Дрейкос сделал еще одну попытку, начиная сомневаться в профессиональной компетентности своих противников. Сам-то он наверняка уже заметил бы слабые блики, мерцавшие на линзе «глаза». Почему же люди ничего не замечают?

Некоторое время назад я снималась в одном фильме в Италии. Режиссер подошел ко мне и велел кое-что сделать, на что я сказала: «Женщины больше так себя не ведут».

И тут, когда Дрейкос уже начал отчаиваться и думать, не бросить ли ему свою затею, один из солдат заметил сенсор. Он вскинул руку и молча подал несколько сигналов, которым Гриско не позаботился обучить Джека и других рекрутов.

«Почему?» – спросил он, и я ответила: «Мы себя уважаем».

Трое патрульных отреагировали, как и положено профессионалам. Без промедления, но и без паники они разделились и начали обходить с флангов того, кто наблюдал за ними из-под куста... Кто бы там ни был.

Единственное, что он ответил: «В следующий раз найди себе мать, которая будет тебя любить».

Последний человек не последовал их примеру. Вместо этого он прокрался к караульному посту и остановился там, нервно выглядывая из-за дерева «Аргуса».

Я даже не удивилась. В ту пору я была убеждена, что моя мать меня не любит. Да и как она могла? Бога ради, разве кто-то о ней заботился? Разве кто-то научил ее, какой должна быть родительская любовь? Тем не менее я уже стала женщиной, взрослой женщиной. Женщиной, которая преодолела немало трудностей и благодаря этому узнала, что жизнь сделала с ее матерью. А он? Он был мужчиной из того самого поколения, которое причиняло женщинам боль. Как и Майкл, я знала, где грань, и он ее перешел.

В тот день я прекратила работать. О, я осталась на съемках, закончила картину. Но я удостоверилась, что сделала все, чтобы превратить этот фильм в катастрофу. Почему? Потому что меня нельзя унижать. И никто ни при каких обстоятельствах не должен и не имеет права даже подумать о том, чтобы унизить мою мать.

Пасть Дрейкоса приоткрылась в язвительной усмешке. Значит, они с Джеком рассудили верно. Настоящий командир, несмотря на риск, пошел бы вместе со своими бойцами, чтобы дать, если потребуется, необходимые распоряжения. А этот командир спрятался от опасности. Посылать своих бойцов навстречу неизвестности — такова обязанность каждого военачальника, но не каждый заботится, чтоб все чешуйки на его шкуре остались в целости и сохранности.

Режиссер подошел ко мне и велел кое-что сделать, на что я сказала: «Женщины больше так себя не ведут». «Почему?» – спросил он, и я ответила: «Мы себя уважаем».


Дрейкос, будучи воином, испытывал к такому командиру величайшее отвращение. Но, будучи еще и противником этого человека, он испытывал не меньшее удовлетворение. Ведь, пытаясь уберечься от опасности, командир стоял как раз под тем деревом, за которое уцепился Дрейкос.

Не то чтобы этот вопрос не поднимался раньше – в нашей вселенной ничто не ново. Сами посудите. Когда мы сняли «Основной инстинкт», меня позвали на просмотр. Смотреть его мне предстояло не только с режиссером, как вы могли бы подумать, учитывая ситуацию, которая, скажем так, всех нас в свое время ошеломила, а в комнате, битком забитой агентами и юристами, большинство из которых не имели к проекту никакого отношения. Так я впервые увидела на экране свою вагину – и это после того, как мне сказали: «Нам ничего не видно – просто надо, чтобы ты сняла трусики, потому что белый цвет отражает свет, так что мы все знаем, что на тебе есть белье». Да, есть разные мнения по этому поводу, но, поскольку пресловутая вагина принадлежит мне, позвольте кое-что вам сказать: все остальные мнения – чушь собачья.

Именно это и требовалось к\'да.

И вот в чем проблема. Все это уже не имело значения. Там была я и мои части тела. Мне надо было принять решение. Я пошла в проекторную, влепила Полу пощечину, села в машину и позвонила своему адвокату Марти Сингеру. Марти сказал, что выпустить фильм в таком виде они не имеют права. Я имею право запретить им это через суд. Во-первых, в то время такой фильм получил бы рейтинг Х[115]. Помните: на дворе стоял 1992 год, не то что теперь, когда Netflix вовсю показывает эрегированные пенисы. Кроме того, как сказал Марти, по правилам Гильдии киноактеров, моего профсоюза, вот так снимать то, что находится у меня под юбкой, было незаконно. «Пронесло», – подумала я.

Контрольный кабель сослужил свою службу. Отложив его в сторону, дракон левой передней лапой взялся за скользящую петлю сенсорного. Рядом был еще один свободный узел, удерживавший всю систему проводов. К\'да осторожно просунул кончик хвоста в петлю, распускавшую этот узел.

По крайней мере, такой была моя первая мысль. Потом я еще немного подумала. Что, если бы я была режиссером? Что, если бы я снимала этот план? Что, если я сняла его специально? Или случайно? Что, если он просто будет существовать? У меня было много пищи для размышлений. Я знала, в каком фильме снялась. Ради всего святого, я сражалась за эту часть, и все это время единственным, кто меня поддерживал, был режиссер. Надо было найти какой-то способ взглянуть на ситуацию объективно.

Я так долго шла к этому проекту, что в полной мере изучила свою героиню и опасность, сопряженную с этой ролью. Когда я приступила к работе, я была готова играть Кэтрин Трэмелл. А теперь мне снова бросили вызов.

Патрульные солдаты подходили все ближе к сенсору. Дрейкос терпеливо ждал и вскоре услышал, как один из бойцов фыркнул и пробормотал:

Можно сказать, что эта роль была для меня максимальным погружением в изучение собственной темной стороны. Это пугало. За время производства картины я трижды ходила во сне, дважды просыпалась полностью одетой в своей машине в гараже. Меня мучали омерзительные кошмары.

— Остроумно!

Во время съемок открывающей сцены с нанесением колотых ударов в какой-то момент раздался крик «снято!», а актер не отреагировал. Он просто лежал на земле без сознания. Я начала паниковать, решила, что нож для колки льда с выдвижным острием не сложился обратно и я действительно убила его. Мне стало дурно от ярости этой сцены вкупе с криками режиссера «бей его, бей сильнее!» и «больше крови, больше крови!», пока лежащий под кроватью парень активно накачивал искусственную кровь и стрелял ею через накладную грудь моего партнера. Меня тошнило. Я встала, уверенная, что сейчас потеряю сознание.

А потом добавил:

Судя по всему, я столько раз ударила актера в грудь, что он отключился. Я была в ужасе и при этом голая, вся в искусственной крови. А теперь еще и это. Казалось, в этом фильме я подошла к самому краю.

— Это один из сенсоров «Аргуса», сэр. Тут никого нет.

После съемок я рассказала Полу, какие варианты предложил Марти. Разумеется, он категорически отрицал, что я могу сделать хоть какой-то выбор. Я была всего лишь актрисой, всего лишь женщиной, какой тут выбор?

— Но я видел, как он двигался, — сказал другой солдат.

Но выбор у меня был. Так что я подумала и решила оставить сцену в фильме. Почему? Потому что она была правильной для фильма и для героини и потому что, в конце концов, я в ней снялась.

Кстати, вы, наверное, не помните, но на афише рядом с именем Майкла Дугласа не было моего имени.

— Я тоже, — подтвердил первый, поднимая автомат и оглядываясь вокруг. — И хлопушка, которую Баркин заметил на скане, тоже здесь. Возможно, это приманка. Как я сказал, тут появился кто-то очень хитроумный.

Можно сказать, что эта роль была для меня максимальным погружением в изучение собственной темной стороны. Это пугало.


— Проследите, куда идет провод, — хриплым шепотом приказал командир. — И найдите этого умника.

Моя семья в тот момент переживала смерть Дяди Бинера, и на премьере никого из моих не было, так что со мной пошла Фэй Данауэй[116]. Она знала, что делать. Вокруг фильма было столько безумной шумихи, что премьерный показ организовали на киностудии, а не в большом кинотеатре – было просто невозможно контролировать толпу. Мы были в огромном зале. Когда фильм закончился, наступила абсолютная тишина. Фэй схватила меня за руку и прошептала: «Не двигайся», и я не двинулась. Не двинулся и Майкл, сидящий в кресле передо мной. Он посмотрел налево и направо, на продюсеров и на Пола. Наконец, казалось, целую вечность спустя, толпа начала визжать и аплодировать. «Что теперь?» – спросила я Фэй, и она ответила: «А теперь ты большая звезда, и они все могут поцеловать тебя в задницу».

— Есть, сэр, — ответил первый солдат, направляясь к «глазу» «Аргуса», в то время как остальные рассеялись между ближайшими деревьями.

«Основной инстинкт» стал моим восемнадцатым фильмом. Долгие годы я билась, играя в паршивых кинолентах и средненьких телепроектах в те дни, когда телевидение вовсе не правило миром. Мне было тридцать два, когда я получила эту работу. Я сказала своему агенту, что, если он сможет протолкнуть меня за дверь, роль я получу. Я знала, что это последний шанс – я становилась слишком старой для бизнеса, в который еще толком не попала. Мне нужен был прорыв.

Командир еще немного поколебался и опасливо высунулся из-за дерева. То ли наконец набрался храбрости, то ли просто не хотел оставаться один, вдалеке от своих вооруженных людей. Обойдя вокруг ствола, он двинулся вслед за остальными.

Только когда мы повезли фильм в Канны, Майкл выяснил, что я уже снималась во всех этих дрянных фильмах. Он встал и сказал прекрасный тост в мою честь. Потрясающий момент. На мне был пляжный сарафан вместо вечернего платья – в тот день какие-то люди вломились в мой номер и украли вещи Шэрон Стоун. Я была звездой без денег на новую одежду. Добро пожаловать в Голливуд, милочка. Я поднялась наверх в этом отеле-ресторане и долго просидела над унитазом – меня сотрясали рвотные спазмы. Мой друг Шеп набрал мне холодную ванну, заставил опустить туда ступни, рассказал о новых правилах моей жизни, о том, что значит быть знаменитой, и дал мне «Валиум»[117].

И в тот самый миг, когда он очутился под Дрейкосом, воин к\'да бросился в атаку.

Невидимка

Дракон рухнул вниз и на уровне головы командира снова уцепился за ствол. Когтями правой передней лапы он словно бритвой срезал ремешок шлема, и тем же движением сбросил шлем с головы человека.

Когда я получила роль в «Основном инстинкте», мне велели прийти на встречу с Полом Верховеном и еще несколькими людьми из компании, которая будет заниматься производством фильма. Я нервничала, трепетала от восторга и едва слышала, что мне говорят.

Командир рефлекторно попытался подхватить шлем, кувырнувшийся в ночь. У Дрейкоса уже была наготове петля, которую он перекинул через голову и руки своего противника и быстро затянул вокруг его ребер. Потом дракон правой лапой ударил командира возле уха. Такой удар, как показала практика, самым лучшим образом мог заставить человека потерять сознание, не причинив ему серьезного вреда.

С Полом мы встретились в офисе компании в Голливуде, поздоровались со всеми, кто попался нам по пути, заполнили кое-какие бумаги и отправились на встречу с линейным продюсером – пожилым и каким-то скользким типом, сидевшим в захламленном кабинете. Он закрыл дверь, сел и сказал: «Ты была не первым нашим вариантом, Карен. Нет, ты даже не вторая и не третья кандидатура на эту роль. Ты только тринадцатая из тех, кого мы рассматривали для участия в фильме».

Как только потерявший сознание командир безвольно повис в петле, Дрейкос кончиком хвоста распустил второй узел и тут же спрыгнул на землю.

Он постоянно звал меня Карен – все то время, что мы снимали фильм, и на этапе постпродакшена тоже.

Я ушла с той встречи в полном раздрае и была настолько расстроена, что села в машину, врубила рэп на полную громкость, дала задний ход и въехала в фуру, припаркованную в трех футах за мной.

Тишины ночи как не бывало.

На церемонии вручения премии «Оскар», куда я впервые попала только после съемок в этом фильме, на губернаторском балу (он традиционно проводится сразу после вручения статуэток) я села рядом с этим самым линейным продюсером. Он больше не называл меня Карен.

Когда натяжение кабеля внезапно ослабло, гибкая ветка справа от Дрейкоса резко распрямилась, по пути задев другие ветки, и на землю посыпался дождь из листвы.

Мне пришлось найти определенный защитный механизм, чтобы сыграть эту роль, поскольку она вызвала большую неприязнь ко мне и одновременно – к фильму. Научившись будто бы исчезать внутри себя, я стала точно так же исчезать в этой героине, а она была крепкой и лощеной, как ее неизменный шелковый шарф.

Командира, привязанного к другому концу кабеля, подбросило вверх и влево, и он скрылся в роскошной кроне дерева-одуванчика.

Я впервые просила, чтобы мне помогли узнать что-то новое. Я просила мир измениться. Я просила разрешение задать вопрос: «Зачем?» Я просила, чтобы меня замечали и уважали. Я просила, чтобы меня знали.


Солдаты смотрели в это время в другую сторону, поэтому ничего не увидели. Зато очень хорошо все услышали; но, когда обернулись, успели заметить лишь осыпающиеся с дерева листья.

Увидев фильм, я не только поняла, что могу таким образом превратить себя в красавицу – тем более когда самые блестящие мастера Голливуда подчеркивали все мои достоинства и скрывали недостатки, я могла еще и убедительно скрыть свою уязвимость, лишив свой облик его естественной нежности, хрупкости.

— Сэр! — крикнул один из них. — Что за...

Не то чтобы я дала себе клятву превратиться отныне в эту героиню, нет. Просто надо было что-то сделать, чтобы не казаться слабой, чтобы у людей не складывалось впечатление, будто меня можно съесть живьем.

Видите ли, я по-прежнему принимала решения, исходя из опыта и травм, полученных в восьмилетнем возрасте, исходя из тех ран и разрушенных связей, которые мне предстояло научиться активно компенсировать.

— Там, — второй солдат указал на дерево с гибкими ветками. — Баркин, Шмидт, проверьте все от сих до сих. Да не попадитесь в какую-нибудь дурацкую ловушку. Томасаки, гляди в оба. Это может оказаться диверсией!

Я все еще притворялась. И у меня хорошо получалось. Но я впервые просила, чтобы мне помогли узнать что-то новое. Я просила мир измениться. Я просила разрешение задать вопрос: «Зачем?»

Двое солдат побежали к дереву, глядя то на его крону, то себе под ноги. Двое других остались стоять, где стояли, пригнувшись к земле, и озирались по сторонам, с оружием наизготовку.

Я просила, чтобы меня замечали и уважали. Я просила, чтобы меня знали.

Под прикрытием подлеска Дрейкос отполз от «клетки» и, сделав широкий круг, вернулся к дереву-одуванчику. Патрульные солдаты знали свое дело, несомненно. Они быстро догадались, какую шуточку к\'да сыграл с их командиром.

Кларенс, мой дед по материнской линии, умер, когда мне было лет четырнадцать. Если я правильно помню, от сердечного приступа. Якобы слишком жарко было в закрытой машине.

Проблема была лишь в том, что они искали своего начальника не на том дереве.

Только теперь я понимаю, какими странными были похороны, поскольку тогда мы с сестрой впервые оказались на похоронах, и я так надеялась, что покойник действительно мертв. Мы подошли к гробу – удостовериться, что все так. У меня перед глазами до сих пор стоят все эти деревянные складные стулья – совершенно пустые. Люди стояли, сбившись в маленькие тесные группки, опустив головы, и тихо переговаривались у дальней стены. Никто не подошел и не сел, никто не выступил на похоронах.

Дрейкос добрался до «одуванчика» почти в тот же миг, когда до дерева добежали и солдаты. Закрытый от патрульных толстым стволом, дракон начал взбираться наверх. Он понимал, что, если один из солдат у второго дерева вздумает обернуться, тут же начнется стрельба. Но внимание патрульных было поглощено другим, и Дрейкос надеялся, что они не будут отвлекаться.

Мы с Келли заглянули в гроб.

Они и не отвлекались.

Дракон давно уже спрятался под сенью ветвей, а солдаты все еще без толку пялились в небеса.

– Он мертв? – спросила она.

Их командир висел, полускрытый листвой, слегка покачиваясь всякий раз, как гибкая ветка дерева поддавалась легкому порыву ветра. Дрейкос подхватил пленника, осторожно уложил поперек ветвей и обрезал кабель.

– Господи, я не знаю.

Потом к\'да забрался чуть выше, на ходу сматывая кабель. Он, конечно, не думал, что солдаты самоотверженно полезут на дерево искать пропавшего командира. Но все возможно. И если они так поступят, Дрейкос не хотел, чтобы обрезанный кабель привел врагов к нему. Пробежав по одной из самых длинных веток, дракон перенес моток кабеля на верхушку дерева, где был «Аргус».

– Потрогай его.

— Его здесь нет, — заявил один из солдат, стоявших у дерева с гибкими ветками.

– Почему я?

— Быть того не может, — настаивал патрульный, взявший на себя роль командира. — Проверьте еще раз!

– Ты старше.

— Я уже проверил, — ответил первый. — Дважды. Визуально и ИК-детектором. Его там нет.

Заместитель командира выругался.

Тогда я ткнула его пальцем, и на меня, подобно потоку ледяной воды, накатило жуткое удовлетворение, что он наконец-то мертв. Я посмотрела на Келли, и она все поняла. Ей было одиннадцать. Все закончилось.

— Это точно диверсия. Ладно, расходимся в разные стороны. Давайте его искать.

Помню, мне приходилось навещать их – маминых родителей. Я входила в тот дом, открывая дверь с проволочной сеткой маленькой ручкой в белой церковной перчатке: даже зимой сразу чувствовался резкий запах. Я еще ничего не могла разглядеть в полумраке, но уже слышала жуткие звуки – пронзительный визг, и скрежет, и звук когтей, царапающих дерево. Кто-то пытался выбраться. Вообще-то одно это должно было служить предупреждением, что здесь происходит что-то неправильное. У бабушки с дедушкой всегда было не меньше дюжины кошек, и они привязывали их к ножке ванны, стоящей посреди кухни. Кто вообще так делает? И кто приводит туда детей, сажает их за деревянный стол и поит чаем среди всей этой вони, грязи и шума?

— Вот еще. Лучше свяжись с базой.

Мы пытались сбежать в другую комнату. Это не помогало. Однажды родители оставили нас у бабушки с дедушкой, потому что им надо было по делам. Единственным источником света в комнате, где мы сидели, было окно, и в солнечных лучах клубилась пыль – она будто парила по комнате в замедленном действии, и нам нечем было дышать. На дневном свету ткань старого зеленого кресла казалась такой яркой, а фактура – такой специфической, что каждая петелька бросалась в глаза. Это было жутковато. В углу взгромоздилось пианино – тяжелое и большое, с едва выдвинутой скамейкой. От его вида мне хотелось плакать, но этого никто не замечал – все затмевали вопли несчастных кошек.

— Ни за что бы сам не догадался, — саркастически заметил новый начальник. — База, это Эрнандес. У нас проблема.

Я была не одна; там была еще одна маленькая девочка в лучшем своем платье – том самом, которое я когда-то надевала в детский сад, еще за несколько лет до начала всех этих тестов на IQ, идеальное и красивое бархатное платьице с кружевами и оборками. Она была в крошечных блестящих туфельках и таких же крохотных идеальных носочках, и сердце мое разрывалось от взгляда на них. Носочки у нее были такие тонкие, красивые и скромные. Сама девочка была хрупкой, со светлыми кудряшками песочного цвета, в маленьких очках, а один глаз у нее закрывала повязка. Сквозь толщу пыли, парившей в воздухе, я видела, как мой дед заставил ее сесть на скамейку возле пианино. Она повернулась и посмотрела на меня – или, по крайней мере, мне так показалось. Я вроде бы помню, что она пыталась повернуться и посмотреть на меня.

Вполуха прислушиваясь к разговору, Дрейкос спустился к оглушенному командиру. У этого человека, оказывается, было два отдельных комм-клипа. Даже если они отключены, пропавшего все равно могут найти.

Я испытала такое отчаяние, такое пронзительное отчаяние. Пол в комнате был странного розового цвета, и казалось, что он двигается, а сама я будто бы парю, хотя на самом деле я не шевелилась. Я не издавала ни звука и не смотрела в окно, но очень хорошо помню шипы на кустах и грязь на стеклах. И звук часов – глухой и сбивчивый.

Тут и думать не о чем. Лапами к\'да не смог бы закинуть далеко такую легкую штуку; но есть и другие способы. Убедившись, что комм-клипы выключены, Дрейкос сложил их вместе и обхватил кончиком хвоста. Короткий замах, бросок, и клипы воспарили в ночи.

Я до сих пор не могу поверить, что для некоторых время так и идет. Мне кажется, что оно движется и формируется так, как мне нужно. И какое же это благословение – когда время идет как надо, благословение, подобное дождю, и порядочности, и чистым окнам. Впервые мы заговорили об этом с Келли, когда нам обеим было за двадцать и мы уже не жили с матерью. Келли спросила: почему она оставила нас одних с таким чудовищем?

Куском кабеля, свисавшего из-под рук командира, Дрейкос связал мужчине запястья и лодыжки. В одном из карманов пленника обнаружилась головная повязка, в другом — носовой платок. Из платка вышел неплохой кляп, а повязка сгодилась на то, чтобы закрепить надвинутый на глаза командиру капюшон.

Позже мама говорила, что ничего не знала об извращенном поведении своего отца по отношению к нам, когда мы были совсем детьми и когда учились в начальной школе. Говорила, что ужасно сожалеет. Она его ненавидела: Кларенс избивал ее и ее мать каждый божий день. Мама так любила нас, но только теперь поняла, почему мы чувствуем к ней то, что чувствуем. А то, что испытываю к ней я, даже не назвать одним словом.

Вообще нет такого слова, чтобы назвать все, что я чувствовала. Нет такого слова на свете.

Теперь оставалось лишь дождаться, пока рвение солдат иссякнет или они начнут искать в других местах. Дрейкос переполз на нижнюю сторону ветки и нашел удобное местечко, уцепившись когтями за кору прямо под командиром.

Те, кто хоть раз познал себя сломленным, кто из-за этого не способен строить отношения с другими людьми так, как это удается всем остальным, обретают своего рода удобство в одиночестве. Полагаю, проводить время наедине с собой по-своему приятно. А может, нам просто кажется, что это менее опасный вариант.

Все-таки солдатам могло случайно прийти в голову осмотреть и это дерево. А Джек говорил, что изображение к\'да в инфракрасных лучах выглядит совсем не так, как изображение человека.

Я испытывала гнев и негодование, я отвечала своей матери снисходительностью и жестокостью, фальшивой добротой и ложным терпением. В конечном счете я решила быть честной с собой и прекратила общаться с ней.

«Всего какой-то час, — мысленно прикинул к\'да, — и мы с Джеком сможем двинуться дальше».

Потянувшись, Дрейкос приготовился ждать.

Она писала мне. Писала очень глубокомысленные письма, сердечные и страстные. Говорила, что ничего не знала. Хотя в конечном счете выяснилось, что знала. Она была полна сожалений и раскаяния. Она любила меня. Это очень чувствовалось. Она хотела, чтобы я получила эту любовь, и я ее получила. Я хотела, чтобы мать любила меня, хотела быть преданной этой любви. Какой бы она ни была. Но мама не хотела видеть меня, а я не хотела видеть ее. Нас разделяла жестокость, которую просто так было не объяснить. Мама говорила, что у нее очень много разных встреч. Я не говорила ничего. Только что я тоже ее люблю. Какая-то часть меня всегда любила ту часть ее, которая хотела любить меня, – то же можно было сказать о маме и ее любви ко мне.

Глава 23

Видите, какая штука: я стала свидетелем, не жертвой. Маленьким восьмилетним свидетелем того, как мою пятилетнюю сестру лишили невинности. Я была просто парализована, оказавшись в той пыльной, скудно освещенной, жуткой комнате, и стоявшая в дверях женщина преграждала мне путь, чтобы мне было не выбраться. Моя бабушка, которую каждый день избивал дьявол, находившийся с нами в одной комнате, сама стала дьяволом.

Командир очнулся в тот миг, когда Джек отпустил хвост Дрейкоса и более-менее устойчиво пристроился на ветке, повернувшись к пленнику лицом.

Те, кто хоть раз познал себя сломленным, кто из-за этого не способен строить отношения с другими людьми так, как это удается всем остальным, обретают своего рода удобство в одиночестве.


— Ты уверен, что вокруг никого больше нет? — тихо спросил он дракона, когда тот перебрался за спину командира.

Разумеется, я понимаю: говорить, что я не была жертвой, в данном случае вроде как абсурдно, но мне казалось, будто меня там и не было. Это был первый раз, когда я почувствовала, что покидаю свое тело и будто бы наблюдаю за происходящим со стороны. Я видела, что в дверях стоит бабушка и загораживает мне проход. Ее сцепленные в замок пальцы на фоне выцветшей синей тесьмы поношенного передника, мешком висевшего на ее теле – таком же обвисшем, изможденном. Она смотрела прямо перед собой и ничего не видела.

Дрейкос покачал головой — молча. Джек понял: к\'да не хочет, чтобы пленный слышал его голос.

Будто со стороны я видела старую и тусклую зеленую софу – местами потертую, стоявшую прямо за скамейкой для пианино, где большая грубая рука опустилась на подол темно-синего бархатного платьица, как раз на белую кружевную кайму. Я видела, как болтаются в воздухе детские ножки, эти маленькие белые носочки. Видела, как пухленькие детские ножки прижали к скамье, как они покраснели от попыток сопротивляться, как из глаз в молчании брызнули слезы и покатились из-под очков. Видела почти идеальные косички. Я смотрела вверх – на скрипку цвета бурбона, такую удивительно красивую, совершенно неуместную на этом старом разбитом пианино, замолкшем, как всё и все в этом доме. Я смотрела на грязное окно, на заросший сад, на разбитую синюю машину, куда меня незадолго до этого сажал Кларенс, показывая что-то там в своих штанах, пока я, вместо того чтобы смотреть, забивалась как можно дальше и пялилась на старую потрескавшуюся кожаную обивку возле окна, на запертую дверь, на сломанную пепельницу. Я пялилась на выгоревшую траву, на сорняки, на железнодорожные пути совсем рядом с окном. А потом дом затрясся, окна завибрировали, стекло заскрипело, и мимо пронесся поезд – с таким звуком, будто проехал прямо сквозь дом, и я почувствовала запах собственной мочи на полу. Тут бабушка схватила меня за загривок и вытащила на улицу.

— Хорошо, — бодро сказал Джек. — За работу.

Меня отправили в сырую комнату, забитую коробками. Там была одна только кровать без покрывала с грязным вонючим матрасом и куча разных штук, металлических штук. Я стояла посреди комнаты без трусов и без носков – они сохли на старой батарее. Я стояла рядом с грязным закрытым окном, одна в темноте.

Взявшись за провод, которым были скручены запястья командира, он стал приподнимать человека, чтобы посадить.

Когда я плохо себя чувствую, все становится на вкус как эта комната, как металл и холод, и темнота, и одиночество, и с меня слетает всякий сон, и будто рука опускается на затылок. Я жду… Кого, не знаю. Чего? Не знаю. Но я сижу тише воды ниже травы, надеясь, что снова услышу звук уходящего поезда.

В ответ пленник попытался схватить Джека за руку.

Бабушка пыталась как-то компенсировать все это. Каждый год она с нуля вручную делала для нас шоколадные пасхальные яйца. И я знаю, что она тайком откладывала на них деньги. Я ненавидела их – почему и насколько, даже не объяснить. Впрочем, после мы должны были поцеловать дедушку на прощание. Это было ужасно. Он разводил ноги, чтобы мы встали поближе к нему, и засовывал язык нам в глотку.

— Эй, эй, полегче, — предупредил мальчик, отдергивая руку. — Не надо сопротивляться, и без глупостей. Вы на высоте пятьдесят футов на очень шатком дереве.

Так странно, когда ты еще ребенок, но первое твое ощущение от столкновения со смертью – восторг и облегчение. И пустота.

Командир, казалось, осознал резонность этого заявления. Он что-то промычал сквозь кляп и затих.

Играя серийную убийцу в «Основном инстинкте», я черпала вдохновение из этой ярости. Было очень страшно заглядывать в ту тень, что пряталась внутри меня, выпускать ее наружу, чтобы весь мир увидел ее на экране. Позволить людям решить, что я «такая». Более того, позволить самой себе понять, что внутри меня есть или была подобная темнота. Можно сказать, что это стало и навсегда останется самым освобождающим моим поступком. Я вся вложилась в эту роль и отпустила на свободу своего темного ангела. Осознав, что я была настолько зла, что с радостью заколола бы Кларенса, я испытала колоссальное облегчение.

Это позволило мне понять, что на самом деле я не из тех, кто готов заколоть другого человека. Проработка этой ярости – великолепное решение, и, думаю, то, что я позволила другим ощутить этот выброс, оказало своего рода терапевтический эффект на зрителя. Я знаю, что его почувствовала не только я.

— Нам нужно только немного поговорить, — продолжал Джек, снова потянув за провод. На этот раз пленный не стал упираться. — Негромко поговорить, — добавил мальчик. — Если вы попытаетесь позвать на помощь, нам придется снова заткнуть вам рот. К тому же мы вполне можем вас уронить. Понимаете?

Мужчина снова что-то промычал. Джек посмотрел на Дрейкоса, чтобы удостовериться, что дракон рядом, но пленный его не видит. Потом Джек протянул руку и вытащил кляп.

В день, когда «Основной инстинкт» вышел на экраны, я наняла лимузин. Мы с Мими начали с Гарлема[118] и пошли по кинотеатрам всего Нью-Йорка – из одного конца города в другой, в первые же часы после полуночи. Мы купили по котелку и спрятали под них волосы, а еще мы обе были в очках. В каждый кинотеатр мы заходили минут на двадцать.

— Монтана? — требовательным тоном произнес командир. Голос у него был сиплый, как у человека, у которого пересохло во рту. — Ты ведь Монтана? — повторил вопрос пленник.

Джек вздрогнул. Ему был знаком этот голос.

Больше всего мне понравилось в Гарлеме. Люди в зале кричали и визжали. Аплодировали моей героине. Мы так повеселились, наблюдая за реакцией зрителей. Мы останавливались в Верхнем Ист-Сайде[119] и в Верхнем Вест-Сайде[120], в Адской кухне[121] – и так до самой Бауэри[122]. Мы забегали в кинотеатры прямо во время сеанса (каждый раз попадая на разный момент), а потом уносили ноги, будто воришки. А зрители неистовствовали, они были в восторге от фильма! Это был один из лучших моментов в моей жизни.

— Полковник Элкор? — спросил он, снимая повязку и скидывая капюшон с головы мужчины.

На следующее утро, как раз когда мы завтракали (завтрак был шикарный, праздничный), появились жуткие отзывы.

Да, то был Элкор собственной персоной, и он смотрел на Джека так, словно хотел сбросить мальчишку с дерева одним лишь усилием воли.

— Ну-ну, — произнес Джек, чтобы хоть чем-то заполнить паузу, пока его мозги отчаянно пытались снова заработать.

Кто такой критик? Это человек, который бесплатно смотрит фильм, а потом говорит тебе, что думает.

Он ожидал, что группу возглавит сержант Гриско или лейтенант Башт. Но увидеть в этой роли полковника? ! Значит, в интриге скрывалось нечто большее, чем предполагал Джек.

Кто такой зритель? Это человек, который говорит, что фильм заставил его почувствовать.

— Вы довольно крупная рыба, чтобы бултыхаться в таком мелком пруду, — заговорил Джек. — Я даже подумать не мог, что вы будете участвовать в операциях за пределами штаба.

— Я тоже в тебе сомневался, — проворчал Элкор. — Значит, ты заодно с Кайной? Или она заодно с тобой?

Вы хоть представляете, сколько человек посмотрели «Основной инстинкт» за последние двадцать с лишним лет? Подумайте об этом. Люди, ведь дело не только в том, чтобы мельком заглянуть мне под юбку. Проснитесь. Женщины грудью встали на защиту этого фильма, мужчины стали одержимы женщиной, которая заставила всех на мгновение застыть. Эта героиня стала их любимицей. Но теперь, только теперь я хожу на разные мероприятия и вижу, что этот фильм начинают в определенной степени уважать. А ведь он такой крутой! Когда в 1993 году я пошла на церемонию вручения премии «Золотой глобус» в качестве номинантки и мое имя прозвучало среди избранных финалистов, все рассмеялись. Ну, может, не все, но смеявшихся в зале было достаточно, чтобы указать мне, где мое место.

Он начал поворачиваться, и Дрейкос в качестве предупреждения стукнул его сзади по затылку. Полковник, кажется, понял, что сделал опрометчивое движение.

— Могу поспорить, Кайна в вашей компашке играет первую скрипку, — решил он. — На кого вы работаете? На шамширов? Или на кого-то другого?

Больше всего мне понравилось в Гарлеме. Люди в зале кричали и визжали. Аплодировали моей героине. Мы так повеселились, наблюдая за реакцией зрителей.


— Вообще-то, вопросы здесь задаю я. Но все равно спасибо за «комплимент», — ответил Джек. — Но к вашему сведению — я ни на кого не работаю.

Элкор иронически усмехнулся.

Думаю, не я одна пыталась осмыслить весь накопившийся у женщин гнев. Меня несколько пугает, что я столько лет контролировала эту ярость, – думаю, все дело в том, что я была вынуждена сдерживать ее так долго, скрывать ее, как будто мне было чего стыдиться. Так в мое время проявлялось насилие. Все было отягощено угрозой. Не только для меня, но и для тех, кого я любила или должна была любить, или что еще там, черт возьми, происходило.

— Конечно. Только однажды ночью тебе вдруг захотелось прогуляться. Видимо, понадобилось в уборную?

Джек покачал головой.

И вот мы с сестрой стали задумываться о том, чтобы открыто рассказать людям о том, что произошло с нами и с нашим дедом, но мы знали, что из этого попросту раздуют сенсацию. Вроде того случая, когда во время очень милого воскресного телешоу меня спросили, случалось ли мне сталкиваться с ситуациями вроде #MeToo[123] в Голливуде. Мне-то? Уверена, они спрашивали, руководствуясь беспокойством или искренним желанием помочь, а не из желания раздуть сенсацию, но я на всякий случай ничего не сказала. Вместо этого я рассмеялась, и видео мгновенно стало вирусным. Очевидно, смеялась не я одна.

— Я вам уже говорил. Шамширы проникли в лагерь и захватили нас. Я убежал и...

— Хватит разыгрывать дурачка, — резко оборвал Элкор. — Я говорю о том, что было на Каррионе.

Как мы теперь узнаем, насилие бывает самым разным, и реагируем мы на него тоже по-разному. Сменится поколение, но мы по-прежнему будем учиться говорить об этом и справляться с насилием, не обращаясь к нему во время разговоров друг с другом, потому что проявление интереса все равно будет связано с жаждой сенсации, а беспокойство – с жестокостью.

— Ах, — Джек слегка запнулся. — Об этом.

— «Ах, об этом», — передразнил Элкор. — Башт был почти уверен, что это Кайна. Но я подозревал тебя. Если бы у нас было время как следует проверить ваши документы...

Со стороны мои домочадцы представляли собой воплощение нормальной англо-саксонской протестантской семьи. Иногда мы ходили в Объединенную церковь Христа «Эммануил», где почти ничего не происходило. Разве что иногда мы прятались в шкафу и просто стояли в тишине с каким-нибудь мальчиком, что само по себе было очень волнительно в церкви. Песнопения были монотонными. Священнослужитель был, наверное, самым белокожим парнем на свете, которого моя мама считала еще и самым очаровательным.

— Подождите секундочку, — остановил его Джек.

Он нахмурился, вспомнив тот неудачный ночной рейд. Не намекал ли полковник, что Алисон тогда поднималась по лестнице?

Все это подталкивает меня к воспоминанию о том случае, когда я убедила ее попробовать травку.

— Извините, но я совсем перестал понимать, что к чему. Какое отношение ко всему этому имеет Алисон?

Элкор впервые озадаченно моргнул.

Мама всегда была любознательной. Она решила, что, раз все ее дети курят, она должна понять, что это вообще такое – как выглядит, чем пахнет и как скрутить косячок. Полный комплект. Так что мы с Келли (может, с нами еще был мой старший брат Майк) сели с мамой за кухонный стол и всему ее научили. Только маму начало припекать, как возле дороги, ведущей к нашему дому, остановилась машина. Мама запаниковала, швырнула все на пол с воплями «о господи, это же его преподобие Зиглер!» и бросилась за освежителем воздуха. Она носилась по огромной деревенской кухне и поливала нас и все вокруг из баллончика Lysol[124] еще долгое время после того, как машина уехала.

— Не хочешь же ты сказать, что тебя не было тогда в здании штаба?

Джек заколебался. Здравый смысл и долгие годы наставлений дяди Вирджа говорили: никогда не стоит даром выдавать информацию. Но он совершенно растерялся, к тому же у него было странное чувство, что Элкор и сам готов потерять почву под ногами. Может, им стоит поделиться друг с другом сведениями?

Мы много лет пользовались этим случаем как оружием, когда она собиралась настучать на нас папе. Мы вставали позади него и притворялись, что курим косяк. «Иисусе, да вы просто кучка маленьких ублюдков», – смеялась она и выдворяла нас прочь мухобойкой.

— Да, я проник в здание штаба, — сказал он Элкору. — Мне нужны были кой-какие компьютерные данные. Но мне пришлось сбежать оттуда, когда кто-то стал приближаться к комнате, распыляя перед собой летаргический газ. Я подумал, что это охранник.

Да, мы выросли в нищете и насилии, в той атмосфере внутреннего кризиса, которая знакома только богачам и беднякам. Насилие тайком, ложь в тишине. Мы были сильными, мы были ирландцами, мы казались богаче, чем были на самом деле. Мы производили впечатление людей волевых. Мы были гордыми, даже если не имели ничего, кроме этой самой гордости.

Элкор снова хмыкнул.

— Ели бы это был один из наших охранников, ты бы так легко не смылся, уж поверь. Летаргический газ — оружие девчонок.

Когда папа выстраивал нашу обувь в ряд на кухонном столе – этакую череду сияющих, только что начищенных ботинок, я кое-что о себе узнала. Я поняла, что мы всегда будем двигаться дальше и высоко держать голову. Я поняла, что мы – из тех, кто выживает.

— Или людей, которые не хотят, чтобы кто-нибудь догадался о том, что они там были, — заметил Джек. — Значит, вы подозреваете Алисон?

Элкор холодно посмотрел на него.

Меня расстраивает, как мало дети сегодня заботятся о себе. У меня болит за них сердце. Мир становится все более суровым. Я гадаю, смогут ли они стать достаточно жесткими, чтобы выжить в нем. Мы столько пережили и все равно вспоминаем, как замечательно все было в прежние дни по сравнению с нынешними. Разве не так поступает поколение за поколением? Возможно, это тоже часть цикла, именуемого старением: то, что мы называем мудростью, на самом деле просто проявление деменции[125]. У каждого из нас своя любимая пора.

— Какую именно информацию ты искал?

— Джек пожал плечами.

Одно время было такое веяние, когда считалось, что каждый человек – это какое-то время года. Оно определяло, какая цветовая палитра лучше всего вам подходит. Но что, если на самом деле «ваше» время года – только точка отсчета? Стало быть, зима не означает автоматически смерть? Может, для вас зима – это лето, фигурально выражаясь. Я в последнее время определенно чувствую себя той порой, когда вокруг сплошная слякоть. Значит, в ближайшее время бразды правления должен взять в свои руки кто-то другой. Тем не менее, даже если приходит время где-то уступить, меня это не пугает. Это своего рода рост.

— Ладно. Будь по-вашему.

Я люблю лето. Мне нравится чувствовать, как оно подступает, как начинает по-новому ощущаться солнце. Надеюсь, и для моей мамы оно тоже сияет по-новому. Во мне появилось столько сочувствия и сострадания к ней. У нее ведь совершенно не было родителей. Как бы мне хотелось, чтобы у нее была мать, с которой можно поговорить.

Хотя моя мать не особенно умела быть матерью, она, как я уже говорила, была прекрасной хранительницей семейного очага. Все мы выросли очень самодостаточными. Едва ли мы в то время понимали, насколько суровым было наше воспитание, ведь для наших родителей никто ничего просто так не делал. Они держались друг за друга как единственные выжившие, которых после шторма выбросило на берег. На момент встречи они оба уже пережили кораблекрушение – каждый свое.

Ни у одного из них толком не было ни родителей, ни дома. Они не знали ни заботы, ни вмешательства провидения. Они не получили ни образования, ни навыков. Они круглый год держались друг за друга.

В нашем большом фермерском доме в Пенсильвании, в краю амишей, мы через все прошли. И сделали это как семья. С кучей хлопот и белыми перчатками по воскресеньям. Разве не так устроен быт ирландских семей?

Хотя моя мать не особенно умела быть матерью, она, как я уже говорила, была прекрасной хранительницей семейного очага. Все мы выросли очень самодостаточными.


Когда ты беден, жизнь становится проще, даже несмотря на все чрезвычайно трудные моменты. У нас была обувь для школы, обувь для прогулок и обувь для церкви. Половина шкафа была забита моими вещами, а вторая половина – вещами моей сестры, причем у нее их было больше. Была такая негласная договоренность: она получает больше пространства спереди для вешалок, а я получаю пространство в глубине, куда я клала подушку и пристраивала фонарь, сделанный папой. Там находилась моя библиотека, мой кабинет. Мне нравилось сидеть там – можно было почитать и подумать, скрывшись в своем закутке за вешалками с одеждой, прихватив с собой парочку книжек.

Он начал накручивать на палец платок, который вынул изо рта полковника.

Честно говоря, с тех пор мало что изменилось. Теперь у меня дом получше. Радиоприемник подключается к спутнику, к системе Pandora[126] и Deezer[127]. Я могу поговорить с виртуальным помощником Alexa.

— Могу поспорить, вас услышат, даже если у вас будет кляп во рту. Если, конечно, когда-нибудь явятся сюда вас искать.

Когда я училась в колледже, считалось, что всем девочкам обязательно понадобятся секретарские навыки, когда они вырастут, так что у нас были специальные занятия, где нас учили печатать. Я довольно быстро печатаю – позволю себе отвлечься и похвастаться. В основном благодаря тому, что преподаватель, мистер Флетчер, который вел у нас еще и бухгалтерское дело, называл меня «недоумок Стоун» – каждое занятие, при всем классе. Он говорил, что это «просто шутка». Ладно. Став взрослым человеком, я наняла бухгалтера, так что мне остается только писать ему на электронную почту. Быстро писать.

Он протянул платок Элкору. Тот отклонился было, потом вздрогнул, когда Дрейкос крепко зажал его голову передними лапами.

Вообще удивительно, сколько всего мне говорили за годы моей жизни, прикрываясь тем, что это «просто шутка». Еще удивительнее то, что большинство из них и близко не были смешными.

— Подожди, — поспешно проговорил полковник. — Ну хорошо, хорошо. Что ты хочешь знать?

Когда Кларенс умер и все его угрозы обнулились, у меня нашлось что сказать. Все, за что меня теперь некому было убить. Будучи четырнадцатилетней сельской девочкой, я не осознавала этого в полной мере. Думаю, для меня это было слишком. И я молчала.

Я хочу знать, что происходит, — ответил ему Джек, опустив платок, но не спрятав его. — Можете начать с объяснений, куда подевались остальные бойцы «Эдж» с поста Кило-семь. Элкора сжал губы.

Но и это прошло, как проходят времена года. И теперь я рассказываю свою историю.

— Мы их вывели, — нехотя произнес он. — Мы знали, что шамширы туда нагрянут, и не хотели, чтобы наши солдаты пострадали.

Мечты

— О, я понял, — сказал Джек. — А нас вы не позаботились даже предупредить, но...

Я начала работать над фильмом «Быстрый и мертвый»[128] сразу после съемок в «Основном инстинкте» и была так рада оказаться посреди аризонской пустыни, так рада играть в вестерне – пусть это был и не традиционный вестерн. Я обожала Клинта Иствуда[129], хотя он был абсолютным ковбоем. Я считала Джина Хэкмана[130] одним из величайших актеров современности. Я попросила студию предложить ему главную роль. Еще я попросила дать ему максимальный гонорар. Меня, конечно, не поняли и не поддержали.

Он замолчал, разглядывая собеседника. Внезапно истина предстала перед ним с ужасающей очевидностью.

— Вы сами натравили на нас шамширов, верно? — спросил он. — Вы позволили им взять нас в плен!

Я хотела, чтобы вторую главную мужскую роль играл никому не известный австралиец, которого я видела в роли очень опасного скинхеда в картине «Бритоголовые»[131]. Его звали Рассел Кроу. Создатели фильма решили, что это просто абсурд. С чего мне в голову взбрело приглашать иностранного актера, однажды сыгравшего лысого психопата, на роль проповедника в историческом фильме о старом западе, продвигать его, да еще и ждать две недели? Потом мы стали проводить прослушивания для подростков на роль сына Джина, незаконнорожденного ребенка, который просто хотел, чтобы отец любил его. Мне показалось, что идеально справился парнишка по имени Леонардо Ди Каприо: только он, отыгрывая сцену, в которой его герой умирал, плакал, умоляя своего отца любить его. Снова то же самое: «Зачем нужен никому не известный актер, Шэрон, зачем копать самой себе яму?» На студии сказали, что, раз я так хочу его заполучить, платить я ему буду из своей зарплаты. Что я и сделала.

— Один из вас был шпионом и предателем, — ответил Элкор. — А у нас в «Виньярдс Эдж» знают, как обращаться с предателями.

Потом дело дошло до режиссера. Я хотела Сэма Рэйми, которого в то время считали «режиссером низкопробных фильмов», поскольку он снял две части «Зловещих мертвецов», а также «Зловещие мертвецы 3: армия тьмы», совершенно великолепную вещь, на мой взгляд. В качестве приманки я намекнула руководству студии, что работать он будет практически бесплатно. Что ж, его наняли. Он был очень хорош. Зато когда я заявила, что хочу, чтобы музыку написал Дэнни Эльфман[132] из группы Oingo Boingo, они расхохотались и выгнали меня из монтажной. Общее мнение гласило – «нельзя делать вестерн с современной музыкой». Могу сказать, что руководство студии не всегда прогрессивно, мягко говоря. Разумеется, Дэнни Эльфман построил блестящую карьеру, написал музыку для многих фильмов и получил «Грэмми» за тему к «Бэтмену». Но разве могла какая-то актриса, а тем более я со своими гиблыми идеями, указывать, что делать, даже будучи продюсером фильма.

Он недобро улыбнулся, явно наслаждаясь смятением Джека, и сказал насмешливо-утешающим тоном:

В моем бизнесе считается, что актриса, добавив к своим достижениям продюсирование, занимается этим ради самолюбования. Иными словами, за работу тебе заплатят, только заткнись на хрен. Я была намерена работать, о чем сразу сообщила. Напомнила, что поступать подобным образом незаконно, а я предпочту придерживаться закона. Мои партнеры замолкли, но радости не изъявили.

— Ну-ну, не дуйся. Что ты теперь будешь делать? Обзовешь всех бяками и, рыдая, побежишь к мамочке? Таков мир, малыш. Смирись с этим.

Возможно, все дело в том, что, будучи продюсером, я делаю то, на что другие продюсеры не решаются. Например, когда у меня на съемках умер человек, я свернула их и вместе с актерами и съемочной бригадой ждала, пока приедет скорая или пришлют вертолет, чтобы забрать тело. Да, мы молчим и проявляем уважение. Я прикрываю лавочку и жду столько, сколько потребуется. Подобный подход встречается редко, но я работаю именно так.

— А при чем тут все остальные? — спросил Джек, не обратив внимания на насмешку. — Почему вы не расстреляли только нас с Алисон, если вам нужна была наша смерть?

Если кто-то пришел на съемки под кайфом и не может работать, я сообщаю об этом студии. Такое решение редко прибавляет мне симпатии в глазах окружающих, но это мой выбор. Я не прожигаю чужие деньги в погоне за популярностью. Я считаю так: это шоу-бизнес, а не реалити-шоу, где все друг другом пользуются. Помыкать собой я тоже никому не позволю. Да, бывало, меня просили сделать нечто совершенно неприемлемое, но я большая девочка и могу твердо сказать «нет».

Это не по-спортивному, просто взять да поставить вас к стенке, — ответил Элкор. — Кроме того, нам не нужна была ваша смерть. Мы хотели получить информацию. Мы рассчитывали, что, если вы работаете на шамширов, после того как они захватят всех в плен, одного из пленников они примут с распростертыми объятиями. — Полковник вскинул голову. — Или же один из вас вернется и расскажет о своем героическом побеге.

При этом я работаю по много часов, находясь далеко от дома, и именно на площадке познакомилась со многими людьми, которые со временем стали мне очень близки.

— А если мы не работали на шамширов?

На съемках «Быстрого и мертвого» я познакомилась с Бобом Вагнером. Он был вторым помощником режиссера. Он, наверное, ни за что бы не стал ко мне подкатывать – я была звездой и вообще подобное не одобрялось, да и Боб был слишком щепетильным. Так что я подкатила к нему сама. Его это не смутило, и мы довольно долго были вместе.

Элкор пожал плечами.

Он был любовью всей моей жизни значительную часть этой самой жизни. Мы были влюблены в кино, нет, одержимы кинематографом. Я обожала готовить ужин и есть в постели вместе с Бобом под фильмы Criterion[133]. Мы еще и учились на фильмах: спорили, смеялись и обсуждали их. Он показал мне свои любимые картины, а я показала ему свои, и вместе мы посмотрели все, что не видели прежде.

— На кого-то же вы работали. Пусть уж лучше шамширы выколачивали бы из вас признание, чем нам пришлось бы возиться самим.

Мы сняли «Быстрый и мертвый» и перешли к «Казино»[134]. Я попросила, чтобы Боба тоже пригласили в проект. Мне не хотелось в одиночку иметь дело с компанией Скорсезе[135] – Де Ниро[136] – Пеши[137]. Слава богу, это случилось. Без него я ни за что бы не справилась. Без него меня никогда бы не номинировали на «Оскар». Иметь молодого человека, который не только верит в тебя, но и поддерживает твои начинания, в бизнесе, где до женщин никому нет дела, где их не уважают, даже если они полностью выкладываются, – просто чудо. Без его поддержки ничего бы не получилось. Для меня она имела огромное значение.

Джек присвистнул.

Рой Лондон не увидел меня в «Казино» и не помог мне понять, что же делать, когда мечта оказывается в твоих руках, – не дожил. Помню, когда я впервые оказалась в его квартирке (до того как мы оба стали знамениты и успешны), он спросил, чего я хочу. Я сказала: «Хочу быть достаточно хороша, чтобы сидеть напротив Роберта Де Ниро и не уступать».

— И, разумеется, вы не могли допустить, чтобы мы сообщили противнику настоящие компьютерные коды, — сказал он. — Поэтому сменили коды перед тем, как мы приземлились на Санрайте.

В «Казино» есть сцена, где я стала изменять своему мужу в исполнении Де Ниро. И вот я захожу в ресторан и сажусь. У меня почти нет реплик – это его сцена. Но в этой сцене я ему не уступаю. Эту сцену я сыграла для Роя. И в этот момент поняла, что моя мечта сбылась.

— Вернее, после этого, — небрежно обронил Элкор. — Но это неважно.

Когда мы закончили фильм, я была еле жива: я посвятила всю себя этой героине и своей цели. Мартин Скорсезе стал величайшим режиссером в моей жизни. Он так тщательно проработал мою роль и с таким изяществом направлял меня. Де Ниро на своем примере научил невероятной трудовой дисциплине, которой придерживался сам, – за сорок лет в бизнесе я не встретила человека принципиальнее его. Он вживается в героя как во вторую кожу. Он не останавливается, пока эта «кожа» не станет впору: неважно, сколько уйдет времени, насколько это трудно, сколько потребуется дублей, насколько придется вложиться эмоционально. Он – мастер. Я старалась изо всех сил стать ему достойной партнершей, шаг за шагом. Когда мы только начали снимать фильм, он сказал, что его игра зависит от моей. Я всерьез восприняла его слова и сделала все, что могла, чтобы не подвести.

— Действительно, — согласился Джек. — И кто за всем этим стоит?

Слава богу, мне повезло однажды встретить Мика Джаггера[138] и поговорить с ним – он дал мне прекрасный совет на случай разъездов. Когда он приезжает в новый город, он покупает несколько рулонов алюминиевой фольги и клейкой ленты и заклеивает фольгой все окна в спальне отеля – только так ему удается нормально поспать. Я делала так, когда приходилось снимать фильм ночами. Мой номер напоминал склеп. Я приходила, падала на кровать прямо в одежде, а мой кот Боксер укладывался вокруг моей головы, вонзал в меня свои когти и теребил лапами, пока я не усну.

Полковник насупился.

Боб Вагнер проявлял ко мне невероятную заботу. Мы работали практически бесконечно. В казино нам удавалось попасть, только если там не играли «киты»[139]. Как только появлялся кто-то из них, съемки сворачивали. Иногда смена длилась шесть часов, а иногда – целых двадцать три. Некоторые члены съемочной бригады попадали в аварии, потому что засыпали прямо за рулем автомобиля.

— О чем ты?

Но Боб – о Боб! Дважды я забывала выключить кран, и ванна переполнялась настолько, что образовавшийся водопад грозил затопить спальню. Боб говорил: «Дорогая, предоставь это мне, ни о чем не беспокойся, тебе еще сниматься, так что просто занимайся своими делами. У меня все под контролем». И у него правда все было под контролем. Посреди съемок у меня начались проблемы с яичниками, из-за чего пришлось на неделю лечь в больницу на внутриматочную хирургию. Я продолжала придерживаться ночного графика, поскольку снимали мы ночью. Ночами Марти постоянно разговаривал со мной по телефону прямо с работы, чтобы я бодрствовала, а спала днем. Боб заботился обо мне и продолжал работать в безумном графике.

— Кто дергает вас за ниточки? — уточнил вопрос Джек. — Корнелиус Бракстон?

Рой Лондон не увидел меня в «Казино» и не помог мне понять, что же делать, когда мечта оказывается в твоих руках, – не дожил.


Элкор фыркнул.

Мы закончили фильм, и он отправился работать над проектом, который режиссировала Джоди Фостер. Я поехала с ним и все время съемок провела в пижаме. Просто надевала пальто поверх пижамы и шла обедать или куда-то там еще, пытаясь оправиться от роли Джинджер[140]. Все это время моя слава только росла, и это душило Боба. Он все делал для меня и для нас, но моя жизнь неслась вперед, будто ракета. Иногда он сокрушался, что я не работаю официанткой в закусочной. Вот только я уже успела побыть официанткой. А теперь стала звездой.

— Не смеши меня. Неужели ты думаешь, что такой большой человек, как Бракстон, станет интересоваться такими незначительными операциями?

Мы расстались – не выдержали всего, что на нас навалилось. Меня подводило здоровье. Сказали, что, если я собираюсь завести ребенка, надо решаться сейчас или никогда. Боб не был к этому готов – он был на девять лет младше меня. Вся эта ситуация нас убивала. Двадцать лет мы пытались просто любить друг друга, находясь в разных вселенных, а иногда – в одной.

— Тогда Артур Неверлин? — не сдавался Джек.

Я принимала не лучшие решения. Я пыталась двигаться дальше.

— Никогда о таком не слышал.

В конечном счете пришлось куда-то деть всю эту любовь – и мне, и ему. Пожалуй, мне повезло больше, чем ему. Со мной всегда так. Но могу сказать, что в тот день, когда меня номинировали на «Оскар» за роль в «Казино», сначала зазвонил один телефон, и я подумала: «А, значит не получилось». И тут зазвонили все домашние и офисные аппараты одновременно, и я подумала: «Очуметь! Получилось!!!!!!» – а последний звонок оповестил, что кто-то стоит у ворот, и я знала, что это Боб с шампанским. Вот на этот звонок я ответила.

— Тогда...

Уроки танцев

— Никто не дергает нас за ниточки, малыш, — холодно перебил Элкор. — Никто, кроме нас самих. Если тот, на кого ты работаешь, пытается прокопать себе дорожку в это дело, можешь сказать ему, чтобы выбросил блажь из головы. Раз уж мы положили глаз на рудник, он будет нашим, и точка. Усек?

Друзья детства Келли часто становились друзьями семьи на всю жизнь. Одиннадцатого сентября двое из них – Робин и Доун, которые были ей почти как сестры, – отдыхали с нами на острове Нантакет[141].

— Да, усек, — ответил Джек.

Десятого сентября мы целый день играли в гольф, а всю ночь провели в караоке-баре. Я не большой любитель караоке и пью тоже мало, так что, когда мы вернулись в старый дом, арендованный на время отпуска, спать я не пошла: решила посмотреть утренние новости, я замерла перед экраном и смотрела, как второй самолет врезался в башню.

Значит, лейтенант Бильярдный Шар был прав. Ни одна из групп наемников даже не собиралась защищать существ, которые их наняли. Они взялись за это дело ради даублитового рудника, и только ради него.

Я тут же позвонила в гавань Бостона и арендовала грузовик, чтобы он заранее ждал нас, а потом начала прикидывать, как добраться до материковой части страны. За несколько минут я собирала мысли в кучу, поставила вариться кофе и пошла будить «девчонок» – Келли, Робин и Доун. В этот момент они снова стали для меня детьми.

Словно не было всех последних лет – я снова стала старшей сестрой, которой надо сохранять хладнокровие. И как же я была благодарна, что меня научили справляться со своими чувствами.

— Намного проще воевать и убивать, чтобы завладеть чужим рудником, чем разработать свой собственный.

Мы погрузились на последний паром с Нантакета – движение перекрывали. Поездка выдалась нервной. Я села за руль, и мы поехали к моим родителям в Пенсильванию – я знала, что там мы будем в безопасности. Так оно и оказалось.

— Горные разработки стоят денег, — возразил Элкор. — А жизни дешевы. А теперь подсчитай плюсы и минусы.

Я вернулась в Область залива[142] как раз вовремя. Еще до отпуска у меня было запланировано мероприятие: мне предстояло совершить первую подачу за «Окленд А»[143], открывая матч. Команда спросила, есть ли у меня любимое число, чтобы сделать мне свитер для игры. Пока я бежала к холму с цифрой II на спине, над головой кружили вертолеты, а по всему стадиону в стратегически спланированных точках сидели снайперы. И тут я поняла, как хотела толпа, чтобы я добросила мяч до пластины, – людям это было необходимо.

— Да, к тому же некоторые жизни стоят дешевле прочих, — сказал Джек. — Но это все равно не объясняет, почему вместе со мной и Алисон вы послали в волчье логово Джомми и остальных.

Можно было бы подойти чуть ближе и бросить оттуда. Я об этом подумывала – кто хочет потерпеть неудачу? Однако за несколько лет до этого Томми Ласорда, в ту пору менеджер «Доджерс»[144], выручил меня, когда мне надо было подавать мяч в телесериале, где я играла. Он свел меня с парнем из команды, который и научил меня. Он не отмахивался и не смеялся. И в тот день он будто снова оказался рядом. Я добросила мяч до пластины – пусть еле-еле, но добросила.

Элкор презрительно фыркнул.

Очень скоро выдержка мне изменила. Я лежала на полу в комнате с работающим телевизором и чувствовала себя так, будто мне в голову выстрелили. В тот момент я гадала, сможет ли кто-то защитить меня, обеспечить мою безопасность?

— Что значит «вместе со мной и Алисон»? Именно Кайна была главной подозреваемой, а не ты. Ты рассматривался как один из ее контактов.

Я лежала на полу в комнате с работающим телевизором и чувствовала себя так, будто мне в голову выстрелили.


Джек заморгал.

Через несколько недель, после семичасовой операции на головном мозге, в ходе которой мою разорванную правую позвоночную артерию заменили скобами, пытаясь таким сложным способом спасти мне жизнь, я проснулась в реанимации с шансом выжить – единственным и идеальным. Услышав, что произошло, я попыталась вытащить из вены иглу, через которую поступал «Дилаудид», но тут мне сообщили, что отказываться от наркотиков надо будет постепенно, чтобы не было приступа. Что ж, отлично! Теперь я еще и зависима. Никто не говорил мне, насколько мала вероятность успеха. Об этом я узнала из журнала People.

— Один из чего?

Приходил медбрат – поставить новую капельницу. Он все мял и мял мою съежившуюся вену и говорил о сыгранных мною ролях. О том, как они его разочаровали. Его разочаровали не только роли, но и моя работа, и он требовал объяснений.

— Она говорила с тобой, Монтана, — терпеливо объяснил Элкор. — Гриско нам об этом сообщил. Говорила наедине, в стороне от всех, во время учебных стрельб. Мне что, нарисовать тебе картинку?

И он все мял мою вену. Я уж стала думать, что передо мной киллер. Я совсем замолчала и очень-очень незаметно, потихоньку потянулась к кнопке вызова врача. Наконец, кажется, целую вечность спустя, зашла медсестра. Я пыталась держаться молодцом. «Слушайте-ка, у нас тут, кажется, какие-то проблемы с моей веной – может, еще кто попробует ее расшевелить?» Я смотрела ей в глаза и пыталась призвать на помощь весь свой актерский талант, чтобы показать, в каком я отчаянии, и надеялась, что она прочтет мои мысли. Наверное, это сработало, потому что медсестра выгнала своего коллегу.

Джек глядел на него в полном недоумении.

Меня взвинтила мысль о том, какая я паршивая актриса. Я позвонила консультанту и пригласила ее в больницу. Она села, положив сумочку на колени, собранная, как всегда, и в ее взгляде на меня прямо-таки читалось: «Да вам просто выздороветь надо, дамочка». Это потрясающий пример того, почему наркотикам надо говорить «нет».

Я бодрствовала всю ночь, а потом день спала. Мне постоянно снилось, что я учу какой-то код, цифровой код, и код этот был мне дарован пятью ангелами. Поспать мне удавалось только при солнечном свете. В темноте я видела тьму, фрагменты воздуха, чувствовала пустоту, прислушивалась к дыханию сына. Я не знала точно, суждено мне жить или умереть.

— Это что же получается? — медленно проговорил он. — Алисон, допустим, перекинулась парой слов с Роганом Мбусу, так, ни о чем — может, о плохой кормежке. И вы тут же решаете от него избавиться? Только потому, что она могла передать ему секретную информацию?

Я стала одной из тех счастливчиков, которые плюют на вероятности и выходят из кошмара неврологического отделения интенсивной терапии. Я прошла мимо соседней койки, где, не переставая, кричала восемнадцатилетняя девочка, пытаясь распрямить позвоночник, – родителей не было, присматривала за ней младшая сестра. Прошла мимо пустой кровати напротив сестринского поста – там царила тишина, а обитавшая прежде душа уже вознеслась к небесам; мимо включенных приборов, изнуренных медсестер, чьи добрые и благородные лица до сих пор помогают мне держаться.

Ты берешь на себя смелость утверждать, будто любой из вас имеет большую ценность, — сказал Элкор. — А ты слышал когда-нибудь термин: «пушечное мясо»?

Я шла – кривая и кособокая, немного приволакивая правую ногу. Левая половина лица у меня опустилась и исказилась, верхнюю часть левой ноги (начиная от колена) я даже не чувствовала. Я говорила, не зная, что заикаюсь, не осознавая, что стены вокруг на самом деле не были раскрашены в яркие цвета. Правое ухо лишилось возможности направленно воспринимать звук, и я ужасно похудела. Я была чудовищного второго размера[145] при росте пять футов и восемь с половиной дюймов[146]. Когда я вышла из больницы на улицу и в лицо мне ударил солнечный свет, я ощутила себя совсем маленькой, истончившейся до кости. Стоять было тяжело, но до чего приятно было стоять!

Джек с трудом сглотнул.