стакана разлил доверху. А Коля взял свой стакан с водой и бутерброд и ушел в уголок, куда ящики его вернули.

Он старался жевать потихоньку, не проглотить такой вкусный бутерброд одним махом – мама на днях читала им с Петей книжку о ленинградских детях-блокадниках: если много сразу съешь после голода, то можно умереть. Дядя Жора правильно напомнил. Одного стакана воды ему показалось мало, однако просить еще он постеснялся. После еды и впрямь спать захотелось. Коля постелил на ящики дяди-Жорин свитер, прилег. Сон, однако, пришел не сразу, и некоторое время мальчик слышал разговор взрослых. Там горел установленный на ящик мощный фонарь, там ели и пили.

– Слышь, Жора, дело хочу предложить: тут один бобер хорошие бабки обещал заплатить за поджог… Мы б сделали еще вчера, но полиция крутится в этой деревне как раз из-за пацана твоего… пережидаем вот день-два. Хочешь с нами?

– Это Боровики, что ли? – спросил дядя Жора и резко вскинул бровь, отчего лицо его стало напряженным. – Так ведь их уже пожгли. Что там еще жечь?! Там, имей в виду, те два дома, что остались, музейную ценность представляют. Это я тебе как искусствовед говорю. За них по головке не погладят. Это тебе не просто так – деревенскую избу поджечь.

Сучок с утрированным удивлением расширил глаза, будто не понимая, а потом от души рассмеялся, и Гусь подхватил. Смех у Гуся был тонкий, визгливый.

– Ты что, Жора, ссышь, что ли? – отсмеявшись, прокомментировал старший. – Не похоже на тебя. Раньше-то и смелей был, и умней. Ты нам и не нужен вовсе – неужто не понимаешь? Это я как зэк зэку помочь хотел – дело выгодное предложить. Учитывая твое положение. А ты бы насчет парня твоего… – он кивнул на спящего Колю, – взял в долю. Мы б с Гусем помогли выкуп с предков его выцарапать. Мы ж местные, все знаем, ты без нас не обойдешься. Вижу уже: ты парня выкрал, а с какой стороны подступиться, не понял еще. Могу сразу сказать, например, что у предков его бабла, может, и немного, однако, кроме дома в Пржевальском, есть хата в Смоленске, и неплохая. Так что три лимона запрашивать смело можно, они смоленскую хату продадут ради мальца, не сомневайся. Делить бабки после будем. А как подойти, чтоб не попасться, – это я знаю. Давай твою бадью – еще налью! Гусь, придвигай свою, что сидишь, как неродной?

Коля понял в разговоре взрослых не все, ему было страшно, но не очень: длительное предшествующее напряжение и полученная наконец еда сделали свое дело, чувства притупились, и вскоре мальчик заснул.

Глава 17. Петровское


Пржевальский уже третий месяц жил у себя в Слободе. Хоть был он теперь генерал, привычки не переменились. Первые месяцы возвращения домой у него всегда были счастливыми. Адреналин путешествия еще не выветрился из организма, оседлая жизнь не успела надоесть. Он наслаждался передышкой и отдыхом. Генерал и здесь не был ленив. Сейчас основной его работой было описание путешествия. Как обычно, он подробно описывал только что совершенное путешествие для книги – вспоминал недавно пройденный путь, переживал заново, осмысливал происходившее с ним и его друзьями… Кроме того, большое удовольствие доставляла охота. Он ходил на нее теперь не каждый день, однако часто, иногда с Пыльцовым, иногда с Кириллом и другими мужиками. С Мельниковыми отношения вошли почти в прежнее русло. Некоторую неловкость генерал все же испытывал, особенно с Кириллом. С Ксенией встречались, хотя и реже, чем раньше. Он по-прежнему чувствовал успокаивающий и ровный пламень ее любви, но уже не было прежней радости от этого направленного на него чувства, он к нему привык и почти перестал замечать.



Как-то с Пыльцовым охотились в окрестностях Петровского и вспомнили про петербургский вист с местным помещиком.



– Симпатичный старик, мне показалось, – заметил Пржевалаьский. – Ты у него бывал?



– Да. Не то чтобы часто, но пару раз с Александрой заезжали. Он ведь и званые вечера устраивает – все ж дочь на выданье. Ей скоро тридцать, тут станешь устраивать.



– Это младшая, наверно? Та, что шатенка? Я их обеих как-то плохо запомнил.



– Да. Блондинка – это старшая, Надежда, она с мужем в Петербурге живет. Петровский в этом году и Марию в Петербург вывозил на зиму. Теперь, конечно, вернулись уже. Может, зайдем?



Пржевальский поколебался.



– Ну, давай зайдем… ненадолго. Все равно уже рядом, а я им обещал, что зайду. Не люблю я обманывать.



Они свернули к помещичьему дому. Тот дом был довольно большой, деревянный. Одноэтажный, обшитый выкрашенным в голубую краску тесом. Производил он, в общем, неплохое впечатление. Крыльцо было высокое, с козырьком, с четырьмя колоннами.



В сенях их встретил лакей. Дверь в комнаты была распахнута. Оттуда слышалась негромкая музыка – кто-то, по-видимому, Мария Тимофеевна, играл на фортепьяно. Хозяин сам вышел их встречать. Только лакей ушел докладывать, а уж навстречу хозяин выходит. В шлафроке, руки раскинул в приветствии, извиняется, что не при параде – не ждали дорогих гостей. Посидели в гостиной. Вспомнили Петербург, бал, вист, поговорили об охоте. Вышедшая к гостям Мария Тимофеевна предложила чаю, и беседа продолжилась в столовой. Мария Тимофеевна была, как и прошлый раз, гладко причесана, в желто-коричневом скромном платье. Кого-то она напоминала…



Он был благодарен, что его не кинулись сразу расспрашивать о пустыне и о путешествии вообще. Его всегда спрашивали об этом. Иногда он отвечал с удовольствием, но все же от бесконечных рассказов острота и привлекательность темы притупились. На этот раз хозяева завели речь о современной литературе.



– Маша сейчас увлеклась Чеховым, – сказал Тимофей Иванович. – Да и я, старик, потянулся за молодежью. Интересный писатель – мне кажется, он правдиво описывает нашу провинциальную жизнь. Вы не читали его прошлогодний сборник «В сумерки»? Говорят, он представлен на премию Академии наук.



Пыльцов разговор поддержал, хотя и несколько вяло.



– Я слышал об этом, – сказал он. – Книжку еще не прочитал, к сожалению. Говорят, он сменил манеру, стал писать серьезнее. А по мне, и юмористические его рассказы хороши. В нашей жизни действительно много смешного, а он остер.



Пржевальский помалкивал. Какие-то небольшие рассказы Чехова он припоминал, – читал, конечно, – но это было еще до последнего путешествия, то есть три-четыре года назад. В его представлении это был писатель остроумный, наблюдательный, однако несерьезный, для легкого чтения. Прочитал – и забыл. Последних произведений он не знал. Но отмолчаться, конечно, не удалось.



– А вы, Николай Михайлович, читали «Степь»? – обратилась к Пржевальскому Мария. До этого она разливала чай, выполняла обязанности хозяйки и говорила мало, ограничиваясь короткими вежливыми репликами. – В «Северном вестнике» недавно опубликовали. Мне кажется, такое тонкое понимание природы не могло оставить вас равнодушным…



Смотрела она просто и прямо, но и немного застенчиво. Интерес ее был неподдельным – это почувствовал Пржевальский. Он улыбнулся и ответил правду:



– Не читал! Не читал, Мария Тимофеевна. Полгода не прошло, как вернулся из Средней Азии, – столько нового вокруг, не привык пока. Мне, как и Михаилу Александровичу, короткие да смешные рассказы нравятся! Отвлечься, отдохнуть… Я сейчас только-только от пустыни отходить начинаю, – со временем, может, буду готов и про «Степь» прочитать. Охотничьи рассказы Тургенева мне нравятся. Тоже про природу.



Девушка задумалась.



– Нет, это не про охоту совсем. Другое. Но тоже природа и люди… Мне кажется, Чехов не хуже Тургенева людей понимает. И, пожалуй, даже более пессимистичен.



Посидели дольше, чем собирались; уходили уже к вечеру.



– Заходите к нам, мы же соседи! – радушно приглашал хозяин. – У нас по средам почти всегда кто-то бывает. Все соседи восхищены вашими путешествиями, счастливы, что вы здесь поселились, и мечтают с вами познакомиться. Приходите к обеду – надо ж вам от пустыни отвыкать! Приходите и вы, Михаил Александрович, с супругой! Кланяйтесь Александре Ивановне! Давненько и она у нас не была. Мы вам всегда рады.



Так любезно прощались они, и, хотя все были друг другом довольны, никто не ожидал, что знакомство окажется столь серьезным, оставит след в судьбе по крайней мере двоих из присутствующих.


Глава 18. Разговоры под окном

– Что-то лежало в этом тайнике… Гопник этот тайник обнаружил, когда печку старую разбирал, а в нем нашел ценность какую-то. И решил присвоить. А хозяйка вошла и увидела. Фикус тот ни при чем, не в фикусе дело. Хозяйка его, скорее всего, сама из кадки вынула: пересадить хотела. Да на беду свою вышла в кухню и увидела, что он вещь ценную прячет, только что ее из тайника вынул… – так рассуждал старый милиционер Потапов, пока лейтенант полиции Виктор Козлов вновь опечатывал дверь дома убитой учительницы. Сержант Толик топтался рядом. «Ишь ты… Старый конь борозды не испортит… – уважительно думал он. – Ишь, Петрович въедливый какой! Докопался! Теперь бы еще скрутить этого Искусствоведа, и премия обеспечена! Светка за шубу все просит… Будет ей шуба!».

– Пойдемте у Дондуковых еще о печнике поспрашиваем – лишним не будет, – говорил между тем «въедливый» Потапов. – Вон, старик с розами все ковыряется…

– Здрасте! – Кузьмич все еще работал в палисаднике, он поднял голову от подвязываемого куста: розы в окно лезли, потребовалось подвязать. – Что ж опять к нам? Или забыли что?

– Здравствуй, дядя Гриша. Не забыли, а, наоборот, новые факты вскрылись, затем и приехали, – солидно и с достоинством ответил Виктор. – И с тобой поговорить хотим. Печник тот, дядя Гриша, непростым оказался. За убийство уж восемь лет отсидел. И еще захотел, видно. Очень опасный преступник. Ввиду вновь открывшихся фактов ты, может, вспомнишь поподробнее, что об этом печнике знаешь?

– Дык ведь… печник и печник… Я не особо много с ним общался. Чего мне общаться? Он ставит себе печку Ивановне, а я своими делами занимаюсь, по хозяйству…

Из открытого окна высунулась Ульяна Васильевна.

– Витя, дед не понимает, ему все хороши. Добрый слишком. А печник тот был очень подозрительным. И даже имя то одно назовет, то другое – это уж точно вор! Это первая примета! Кому Игорь скажет, а кому Жора! Вот кто он после этого, если не вор?! Это ж разные имена! Жорой Георгия можно звать, но не Игоря. А Игорь – это Гарик. Я и Ивановне говорила: «Куда ты спешишь переделывать печку?» Еще и эта хорошая была, даже пироги Ивановна в ней пекла! А она: «Нет, старая больно печка, при царе Горохе строили, пожара боюсь». Тут и без печки пожгут – вон что делается! – сделав энергичный кивок в сторону обширного пожарища, Дондукова хотела отойти от окна.

– Подождите, Ульяна Васильевна, – остановил ее Потапов. – Поговорите с нами еще. Это любопытно, что разные имена называл, это мы запишем. А вот почему ж учительница так спешила печку обновлять, если еще хорошая? Печка эта вообще нам очень интересна. Когда ж она сделана была? Наверно, после войны сразу? Тут же, кажется, все погорело в войну?

– Не все! Не все тут погорело. Дед, расскажи людям! Это ж в дедовом доме мы живем. От отца ему достался. Он тут про все дома в окрестности знает.

Все опять повернулись к Григорию Кузьмичу.

– Ну, про дом могу, конечно, рассказать. Я всю жизнь в этом доме прожил, и отец мой, и дед здесь жили.

– Этот дом управляющий Пржевальского строил, я слышал… – вставил Козлов.

– Да, – согласился старик. – Но семья управляющего, то есть сына его, в двадцатые еще годы, вскоре после революции, переехала куда-то, и дом не пожалели, продавали. А дед мой, не будь дурак, купил. Дед безземельный был, жил в Маклакове в хибаре. Но не дурак. Хороший дом купил у управляющего, все честь по чести, документ есть. С тех пор тут и живем. А в войну тут бои шли, но нашу деревню почти не задело, слава богу. Правда, отец не вернулся, как многие. Я мальчонка был, а отец воевал, не вернулся. Мамка моя одна нас поднимала, троих. Брат с сестрой уехали, брат у меня начальником стал в Смоленске, на автобазе, а сестра в Демидов замуж вышла. Брат…

– Дядя Гриша, брата твоего мы знаем и, что начальник он в Смоленске, помним. Ты про дома расскажи. Ну, вот твой дом – хороший, конечно, правильно твой дедушка его купил, и не задорого, скорее всего. А у соседей, у Натальи Ивановны что за дом? – перебил Виктор. – Я сколько помню, она всегда в нем жила. От отца тоже дом?

– Так и у Натальи Ивановны такой же старый, как мой! Только, конечно, историческая ценность моего больше: управляющего Пржевальского дом. А ее дом родовой, причем и строил ее прадед. Тоже давно, задолго до революции. Он был крестьянин зажиточный, мельницу тут арендовал. Натальи Ивановны девичья фамилия Мельникова. Это уж потом она на Аникееву сменила, когда замуж вышла. Муж у нее, помните, наверно, лет двадцать уже как помер, дети в Смоленске.

– А печку-то, печку когда последний раз она ремонтировала? – напомнил Потапов.

– Ох, и не припомню когда… Раньше-то как строили? На века! Не то что счас… Этим домам нашим цены нет. Печку – и мы тоже так – подмажем когда-никогда сверху, а переделывать не переделываем… Зачем? Раньше-то мастера были! Печки-то, кажется, и у нас, у управляющего то есть, и у себя тот самый Мельников и делал. О нем рассказывали старики, еще после войны, помню, что мастер был большой. За что ни возьмется – все в руках горит. У Ивановны видели стол, шкаф? Ведь это прадеда ее работа сохранилась! Он и мебельный мастер был! Во как делали! Нынешним-то далеко!

– И чего Ивановна новую печку захотела? – пригорюнилась Ульяна Васильевна. Она так и стояла, почти до талии высунувшись из окна. Локтем правой она опиралась на подоконник, а подбородком, в свою очередь, на ладонь этой руки. Левая свободно лежала на подоконнике. Ветер шевелил тюлевую занавеску возле ее лица.

– А где ж она мастера этого нашла? – спросил Потапов.

– Да мастер и уговорил перекладывать! Какой он мастер? Сами ж говорите – сидел! У него и вид такой, не понравился мне он сразу.

– Но откуда он взялся-то? – уточнил нетерпеливый Виктор. – Не с улицы ж она печника взяла? Его ж, наверно, порекомендовал ей кто-то?

– Да сватья ее из Демидова! Он там, в Демидове, печки клал – понравился всем очень, хорошо кладет, говорят. Ну и Ивановна загорелась, тем более он ее печкой очень заинтересовался. Все хвалил, говорил: «Я такую же точно сделаю, не испорчу, вот увидите – очень она мне нравится!»

Полицейские переглянулись.

– Ну, это мы проверим, какой он печник, что он там в Демидове клал. Может, у него и сообщники есть? – сказал Витя.

Попрощавшись, полицейские с Потаповым сели в машину, а Дондуковы еще некоторое время обсуждали событие.

– Видишь, я ж тебе говорила, дундук старый, что подозрительный этот печник! А он бандит и есть! Только из тюрьмы вышел – и опять. Может, он и деревню поджег?

– Да кто ж его знал… Я с ним раз только и успел поговорить, и то недолго… Да не… А на что ему деревню поджигать?

И так, переговариваясь, они пошли в хату. Дунай, слушая эти разговоры, отчасти проникся печалями хозяев, хотя и не понял их сути. «Надо на всякий случай лучше сторожить», – подумал он и, проводив стариков до дверей, улегся возле крыльца.

Глава 19. Разговоры в гостиной


Лето шло, как обычно. Пржевальский писал книгу, охотился. Он нарадоваться не мог на новое свое имение в Слободе. Главное было, что Слобода окружена борами и болотами, от цивилизации далека. Местные жители жаловались ему, что в распутицу месяцами отрезаны от мира: ни газет, ни писем, железная дорога в восьмидесяти верстах… Все это его чрезвычайно устраивало, он именно такое место искал.



К его большой радости, в июне в гости к нему приехали Пантелеймон Телешов, по прозвищу Плешка, и Дондок Иримчинов, по прозвищу Дидон Мудрый, – казаки, с которыми он подружился в азиатских походах. Они составляли ему компанию для охоты. Ходил с ними иногда и Кирилл, и другие мужики. У Пыльцова опять обострились отношения с женой, сводной сестрой Пржевальского Александрой Ивановной, на охоту он теперь ходил реже. «Ну вот, и Миша с Шурочкой подтвердили мою правоту, – грустно думал Николай Михайлович. – Не бывает счастливых семей. Хотя оба они хорошие люди… Жалко их. Зачем женились?» Сам он в последнее время стал ощущать возраст: пополнел, тяжелее стало ходить… Да нет, это оттого, что в покое живет. Вот допишет книгу, опять пойдет в путешествие, там все болячки у него как рукой снимет. Старость его пугала: что он будет делать, если не сможет путешествовать? Старался, однако, об этом не думать – нет, еще не скоро она, еще он побегает.



Недели через три после первого посещения Петровского охотились с Пыльцовым опять недалеко от тех мест, и Пыльцов спросил, ходил ли он после того к старику.



– Нет, – отвечал генерал, – все было недосуг. Да и не любитель я светского времяпровождения. Хотя семейство приятное, мне оба симпатичны: и отец, и дочь.



У Пыльцова в семье как раз был период примирения, ему хотелось его закрепить. А что, если сходить с женой в гости? Они давно у Петровских были, ей тогда понравилось, что они провели вечер «как люди». И вообще одной из основных ее претензий было то, что он, кроме охоты, ничего не желает – гостей они не зовут, сами ни к кому не ходят, – поэтому и она с ним «почти одичала».



– А давай сходим в Петровское в среду? – предложил он. – Неудобно ведь: они нас так искренне приглашали…



Пржевальский усмехнулся: ход мыслей младшего друга ему был ясен. Ну что ж, чего не сделаешь ради родственников… Да и приятный человек Петровский, почему не уважить старика?..



Так получилось, что в следующую среду они оказались в Петровском. Пыльцовы приехали из своего Отрадного на бричке – от них подальше было. А Пржевальский пешком пришел – он любил ходить, да тут и недалеко.



Когда он пришел, в гостиной уже присутствовало небольшое общество. Кроме хозяев и Пыльцовых, был еще один незнакомый мужчина: лет тридцати пяти на вид, худой, но с немного обрюзгшим лицом и, кажется, франт. Он был очень тщательно одет и, по-видимому, по последней моде – так Пржевальскому показалось.



– Аркадий Владимирович Плескачевский, коллежский советник, – представил его хозяин. – До недавних пор служил в Смоленске, а нынешней весной вышел в отставку и теперь, к нашей радости, поселился в своем имении – надеемся, теперь будет нас чаще навещать.



Плескачевский приятно улыбнулся:



– Рад познакомиться с выдающимся ученым. Наслышан о вас. Мы близкие соседи – мое имение это Старые Дворы.



– Да это совсем рядом! – заулыбался и Пржевальский. – Мы с Михаилом Александровичем часто там – вокруг Боровиков и Старых Дворов – охотимся. А вы не охотник?



– Нет, не охотник совсем. Не имею к этому пристрастия. Служил, а теперь думаю хозяйством заняться. Долг помещика – развивать хозяйство.



В дальнейшем Пржевальский заметил, что Аркадий Владимирович нередко так выражался – штампами.



– Мы тут как раз про овсы говорили – не уродились нынче овсы, – пояснил Пыльцов. И зная, что хозяйство не интересует Пржевальского совсем, добавил: – Но Мария Тимофеевна обещала нам сегодня спеть! Я сказал, что вы придете. Мария Тимофеевна, пора выполнять обещание.



– Да, конечно, я не отказываюсь, хотя и не уверена, что Николаю Михайловичу пение интересно… – хозяйка немного смущалась: она и впрямь сомневалась, сможет ли пение занять такого важного гостя – известного ученого, путешественника.



– Конечно, интересно! – с приличествующей случаю живостью откликнулся Пржевальский (он тоже почувствовал неловкость). – Я уж и знаю о вас, что поете хорошо – от соседей слышал!



Девушка села за рояль.



– Для замечательного путешественника я спою романс Чайковского на слова Алексея Толстого «Благословляю вас, леса!».



Голос у нее оказался звучный и мягкий. Песня не совсем подходила к такому нежному женскому голосу, но это скрашивалось необыкновенной искренностью исполнения. Мария Тимофеевна отдавалась пению полностью.



Свежий летний воздух наполнял комнату через открытое окно, и голос был сродни воздуху. Он переносил в зеленую траву за окном, в бескрайнюю природу, дарил ни с чем не сравнимое счастье:





Благословляю я свободу


И голубые небеса!


И посох мой благословляю,


И эту бедную суму,


И степь от края и до края,


И солнца свет, и ночи тьму.





Пржевальский почти задохнулся от неожиданного счастья. Он испытывал его редко, и только во время путешествий. Он почувствовал себя в бесконечной Джунгарской степи. Горизонт простирался на много верст. Солнце под мелкими барашковыми облаками клонилось к горизонту, но пока не достигло его. Степь в этом мягком, но все еще ярком освещении переливалась всеми оттенками зеленого, рыжего, коричневого, шевелилась мелкими волнами под ветром. И там, ближе к краю горизонта, дикие лошади, изящные и неуклюжие одновременно, чутко прислушивались к далекому движению человека, чуяли за много верст, узнавали его…



Она окончила петь и уронила руки на колени. Присутствующие смотрели на певицу с восхищением.



– Это было прекрасно, дорогая Мари! – воскликнула Александра Ивановна. – Чудесный голос, и как глубоко вы умеете проникнуть в суть романса.



Пржевальский не сразу пришел в себя, однако сделал над собой усилие, подошел и поцеловал все еще сидящей возле рояля девушке руку. Приличия требовали слов, и он сделал то, чего от него ждали.



– Благодарю вас, – сказал он. – Пение было столь прекрасно, что я вообразил себя в степи. А лучше степи ничего не бывает.



– Чудесно, как всегда, чудесно поет Мария Тимофеевна! – поддержал и Плескачевский.



За обедом, вспомнив прошлый свой визит, Пржевальский заговорил о Чехове:



– Марья Тимофеевна, «Степь» я прочитал! Да, это совсем не похоже на «Записки охотника». Но – вы знаете – пожалуй, природу и людей Чехов понимает не хуже Тургенева. Не ожидал! Раньше он казался мне более легковесным.



– Да уж, насчет людей он совсем не обольщается! На мой взгляд, в последнее время он стал писать слишком пессимистично. Где былая легкость и занимательность, которую мы так ценили?! – усмехнулся Плескачевский.



– Правдиво, – возразил Пржевальский. – Я в том же журнале еще одно его новое произведение прочел – «Скучная история». Это о том, что любой человек одинок. И семья совершенно не тот инструмент, который поможет человеку с душою и сердцем преодолеть одиночество. Люди обретают единство только в общении с природой. Она одна дает смысл и сближает людей. Вот в «Степи» да, Чехов близок к пониманию этого.



– И все же, позвольте заметить, глубокоуважаемый Николай Михайлович, цивилизованное человечество ничего не придумало лучше семьи, – возразил Плескачевский. – Хотя у меня еще нет опыта семейной жизни, я верю, что душевное тепло человек обретает исключительно в семье.



– И в цивилизованное человечество я не верю, – усмехнулся Пржевальский. – В цивилизованном обществе гадостей делается не меньше, чем среди дикарей. Правда, в большинстве они делаются по-тихому, из-за угла. Воровства в пустынях гораздо менее, чем в городах Европы.



Пыльцовы только усмехались, слыша эти речи. Уж они со взглядами Николая Михайловича были хорошо знакомы. Хозяин и Плескачевский поддерживали разговор с другой позиции, осторожно возражая знаменитому гостю. Марья Тимофеевна молчала. Лишь один раз, когда путешественник, сев на своего любимого конька, договорился до того, что счастливая семья невозможна вообще, она, улыбнувшись, поправила:



– Изредка все же бывают исключения. Я один пример такой семьи знаю. Семья моих родителей…



– Родители всегда исключение! – с готовностью согласился спорщик. – Моя матушка тоже была необыкновенная, святая женщина. Отца я, к сожалению, не помню. Но ведь это редкий, исключительный случай.



До дома Пржевальского подвезли Пыльцовы – им было по дороге.



Плешка и Дондок поджидали его.



– Что, Николай Михайлович, хорошо погуляли? – спросил Плешка.



– Хорошо. – Пржевальский кивнул и задумался.



– Помнишь, Плешка, как в Джунгарии мы впервые диких лошадей увидели? Их всего восемь было, я посчитал. Они нас услышали издалека и помчались по степи… потом остановились, лягаться между собой начали. Потом опять что-то им почудилось – и поскакали… Хвост назад, шея вытянута, как у настоящей лошади, грива короткая дыбом… Смешные такие… Необыкновенные, конечно.



– Помню, а как же… – кивнул Плешка. – Вы еще нам стрелять запретили.



И разговор прекратился – Пржевальский ушел к себе.


Глава 20. Побег

Коля проснулся от щекочущего шепота в ухе. Дядя Жора стоял на коленях возле его ящиков и шептал прямо в ухо: «Надо нам уходить, Коля. Тихо только, очень тихо вставай и пойдем. Главное, чтоб не проснулись они».

Дверь в пещеру была приоткрыта для воздуха. Оттуда тянуло сырой свежестью и шел слабый звездный свет. При этом мягком освещении Коля разглядел в глубине пещеры спящие фигуры Сучка и Гуся – они лежали в том углу, где находился «стол» с пустыми бутылками и остатками еды. Тихий храп доносился оттуда.

Дядя Жора взял Колю за руку и повел к дверному проему. Мальчик почти механически шел за ним, делая осторожные шаги.

Снаружи было посветлее: видимо, скоро уже рассветет. Ощущалась прохлада, накрапывал мелкий дождик. Хорошо, что дядя Жора забрал с ящиков свитер, на котором Коля спал. Он опять надел его на ребенка. Свитер был большой и длинный, до пят, под ним стало тепло. Трава здесь была высокой, влажной, чувствовалась близость воды. Коля помнил, что сюда их привезли на лодке.

– Это и есть остров? – спросил он. Почему-то теперь он совсем не боялся дяди Жоры.

– Похоже, так. Я ж в отключке был, не помню, как везли. Ну, если остров, это нам только на руку. – Мужчина по-прежнему говорил тихо, но уже не шепотом. – Сейчас лодку их найдем и на ней уплывем.

– А они как же? – спросил Коля. – Они ж без лодки тогда останутся!

Дядя Жора взглянул на него с удивлением, усмехнулся.

– Они не пропадут, за них не боись! Скоро должен и упырь этот приехать, что нас сюда завез. Вернутся на его лодке. Хорошо б они его утопили заодно. Однако, думаю, споются, найдут общий язык. Не переживай за них, парень! Они в порядке.

Они свернули к воде, дядя Жора достал из мешка фонарик, начал светить под ноги.

– Осторожнее, смотри хорошо, куда ступаешь: здесь змеи могут быть. Иди лучше за мной, только аккуратно, след в след.

Коля кивнул. Что на озере много змей, он знал. Так они шли вдоль заросшего травой берега – аккуратно, след в след – минут двадцать.

– А вот и лодка! – воскликнул дядя Жора. Лодка стояла в воде, от нее шла по берегу длинная цепь. – Постой там на сухом пару минут, я сейчас.

Дядя Жора скинул сандалии, засучил брюки, пошлепал по воде и вытащил лодку на берег. Она была прикована к дереву цепью с замком. Дядя Жора, оглядевшись, поднял камень, немного повозился, постукивая камнем, возле дерева и бросил снятый замок на землю. Весла он нашел рядом, под кустами.

– Надо спешить – светает уже. – Мужчина погрузил в лодку весла, потом, легко подняв одной рукой, переместил туда Колю. – Иди, садись на корму. – И, оттолкнув лодку по воде, запрыгнул сам.

Вода была гладкой, темной с небольшими светлыми бурунчиками, с отсветами звезд. Луна светила узеньким серпом, тоже отражаясь в воде. Изредка всплескивала рыба. Дядя Жора греб сильно, быстро, вот и берег виден.

– Ты меня теперь домой отведешь? – спросил Коля. – Да?

Дядя Жора тяжело вздохнул.

– Да. Хорошо бы тебя отвести домой. Но до самого дома я не смогу. Тут у меня, понимаешь, тоже нехорошие обстоятельства. Да и дело есть важное, срочное. – Он нахмурился. – Я тебя в поселок приведу – например, к санаторию, а там уж ты дорогу домой найдешь. Большой уже. Ты ж найдешь дорогу от санатория, ходили там с мамой?

– От санатория я свой дом найду, – кивнул Коля. – Там недалеко. А какое у тебя срочное дело?

– Много будешь знать – скоро состаришься.

Лодка пришвартовалась к пологому бережку. Дядя Жора, выскочив на берег, протащил ее на сухое, помог Коле выбраться.

– О, да мы недалеко от Боровиков. Вон деревня Старые Дворы, а там и Боровики за ней, это почти рядом. А в поселок вон туда нам надо. Пойдем быстро, до поселка доведу.

Тропинка шла через лес, виляла между деревьями. Шли быстро, Коля старался не отставать.

– Молодец! – повернулся к нему дядя Жора. И в этот момент навстречу им вышла ведьма. Страшная тетка с распущенными седеющими волосами стала посреди тропинки, мешая пройти. Одета она была в какие-то отрепья, на голове лопух, привязанный веревкой. Вокруг шеи тоже лопух, булавкой заколот. И в руках она держала пук лопухов.

Дядя Жора не испугался.

– Пропусти, Валя, – сказал он. – Спешу – мальчонку надо отвести домой.

Но тетка все загораживала дорогу, она даже начала напевать странную песню и пританцовывать, не сходя с тропинки.



А я Валя с фестиваля
И одета в лопухах… —