Кэрролл пребывал в задумчивости.

– Я хочу понять… Если есть девочки, способные на такие вещи, в каком же мире мы живем, мистер Икс?

– В мире, который все больше походит на книгу, ваше преподобие.

– Я пока не знаю, могу ли я ей верить… Что будет с Кларой?

– Боюсь, по окончании игры фигуры будут снова отправлены в коробку, – очень сухо ответил мистер Икс. – Но как же вы, любитель словесных игр, позволили себя обмануть таким именем?

– Имя? Клара Драме? Драме… – Кэрролл недолго раздумывал, а потом выдохнул: – Ах вот оно что… Dream, «дрема»… Да, «Драме» – это «Сон».

– Надеюсь, что глупец, придумавший эту кличку, – не старый профессор, его умственные способности я ценю высоко.

Дойл уже давно и поспешно записывал их беседу. В этот момент он вмешался:

– Не могли бы вы говорить помедленнее? Все это так интересно! – И Дойл, совершенно в манере Лоусона, размашисто поставил точку над i. – Мистер Икс, у меня остается последний вопрос. Вы никогда не рассказывали, почему придаете такое значение этому… Знаку. Я собираюсь написать обо всем, что здесь было, только скажите, почему это так важно.

– Я тоже этого не понимаю, – согласился Кэрролл. – Мистер Икс, вы повторяли это много раз, но так ничего и не объяснили.

– Но это ведь ключ ко ВСЕМУ, – произнес голосок из кресла. Кэрролл и Дойл в один голос потребовали разъяснений, и даже Понс, тявкая из угла, казалось, спрашивала о том же самом. – Ваше преподобие, вы могли бы еще раз изобразить этот знак?

– Держите, вот вам бумага, – предложил Дойл.

Кэрролл еще раз блеснул талантами геометра и рисовальщика.





– Ну разве вы не видите? – вопросил мистер Икс.

– Мы по-прежнему не видим, – признал Дойл.

– Это потому, что вы стараетесь увидеть глазами.

– Ну а чем же еще?

– Ушами.

Кэрролл с Дойлом обменялись непонимающими взглядами.

– Смотреть ушами! – недоуменно воскликнул Дойл и снова принялся строчить в тетради.

– Мисс Мак-Кари, могу я использовать вас для простенького невинного эксперимента? – попросил мой пациент. – Карандаш и бумага у вас с собой? Пожалуйста, нарисуйте черточку, а потом круг. В таком порядке.

– Круги у меня получаются так себе, – предупредила я, принимая еще один листок из тетради Дойла.

– Уверен, недостаток ваших художественных способностей нам не помешает.

Я сделала то, о чем просил мой пациент. Придерживая тетрадку, нарисовала линию.



А рядом я попыталась изобразить окружность.

Я догадалась, еще даже не закончив рисунок.







– Ох, – сказала я.

– Но это – не Знак, мистер Икс, – разочарованно протянул Дойл.

– Нет, это не Знак, – согласился мистер Икс. – И да, это Знак. Я понял это по описанию его преподобия: одна черта, один круг. Такова основа. Остальное не имеет значения. Мое имя – это «десять» для древнего римлянина и «икс» для математика Доджсона. Точно так же ваши сны были снами и в то же время не были снами. А истина – это другое имя лжи, реальность – псевдоним фантазии, Льюис Кэрролл – в то же время и Чарльз Доджсон, невинность может быть извращенной, а извращенность – невинной. Они избрали для своей группы такой знак, потому что в нем содержится вся их мощь: это десятка, и в то же время это не десятка. Точно так же эти люди понимают, что реальность может меняться, потому что она содержит в себе противоположные реальности. Основа театра Десяти – замена одной реальности на другую. Я тоже основывал свои действия на принципе этого Знака, планируя одну имитацию смерти за другой так, чтобы сорвать маску с Эндрю Марвела. Я подменил одну реальность другой. И вот, судите сами: Знак в каком-то смысле одержал над ними победу. Как только его преподобие впервые его описал, я понял, что его рассказ правдив. Знак Десяти просто не мог выглядеть никак иначе.

Дойл пришел в восхищение. Два удара по бумаге.

– Невероятно! Теперь, когда я понял, все это кажется мне таким простым!.. Все так очевидно и вместе с тем так глубоко! – Дойл обхватил рукой подбородок. – И все-таки десять – это слишком много… – Дойл оглядел всех нас, поочередно, и глаза его озарились новой идеей. – Мистер Икс, вы гений! – И он быстро что-то записал.

По счастью, и Кэрроллу, и Дойлу хватило чуткости понять, что они здесь лишние. Может быть, они прочли это по моему лицу. Дойл поспешил откланяться. Кэрролл приветливо улыбнулся и объявил, что задержится в Кларендоне еще ненадолго. Он не работает, и у него есть стойкое желание помочь в уничтожении группы, которая воспользовалась его фантазиями для безжалостного истязания девочек. Помолчав, Кэрролл добавил:

– Эти две недели… они многое нам открыли, мисс. И не все открытия были приятны.

– Они были необходимы, – сказала я.

Мы улыбнулись друг другу. Кэрролл вышел с задумчивым видом. Он и теперь не слишком мне нравился, но я была рада увидеть свет, который снова мерцал в его серых глазах.

Как только дверь закрылась, мистер Икс принялся ликовать по поводу своего великого триумфа.

– Теперь у гидры одной головой меньше! Пришлось заплатить немалую цену, но дело того стоило…

– Я рада за вас.

– «За вас» – это не совсем выражает суть… – лукаво поправил мистер Икс. – Моей радости достанет на трех таких, как я. А вы – радуйтесь за всех, кто выжил благодаря моему плану.

– Я радуюсь за всех.

– Включая и вас, – добавил он.

– Включая и меня.

– А кажется, что вы не слишком включены.

– Я действительно радуюсь. Ваш план увенчался триумфом, и я вас поздравляю.

– Поздравлять меня не обязательно, сегодня ведь не мой день рождения, – проворчал мистер Икс. – Если желаете сделать нечто полезное, отправляйтесь на кухню и скажите, что сегодня я не буду ужинать. Я полностью посвящу себя Паганини… Да, а позже я хотел бы поговорить с мистером Арбунтотом. Он оказал неоценимую помощь, и я хочу, чтобы наше сотрудничество продолжилось.

– Я передам ваши указания Сьюзи Тренч, сэр.

– Что вы сказали?

– Я подаю в отставку с должности вашей личной медсестры.

Я заранее продумала, что может произойти после этих слов. Одной из предполагаемых возможностей было молчание. Я угадала.

Кресло как будто опустело, в нем осталась только маленькая фигурка. Детская игрушка.

Мне тоже не хотелось ничего говорить, но такого он не заслуживал.

Сьюзи рассказала мне, как кричал мистер Икс, услышав, что я якобы умерла, и хотя это был притворный вопль, я знала, что в нем содержалась и часть его непритворной боли.

Вот что заставило меня говорить.

– Я уже предупредила остальных медсестер и доктора Понсонби.

– Мисс… – произнес он наконец.

– Вечером приедет экипаж. – Я перебила моего пациента, потому что, не выскажи я все одним махом, я бы расплакалась над ковром. – Я хотела вам сказать… Мне было очень приятно… было большой честью ухаживать за вами все эти месяцы, мистер Икс.

– Мисс Мак-Кари…

– Я уже уложила вещи. Я возвращаюсь в Лондон, к моему брату. Его я тоже известила, Джимми послал ему телеграмму. Разумеется, я не собираюсь задерживаться в его доме, мне удалось кое-что накопить, я могу жить в пансионе. Там мне будет хорошо.

– Все это – такой женский способ требовать извинений? – поинтересовался мистер Икс. – Ну так вот они: приношу свои извинения, что скрыл от вас ваше участие в плане, благодаря которому мы сумели уничтожить опасного убийцу и помешали ему пытать и убивать всех обитателей этого дома.

– Мне не нужны ваши извинения.

– А я не должен их приносить, – ответил человечек. – Я не совершил ни единой ошибки. Если бы я открыл вам план, ваше поведение вызвало бы подозрения. Вы женщина, вы часто плачете. Вы и сейчас готовы расплакаться. Ваши эмоции вас выдают. А история о вашем убийстве должна была выглядеть правдоподобно.

Его слова мне не нравились, но я кивнула. Я решила ухватиться за тот его поступок, который потряс меня больше всего.

– Кстати, благодарю вас за ту притворную боль…

Мои слова заглушил лай: мисс Понс как будто жаловалась, что про нее забыли. Мистер Икс поспешил исправить эту оплошность:

– Даже мисс Понс, здесь присутствующая, пожертвовала собой на благо нашего театра.

– При чем тут мисс Понс?

– Дойл мне говорил, что ее вой разнесся по всему дому и прозвучал весьма правдоподобно… как будто это кричал я… Да, это было неприятно, но пришлось ущипнуть всего один раз. Я бы ни за что не смог изобразить такое. Мой голос от природы слаб.

Собака. Мисс Понс.

Она вертелась у меня под ногами с косточкой в зубах.

Она бы тоже записала мистера Икс в гении.

– Вы и ее использовали… – Я все еще не могла поверить. – Собаку. Вы ее… ущипнули?

– Нужно было, чтобы все поверили в мою боль… К тому же мисс Понс выполнила и свою роль стража, ведь это я говорил с его преподобием через дыру в камине. Если бы Эндрю Марвел, сэр Оуэн или их дьявольская девочка незаметно подобрались к моей комнате, наш план потерпел бы поражение. К счастью, Дойл упомянул про собаку… Ну разумеется, я ее использовал! На что вы намекаете?

– Вы использовали нас… всех! – Я стояла к нему лицом, спиной к окну.

– Мисс Мак-Кари…

– Вы использовали преподобного, мучили его в свое удовольствие своими поддельными кошмарами… Вы тешите писательское тщеславие доктора Дойла, потому что вам требуется его участие… Вы тешите директорское тщеславие Понсонби, потому что вам требуется Кларендон… Бедняга Джимми… Бедняга Джимми сначала принимал ваши деньги… а теперь он готов едва ли не умереть ради вас… Вы использовали даже… такого пациента, как Арбунтот, сыграв на его желании быть актером!.. – Я уже не могла остановиться. Плач уродует мое лицо, и я уже, наверное, походила на Женщину-Монстра. – Все это я знала! Но собака? Это животное? Чего вы добиваетесь? Хотите стать для Десяти и полицией, и судьей, и палачом? Почему они для вас так важны? Есть что-то еще, о чем вы мне не рассказали? – (Никакого ответа.) – Ладно, меня это не интересует. – Я вытирала лицо дрожащими руками. – Вы мне сильно помогли, мистер Икс. Я этого не забуду. Раньше я была одна. У меня был мужчина, который говорил, что любит меня, в обмен на мои деньги и еду… Вы научили меня любить саму себя. Но для чего? Я сама вам скажу! – И моим рукам, вытирающим слез, прибавилось работы. – Вы освободили меня от человека, который меня использовал, чтобы самому пользоваться мной в свое удовольствие! Вы использовали еще и меня! Потому что это и есть то, чем вы занимаетесь, это ваша специальность! Даже когда… этот ужасный театр… заставил меня желать вашей смерти… вы… вы меня использовали!

Мой плач меня переполнял. Я согнулась в рыданиях.

Понс подняла лай. Казалось, она мне втолковывает: «Но он гений! Он гений! Он ГЕНИЙ!»

– Мисс Мак-Кари, пожалуйста…

– Я не плачу над вашим чертовым ковром!

– Я об этом и не думал.

– Даже когда… когда в ту ночь вы сказали, что не хотите меня потерять!.. Это было ловко! И тоже входило в ваш план!

– Нет, – сказал он. – Это не входило.

– Что?

– Когда я сказал, что не хочу вас потерять, это была правда.

Я застыла.

Я заледенела.

Я поднесла руку к губам.

– Боже мой… – прошептала я.

Мистер Икс не говорил и не двигался, он не делал ничего.

В свете двух ламп лицо его было как восковая маска.

– Вы!.. – Я дрожала. – Вы – знали!..

– Да.

Это казалось непостижимым, но разве есть что-либо невозможное для этого чудесного нечеловеческого существа, для этого маленького слепого чудовища, которое, сидя в своем кресле, творит и разрушает, подобно богу?

– Вы заранее ЗНАЛИ, что я решу уйти! Вы предвидели… ЭТО!

Посреди моего плача раздался его мягкий прозрачный голос:

– Мисс Мак-Кари, я сказал это тогда, и я повторяю сейчас. Я не могу себе позволить вас потерять. Я умоляю… Я заклинаю вас меня не покидать… Если вы меня покинете, у меня не останется никого. Совершенно никого. – Он говорил спокойно, но в этом месте его голос дрогнул. – Я останусь совсем один. Вы для меня – всё. Моя личная медсестра на всю жизнь, я вам уже говорил. Пожалуйста, не покидайте меня. Нет… Я не хочу оставаться один.

Он не притворялся. Он точно не притворялся. Но в этот момент я перестала плакать:

– Вы никогда не бываете один. А вот я – да.

Я дошла до двери не оборачиваясь. Увернулась от мисс Понс, обнюхивавшей комнату. За спиной я услышала стон и подумала, что на сей раз он исходит не от собаки.

– Мисс Мак-Кари, пожалуйста… Пожалуйста, прошу вас… Я никогда… никогда никого не просил… Я вас умоляю…

Я молча закрыла дверь.

Боже мой, как же несчастливы мы, несчастливые.

Я хотела его бросить. Клянусь вам, хотела. И собиралась это сделать.

Но, уходя все дальше, я плакала без остановки.

Попрощаться со мной у калитки собрались все, включая и доктора Понсонби. У Уидона тоже глаза были на мокром месте, что в целом было приятно. Джимми плакал не стесняясь, как и мои подруги. Понсонби выпрямился, ощущая важность момента.

– Вы оставили на этом месте свой отпечаток. Память о вас будет – не скажу неизгладима, но неизгладима, насколько это вообще возможно. Вы знаете: этот дом – ваш дом. Отныне Кларендон-Хаус навсегда связан с вашим незабвенным именем, мисс Мак-Фергюсон.

Никто его не поправил. Если бы Понсонби произнес мое «незабвенное» имя без ошибки, это прозвучало бы неискренне.

Я обняла Нелли – самую сдержанную и благоразумную, но и она в конце концов крепко прижала меня к себе; я обняла Джейн, Сьюзи, миссис Гиллеспи и Гетти Уолтерс – та, как всегда, и плакала, и смеялась. Даже миссис Мюррей помахала мне рукой, стоя в дверях Кларендона.

– Как сказал бы Понсонби, я рада, но не окончательно, – прокаркала старуха.

– Мы будем скучать, Энни, – сказала Сьюзи.

Экипаж задерживался, и я сказала всем, что пойду прогуляюсь. Сьюзи вызвалась меня известить, как только приедет извозчик. Я оставила вещи у двери, обошла дом и вышла на пляж. Песок был влажный после дождя. Я могла бы почувствовать себя одинокой, но с пляжа были видны окна кларендонских пансионеров.

Все эти окна-глаза были распахнуты, и лишь у одного веки были закрыты.

День шел на убыль. Ветер рвал темные облака, оповещая о наступлении осени, как уличный мальчишка, кричащий о представлении, которое вот-вот начнется.

Все здесь пахло морем, моим портсмутским морем, а я смотрела на окно с задвинутыми шторами – единственное из всех. Было время, когда эти шторы дарили мне утешение.

И вот в этот самый момент веки раскрылись.

Возникло его лицо.

Я знала, что он слеп, я была уверена, что он меня не видит, но он был перед окном. Его вытянутая голова, его двухцветные глаза были обращены ко мне.

– Энни!.. Энни!.. Извозчик! – звала меня Сьюзи.

Я задержалась еще на мгновение, глядя в эти глаза.

Я не знаю, откуда у меня взялось ощущение, что он видит меня не видя, как будто я внезапно сделалась его скрипкой. Я почувствовала его взгляд и почувствовала, что он чувствует мой взгляд. Видит не видя. Сумасшедший и здравомыслящий. Желание уйти и желание остаться.

И тогда я пошла по песку, вернулась ко входу, села в кэб (лошади, влажные после недавних дождей, блестели, как начищенная мебель из черного дерева) и поехала прочь от Кларендон-Хауса. Бросив последний взгляд на дом, я достала карточку с именем Грега Перкинса. Посмотрела на нее.

Потом я посмотрела вперед. И больше я уже никуда не смотрела.

Улыбка в воздухе

В зале темно, освещена только сцена; она имеет форму большой белой коробки с откинутой крышкой, на внутренней стороне изображен Знак.

Потолком в зале служит большое зеркало. Оно отражает тридцать фигур в тени и одну фигуру на сцене. Из тридцати фигур три дышат, двигаются, разговаривают и имеют на себе одежду. Двадцать семь фигур только дышат.

Фигура на сцене, кажется, даже не дышит. Зато говорит.

– Что еще он сказал? – спрашивает старый профессор.

Девочка стоит на коленях в центре сцены-коробки, она полностью обнажена, белокурые локоны распущены, руки закинуты на голову. Она говорит, глядя в пол. Говорит очень четко и звонко. Но звонкость эта сродни хрупкости инея: кажется, голосок вот-вот сломается от ужаса.

– Что если вы не приедете… он воспользуется доктором Оуэном Корриджем, чтобы разоблачить всю группу, сэр. Он расскажет и газетчикам, и Скотленд-Ярду, сэр… Что, даже если вам удастся его ликвидировать, сэр, он все же причинит вам вред…

Губы старого профессора складываются в гримасу недовольства – в зеркальном потолке она отражается как улыбка.

– Очень хитро.

– Мы с этим разберемся, сэр, – говорит один из мужчин позади профессора.

– О да, безусловно, – поддерживает второй. – Это проблема, но она имеет несколько решений…

– Прежде всего, вам не следует на такое соглашаться, – советует первый.

– Совершенно верно, – откликается второй. – Ни в коем случае не ехать…

Старый профессор ждет, когда они замолчат. Потом он поднимает обе руки.

– Спасибо, – говорит он девочке. – Ты сильно помогла. Несовершенная, но полезная.

Старый профессор хлопает в ладоши. Девочка поднимает голову и перестает дышать.

Лицо ее, отраженное в зеркале, – белого цвета. Лилового. Фиолетового. Багрового.

Крышка большой коробки закрывается. И тогда старый профессор начинает говорить:

– Разумеется, я поеду. – (Первый и второй так поражены, что даже ничего не отвечают.) – Он убил Генри и Эндрю. Но у меня есть кое-что такое, что ему совсем не понравится… Я поеду. Передайте велосипедистке, пусть доставит послание. – Старый профессор кривит губы, и зеркало наверху отражает гримасу недовольства.

На самом деле это улыбка.

Финальный аккорд

Несколько лет спустя доктор Артур Конан Дойл опубликовал в журнале «Липпинкоттс Мансли» повесть под заглавием «Знак четырех». Один экземпляр этого первого издания был отправлен в Оксфорд с собственноручной надписью автора.

Посвящение гласило: «Мисс Энн Мак-Кари в память обо всем, что произошло в сентябре 1882 года… и о том ужасе, который случился потом».

Благодарности

Когда я начал сочинять «Знак Десяти», мир казался реальным внутри собственных границ, что не так уж и много.

Но внезапно мир сделался нереальным, как книга Кэрролла и как книги других писателей. Как моя книга.

На протяжении этого головокружительного маршрута, отмеченного столь крохотным зверьком, что многим он тоже казался нереальным, я последовательно создал несколько вариантов романа, который читатель держит в руках. Завершить его мне помогли мои друзья Диего Хименес и Кема Монтесино, которые прочли самый первый вариант и сделали очень важные пометки, хотя впоследствии я начисто переработал весь текст. Мои друзья и замечательные коллеги Кристина Масиа и Иэн Уотсон, к которым чуть позже присоединилась и София Рай, решили расставить все точки над i и отправиться вместе со мной в Оксфорд, чтобы посетить святые места Кэрролла, и, хотя ирреальность мира этому и воспротивилась, мы до сих пор не отказались от нашей затеи, да. Мой редактор Мириам Галас вместе с потрясающим коллективом издательства Espasa указали на слабые места и помогли подчеркнуть сильные, а также выполнили всю работу по подготовке книги к изданию. Мой агент Рамон Конеса и читатели из Agencia Carmen Balcells, как всегда, поддерживали меня ценными советами. Моя жена приняла решение не разводиться со мной где-то между третьим и четвертым вариантом романа – или, быть может, между шестым и седьмым; мои дети тоже поддерживали меня с достойными похвалы кротостью и терпением.

Всем им я приношу свою глубочайшую благодарность.

Благодарю и тебя, читатель, за то, что ты помогал наполнить жизнью мистера Икс и мисс Мак-Кари; желаю нам, чтобы будущее одарило нас миром пусть и не более реальным, зато более счастливым для всех.