Леонардо

Милан, Италия

Октябрь 1494

Я смотрю, как два мальчика вкатывают в большие двойные двери конюшни в Корте Веккья то, что осталось от летающей машины. Не более чем разбитый деревянный скелет с порванным шелком. На этот раз на площади перед фасадом собора собралась сотня людей. Очередное зрелище. Очередное посмешище. В следующий раз можно было бы попробовать с другой позиции – если я, конечно, смогу пережить этот позор и найду в себе силы начать заново.

Думаю, я мог бы начать заново, ведь Людовико иль Моро сейчас занят другим и до меня ему мало дела. Он все-таки герцог Милана, и у него есть заботы посерьезнее. Вряд ли новый титул что-то меняет, ведь Людовико иль Моро много лет исполнял роль герцога, хотя и был только регентом.

Нетрудно было предвидеть кончину бедного Джана Галеаццо, маленького герцога, который в детстве бывало появлялся в коридорах этого дома, а теперь стал достаточно взрослым, чтобы представлять такую угрозу, с которой считаются. «Отравлен средь белого дня, – шепнул мне в коридоре арфист Марко. – Причем сидя во главе стола. Слуги говорят, что личный врач его светлости сам приготовил смесь». Но никаких последствий, кроме того, что титул перейдет Людовико иль Моро, не будет, потому что кто может пойти против его власти?

Я думаю, что вовремя Чечилия Галлерани уехала из герцогского дворца. Невольно улыбаюсь, когда думаю о Чечилии: она теперь графиня, женщина с положением, и доехать до нее на карете можно всего за день. Думаю, надо мне съездить навестить ее. Хочу посмотреть, где она повесила мой портрет, и узнать, нравится ли ее мужу, другому Людовико, как я изобразил его супругу.

К тому же, мне так много надо ей рассказать! Чечилия, возможно, одобрила бы вечерние приемы Беатриче, с новыми сонетами, новыми развлечениями, новыми играми в кости. Я поначалу сомневался, но герцогиня, несмотря на молодость, прекрасно справилась с ролью супруги Людовико иль Моро.

И все же Беатриче не удалось полностью завладеть вниманием его светлости. Слуги в коридорах шепчутся, что Лукреция Кривелли ждет ребенка, а Людовико записал на ее имя фруктовые сады и башню на озере Комо.

Поездка далеко за стены Милана в имение Чечилии Галлерани и встреча с ней могли бы принести мне огромную радость, но не знаю, обрадуется ли она мне и рассказам из герцогского дворца. Может быть, мне не следует забивать этим ее голову? Хорошо, что все это осталось для нее позади.

86

Доминик

Питсбург, штат Пенсильвания, США

Май 1946

Через месяц после отъезда из Кракова Доминик снова сидел в поезде. Но на этот раз без винтовки за спиной. Без каски. Без живописи, за которую он отвечал головой. В сумке у него не было боеприпасов или пайка. И сердце его было легким, как солнечный свет, проникающий в окна вагона, с грохотом проезжающего через зеленеющие поля его родной страны.

В этом долгом путешествии из Европы домой Доминик мало думал об Америке: все его мысли были поглощены Салли и детьми. Но когда его ноги ступили на землю Губернаторского острова, он вдруг оказался раздавлен нахлынувшими эмоциями. Не обращая внимания на людей вокруг, он кинул сумку на землю, упал на колени и прижался губами к земле; слезы текли из его глаз.

Они недолго пробыли в Нью-Йорке. Вместе с другими молодыми людьми он остановился, только чтобы побриться и переодеться в чистую форму, и тут же поспешил на Центральный вокзал. Доминик спустился на платформу и увидел кондуктора, проходящего из одного поезда в другой. Один поезд шел в Питтсбург, а другой – в Сан-Антонио. Прежде чем сесть в поезд, Доминик остановился и проводил глазами поезд, идущий в Техас. Без Пола. Сколько же военных никогда больше не вернутся домой!

Доминику оставалось только одно утешение. Ему выпало сыграть свою роль, пусть и незначительную, в том, чтобы вернуть домой не только портрет очаровательной Чечилии Галлерани работы Леонардо да Винчи, но и многие другие дорогие полякам произведения искусства. Он вспомнил свою поездку из Мюнхена в Краков, в окружении деревянных ящиков с картинами и разобранными частями великого алтаря Вейта Штосса[61]. Вспомнил, как люди в лохмотьях бежали рядом с поездом, с каким облегчением и радостью они встречали союзников, когда те подъезжали к платформе в Кракове.

А теперь мимо окон проносился открытый и такой узнаваемо американский ландшафт – хорошо знакомый и в то же время непривычный глазу. Доминик открыл сумку, достал блокнот и пролистал до того рисунка, который хранил для Салли. Он слишком дорожил им, чтобы отослать по почте. Это был первый набросок, сделанный им с «Дамы с горностаем»: далеко не самый удачный с точки зрения техники рисования, свидетель его неумелых попыток до знакомства с Эдит, зато каждый неуверенный штрих передавал изумление, испытанное им при первом взгляде на оригинал да Винчи. Ему не терпелось показать этот набросок Салли и все ей рассказать. Он знал, что ему никогда больше не придется увидеть шедевр в подлиннике, но ему было достаточно. Теперь он будет проводить свои дни за рисованием вечного шедевра – своей прекрасной жены, вдохновленный словами, которые помогли ему пережить это страшное время: «Продолжай рисовать».

Последний отрезок пути, казалось, занял годы, но наконец кондуктор объявил Питтсбург. Когда поезд подошел к Юнион Стейшн[62], всеобщее волнение достигло пика. Военные высовывались из окон, махали, кричали, увидев на перроне своих родных, замечая уличные вывески и магазины родного города. У Доминика бешено колотилось сердце. Он прижался к окну, и от волнения его даже замутило. Так долго! Узнает ли он вообще Салли? Узнает ли его она, два года и одну войну спустя?

Когда он ее увидел, его как будто окатили ледяной водой. У него перехватило дыхание. Он мог только пялиться на нее. Сначала он увидел волосы, которые как языки пламени выбивались из-под темно-синей шляпки. Затем ее фигуру, более худую, чем прежде, лицо и глаза, ищущие его в толпе. Ее щеки в веснушках были красными от возбуждения, а губы растянулись в улыбку, которая молнией пронзила его сердце. Он никогда не видел никого прекрасней. Ему довелось увидеть портреты Рембрандта и Вермеера, Рубенса и Фрагонара – и даже портрет руки самого Леонардо да Винчи, – но ни один шедевр не мог сравниться с улыбкой его жены.

Малышка у нее на руках тянулась к лицу матери пухлыми кулачками. А рядом с Салли, обхватив ручонкой тонкие пальцы матери, стояла Чечилия. У девочки были мамины глаза, а младенческий пух на ее голове сменился густой шевелюрой цвета воронова крыла.

Когда поезд медленно остановился, Доминик хотел кинуться к ним, но не мог пошевелиться. Он просто не сводил глаз со своей семьи, окруженной водоворотом толпы, и чувствовал, как его сердце делается все больше, и сейчас поднимет его в воздух, понесет к солнцу и облакам. Его охватили воспоминания о войне. Приземление на туманный берег. Начало дружбы с Полом во время утомительных марш-бросков. Вид Ахена. Съежившийся под кафедрой Стефани. Лужица крови под скорчившимся телом Пола. Разбомбленные музеи. Бой на дороге по пути через Рейн. Запах в Зигене. Рисование набросков на карточках в Марбурге. Шествие по Мюнхену. Прекрасный да Винчи, найденный в доме Франка. Эдит. Слезы майора Эстрейхера. Краков и ликование толпы, когда они вывесили в окна поезда польские и американские флаги. Годы боли и потерь, страданий, бессмысленных разрушений во имя чьего-то эгоизма, предубеждения и необоснованная ненависть к тем, кого посчитали недостойными жить. Правление террора, которому кроваво положили конец.

Он смотрел на свою семью и понимал, что долгая борьба стоила того, чтобы уберечь их, подарить им мир, в котором есть искусство и красота.

Раздавшийся свисток вывел Доминика из оцепенения. Когда двери скользнули в стороны, он схватил свой рюкзак и, расталкивая толпу, кинулся вперед.

87

Леонардо

Милан, Италия

Февраль 1497

В трапезной Санта-Мария-делла-Грацие тишина, слышны только звон ложек и иногда случайный скрип стула по каменному полу. Я отправляю в рот ложку водянистой кукурузной каши и смотрю на монахов-доминиканцев: вокруг меня их столпилось дюжины две. Справа от меня его светлость. Но Людовико не съел ни кусочка.

Вместо того, чтобы приступить к трапезе, герцог Милана сидит перед своей тарелкой, уставившись в стену перед нами. Стена большей частью пуста, но это пока. Я сделал на ней примитивный набросок – симметричную композицию с изображением Христа в окружении учеников. Мужчины собрались вокруг стола, совсем как мы сейчас. Тайная Вечеря. Его светлость еще несколько месяцев назад просил меня подготовить эту фреску, но все, чего он хочет теперь, – это сидеть здесь с монахами и пялиться на мою незаконченную работу.

Так с начала января, с тех пор как Смерть победила Рождение и унесла его юную супругу и младенца на небеса, его светлость только и сидит, уставившись в одну точку. Не ест. Почти не говорит. Потеря его Беатриче так потрясла Людовико, что он приказал завесить черной тканью все окна в герцогском дворце. Музыка, пиры, сборища. Все это кончилось. Даже Лукреция Кривелли, которая носит собственного его ребенка, не может его утешить. По темным коридорам теперь ходят украдкой только горничные.

Единственное, что сделал его светлость, – это попросил меня завершить Тайную Вечерю на северной стене трапезной и просит трапезничать здесь с ним дважды в неделю. И вот теперь я сижу, ем и смотрю вместе с Людовико на эту стену, размышляя о том, как сделать изображение на ней красивее; таким, каких еще никогда не видывали в Милане.

Значит, мы переходим к новому проекту. На этот раз это не транспорт для войны и не летающая машина, но и этого будет достаточно, чтобы оставаться у его светлости на службе то время, пока он не сможет снова думать о военных делах.

88

Чечилия

Сан-Джованни-ин-Кроче, Италия

Апрель 1498

Чечилия наблюдала, как Чезаре и его маленькая сестренка бегают по заросшему травой склону холма, гоняясь за неуклюжим белым гусем. В руках Чечилия держала письмо, скрепленное восковой печатью с гербом Феррары.

– Attento, Чезаре! Не подпускай ее слишком близко. Он клюнет! – Но малышка только взвизгнула от радости, и Чечилия сама не смогла сдержать улыбку. Ее дети наслаждались жизнью в мирном поместье графа Брамбилла. Все они наслаждались тут жизнью.

Но когда Чечилия провела рукой по восковой печати, ее брови тревожно сдвинулись. Письмо от Изабеллы д’Эсте, старшей сестры жены Людовико иль Моро, Беатриче. Прошел год с тех пор, как Чечилия получила официальное письмо от Изабеллы, сообщавшее о смерти Беатриче в герцогском дворце Милана.

Тогда Чечилия поверить не могла, что Беатриче, ее бывшая соперница, умерла. И она, и ее новорожденный младенец, оба они стали жертвами безжалостной смерти при родах. Чечилия лишь содрогнулась, почувствовав, как старый страх костлявыми пальцами дотянулся до ее души. Она подумала, что одна только удача помогла ей избежать той же участи. Чечилия упала на колени и возблагодарила Бога за жизнь в этом тихом сельском раю. За свою жизнь, жизнь сына и дочери.

Поделившись один раз новостью о Беатриче и ее ребенке, Изабелла д’Эсте продолжила писать Чечилии письма и даже навещала ее, делилась поэтическими и музыкальными произведениями, созданными при дворе Феррары. Муж Чечилии сказал ей, что Изабелла ищет общества всех образованных дам в округе. Не было никаких причин не порадоваться ее обществу. Чечилия должна считать себя польщенной вниманием маркизы, сказал он. В конце концов, это означало, что с ней считаются.

Теперь Чечилия смотрела на гуся, который неуклюже скользнул в пруд и уплыл. Чезаре звал его с берега и хлопал руками как крыльями. Чечилия улыбнулась, потом сломала печать и развернула лист пергамента.



От маркизы Изабеллы д’Эсте, Феррара

Графине Чечилии Галлерани, Сан-Джованни-ин-Кроче

Сегодня мы видели прекрасные портреты руки Джованни Беллини и стали обсуждать работы Леонардо. Нам очень хотелось бы сравнить эти портреты. И так как мы помним, что он писал Вас, очень просим Вас оказать любезность и прислать нам Ваш портрет с гонцом, которого мы отправили к Вам верхом. Тогда мы не только сможем сравнить работы этих мастеров, но и будем иметь удовольствие еще раз лицезреть Ваш образ. После этого мы вернем Вам картину с глубокой благодарностью за Вашу доброту.

89

Эдит

Мюнхен, Германия

Октябрь 1946

Эдит увидела лицо Ганса Франка в трамвае. На долгое мгновение у нее остановилось сердце.

Это был он, вне всякого сомнения. Прямо там, на передовице газеты. Она узнала черные глаза Франка, его зализанные по широкому лбу волосы. Но переданное на маленькой зернистой фотографии выражение его лица казалось странным и несвойственным ему.

Эдит почувствовала, что ее сердце снова начинает биться, но теперь оно яростно заколотилось в грудной клетке. Пассажир трамвая читал что-то на внутреннем развороте газеты, из-за листов виднелись только его тщательно выглаженные брюки, отполированные туфли и шляпа. Эдит хотелось отвернуться от заголовка, но заставить себя это сделать она не могла.

«ГЕРИНГ ПОКОНЧИЛ С СОБОЙ. ЕЩЕ 10 ПОВЕШЕНЫ».


Рядом с фотографией Франка были еще десять таких же фото. Фрик, Зейсс-Инкварт, фон Риббентроп, другие; их имена были напечатаны черными буквами под фотографиями. Неужели он правда мертв? Повесившись в Нюрнбергской тюрьме, как сказано в заголовке?

Металлические колеса заскрипели и остановились, трамвай открыл двери. Эдит схватила сумку и спустилась на тротуар, оставляя образ Франка на газетной передовице позади. В ее голове пронесся другой образ Франка: то, как он дышал ей в шею, когда они стояли перед портретом кисти Леонардо да Винчи в Шоберхофе. Эдит содрогнулась и отогнала от себя это воспоминание.

За углом показался знакомый величественный фасад Пинакотеки, лишь одно крыло теперь стало развалинами. «Сосредоточься на настоящем», – сказала она себе. Эдит постаралась вернуться мыслями к оставшимся дома отцу и Рите и тому, как она покупала ингредиенты для пирога к воскресному ужину. Она подумала о своих планах встретиться с бывшей одноклассницей, которую она случайно повстречала на улице, – девушкой, которая тоже потеряла на войне жениха. Она подумала о старой картине на мольберте в ее реставрационной мастерской, у нее чесались руки приступить к реставрации. Наконец Эдит почувствовала, как ритм ее сердца успокаивается до нормального.

Но в уголках ее мыслей все равно оставались вопросы и воспоминания. Где теперь «Дама с горностаем»? Всего несколько месяцев назад Эдит услышала о смерти князя Августина Йозефа Чарторыйского, некогда владевшего портретом руки да Винчи; в изгнании в Испании он тяжело заболел. Эдит было грустно, что князь Августин никогда больше не увидит эту картину. Вернется ли когда-нибудь в Краков, чтобы установить свои права на семейную коллекцию, его сынишка? Эдит надеялась, что временному правительству Польши хватит прозорливости обеспечить до тех пор безопасность картины.

Эдит поздоровалась с охранником у входа для сотрудников музея и глубоко вздохнула, свернув в длинный коридор, ведущий к реставрационной мастерской. Там ее ждала картина – привезенный из Голландии натюрморт семнадцатого века. Холст был порван при транспортировке. Ожидалось, что Эдит будет работать над ним несколько недель.

– Эдит!

Ее старый друг Манфред подождал, пока Эдит повесит на вешалку пальто. Манфред уже ввел Эдит в курс всего, что она пропустила, пока работала в Центральном пункте сбора союзников. Несмотря на то, что одно крыло музея обратилось в гору камня и пыли, многие произведения, галереи и кабинеты остались целы. Эдит была благодарна судьбе за то, что ее реставрационная мастерская не пострадала. Ей повезло куда больше, чем многим коллегам. В переездах с немецкими войсками погибли двое из кураторов. Еще один умер тут, в Мюнхене, от последствий пережитого голода и жажды. А директора музея, Эрнста Бюхнера, задержали за связь с кражей Гентского алтаря.

Наконец-то закрыв за собой дверь своей реставрационной мастерской, Эдит позволила себе облегченно выдохнуть. Она поправила свет, чтобы он освещал поверхность натюрморта по косой, ограняя края написанных три века назад листьев и фруктов. Эдит осторожно посмотрела на тонкие трещины на поверхности картины. Она поднесла к носу бутылочку с разбавителем, чтобы понять, не испортился ли он из-за столь долгого хранения. Опустила в него длинную кисточку и для проверки провела ей по небольшой тряпке. Она подумала, что должна делать то, что от нее зависит: спасать произведения искусства, по одному за раз.

Но некогда дорогая ей тишина реставрационной мастерской теперь несла в себе непрошенный ворох мыслей в ее голове. Неотвеченные вопросы. Нелегкая самокритика. Новое испытание совести, которое, как боялась Эдит, ей придется пережить.

«Берегись начала», – сказал ей отец.

Эдит думала, что эта ноша самокритики теперь останется с ней навсегда, но она пообещала себе, что с этих пор будет бдительной, внимательно будет наблюдать за городом и миром вокруг. Перед лицом тьмы она будет готова перейти к решительным действиям рано, а не поздно.

Несли ли другие граждане Германии такую же ношу ретроспективных выводов? Сколько времени, думала Эдит, понадобится ее соотечественникам и соотечественницам, включая ее саму, чтобы искупить свою службу злу вместо добра?

90

Чечилия

Сан-Джованни-ин-Кроче, Италия

Апрель 1498

От графини Чечилии Галлерани, Сан-Джованни-ин-Кроче

Маркизе Изабелле д’Эсте, Феррара

Я прочла письмо Вашей светлости, и если Вы хотите увидеть мой портрет, я с удовольствием посылаю его Вам. И послала бы с еще большим удовольствием, если бы он был больше похож на меня. Поскольку он был написан много лет назад, когда я была наивной девочкой и только приехала в Милан.

Но Ваша светлость не должны думать, что это неполное сходство происходит от каких-то недостатков мастера, потому что, я полагаю, во всем мире нет художника, равного Леонардо да Винчи. Это исключительно потому, что я была много моложе, когда писался этот портрет. С тех пор я очень изменилась, так что если бы Вы увидели меня рядом с этой картиной, Вы бы и не подумали, что художник изобразил меня. Тем не менее, я надеюсь, что Ваша светлость примет это доказательство моего расположения и поверит, что я готова и стремлюсь удовлетворить Ваши желания.

Я с теплом вспоминаю время, проведенное с мастером да Винчи и мастером Бернардо Беллинчионе, который, к большому моему сожалению, умер от болезни вскоре после того, как написал оду, которую я прилагаю к портрету.

Также посылаю набросок, который сделал с меня мастер да Винчи, когда гостил у меня в прошлом году. Как я счастлива бываю встретиться со старым другом! На этом изображении Вы увидите много больше сходства со мной.

Молодая красавица с портрета исчезла, и я уже не узнаю в ней себя. Вместо нее Вы увидите счастливую немолодую женщину, в доме которой много детей, музыки и искусства. Я пришла к выводу о том, что войны неизбежны, красота мимолетна. Только любовь и искусство остаются неизменными. По крайней мере, этому научил меня мастер да Винчи.

91

Леонардо

Милан, Италия

Август 1499

В моей записной книжке несколько дюжин набросков существа, которое называют горностаем. При этом я ни разу не видел его.

Я составил себе представление о том, как этот зверек выглядит, наблюдая за хорьками некоторых дам с более экзотическими вкусами, портреты которых мне посчастливилось писать. Хорек испускает сильный запах из нижней части тела, если он напуган или возбужден. Впервые я задумался об этом существе много лет назад.

Эти наброски я складываю в кожаную папку вместе с другими стопками зарисовок, которые набрались у меня за все эти годы в Милане. Большие механические крылья. Руки. Головы. Горные буры. Черепа. Мадонны. Кареты. Летающие машины. Святые. Демоны. Я рисовал или писал их всех.

В конце концов, может быть, его светлости не помешало бы позволить мне завершить одну из многих предложенных мною военных машин, вместо того чтобы часами изображать в красках лица его любовниц. Юность их в конечном счете мимолетна, как и пребывание в этом доме. Если бы он мне это позволил, может быть, мне не пришлось бы так скоро покидать свою уютную спальню в городской резиденции его светлости.

Но колесо судьбы вращается. И теперь французы продвигаются на юг. Как ни старался Людовико иль Моро заключить союз с Францией, добился он только того, что они стали врагами. Люди всегда будут воевать.

Но я думаю, искусство и красота наполняют жизнь смыслом.

Так что мне пора возвращаться домой, во Флоренцию, к лучшим перспективам. Пора возвращаться к отцу, братьям, кошкам. К моим друзьям. К моим врагам. Вспомнят ли они меня через столько лет?

Закрываю замок кожаной папки и вглядываюсь в пейзаж за окном. Раньше, чем пушечная пальба и дым появятся над силуэтами северных холмов, я буду в родном городе.

Ибо военные машины я, может быть, и не создал, но доказал свою ценность как живописец. И во Флоренции я, может быть, опять вернусь к работе.

Благодарности

Я никогда не думала, что напишу книгу о Второй мировой войне. Я всегда избегала того, чтобы читать книги или смотреть фильмы о войне. Масштабы бесчеловечности, с которыми при этом сталкиваешься, всегда вызывали у меня чувство беспомощности. Даже будучи историком, я просто не могла осмыслить, как могло произойти такое чудовищное событие как холокост.

Во Второй мировой войне едва ли найдется эпизод более жестокий, чем вторжение нацистов в Польшу. Поэтому, когда один из моих детей-подростков – сын Макс – предложил нам с мужем посмотреть по телевизору документальный фильм о Гансе Франке, «Польском Мяснике», моим первым порывом было уклонится от просмотра и закопаться в роман, действие которого происходит в эпоху итальянского Возрождения. Но сын, который, кстати, родился недалеко от замка Сфорца, вырос в страстного любителя и знатока Второй мировой войны. В раннем детстве он различал все модели самолетов и все основные военные силы от побережья Нормандии до тихоокеанского театра военных действий. Он брал интервью у ветеранов в рамках скаутского проекта для ранга орел-скаут. Он обожал настольную игру «Ось и союзники» и – да! – всегда выигрывал. Так что во имя семейного времяпрепровождения я села на диван рядом с мужем и сыном.

Документальный фильм 2015 года «Что сделали наши отцы: нацистское наследие» включает в себя интервью с Никласом Франком, сыном Ганса Франка. Я сама не заметила, как немедленно провалилась в эту невероятную историю, но когда Никлас Франк рассказал, что картина Леонардо «Дама с горностаем» когда-то висела в доме его детства в Баварии, это меня сразило наповал. Правда часто выглядит невероятнее выдумки, но как, думала я, ради всего святого, это вообще могло случиться? И я сделала то, что делаю всегда: с головой погрузилась в исследование. Каково это, думала я, быть человеком, которому работодатель поручил украсть картину Леонардо да Винчи? Любопытство вело меня через одну кроличью нору за другой, пока в моей голове не окрепло четкое повествование в двух временных линиях. Эдит и Чечилия внезапно стали для меня такой же реальностью, как мои соседки. И тут уж книга стала писаться сама собой.

Я приложила все усилия, чтобы как можно точнее придерживаться подлинной хронологии событий и в пятнадцатом, и двадцатом веках. Я постаралась также в книге придерживаться известных фактов биографии исторических личностей. Источники, которыми я пользовалась, слишком разнообразны и многочисленны, чтобы перечислить их все здесь, но я собрала полную библиографию, иллюстрации и другие источники на моем сайте, для всех желающих глубже погрузиться в историческую подоплеку этого повествования как в 1490-х, так и в 1940-х. Вы найдете больше информации на сайте lauramorelli.com/NightPortrait.

Однако несколько исследовательских ресурсов заслуживают отдельного упоминания. В первую очередь, я признательна работе фонда «Monuments Men» («Люди памятников»), который задокументировал невероятно важный вклад военных и их неустанные усилия по возвращению всех украденных произведений искусства законным владельцам. Также во время исследования для этой книги рядом со мной постоянно лежал каталог выставки 2012 года лондонской Национальной галереи «Леонардо да Винчи: живописец при дворе Милана». Я благодарна ученым: Люку Сайзону и Ларри Киту, за предоставленную ими невероятно важную информацию.

Мой невероятный литературный агент Дженни Бент разглядела в этом проекте потенциал и предложила название «Сумрачная дама», название, которое заставит читателей сказать: «Ого! О чем это?» Дженни осуществила грамотную редактуру и взяла на себя деловую часть проекта. И я глубоко признательна и за то, и за другое.

Также я благодарна Тессе Вудворд и команде издательства Уильяма Морроу за то, что они поддержали эту историю, помогли ей стать книгой, а потом с таким профессионализмом выпустили ее в мир. Моему мужу Марку и нашим детям: Максу, Джулии, Анне и Леонардо, которые прожили много лет с женой и матерью, витающей в облаках и не снимающей пальцев с клавиатуры. Тем не менее, они делают все возможное, чтобы отвлекать меня, и, в конечном счете, поднимают мне настроение. Они для меня все.