Ксевет, который из вежливости выходил из комнаты на время беседы между императором и Телимеджем, как раз в этот момент вернулся и сказал:

– Ваша светлость, мы приказали стражникам закрыть ворота. На сегодня все неотложные вопросы решены.

– И вы считаете, что нам следует отправиться спать. – Он слишком устал для того, чтобы сердиться и возражать. Лихорадочная энергия оставила его, ее сменила глубокая печаль. – Не будем с вами спорить.

Майя молча поднялся в свои покои в сопровождении Бешелара и Калы. Он чувствовал, что должен что-то сказать телохранителям, но ничего не приходило в голову. Слуги, помогавшие ему раздеваться, тоже молчали, и он почувствовал, что ему не хватает Немера. Немер был разговорчивее прочих и любил поболтать во время работы. Наконец, Майю оставили в покое; он задернул полог кровати и представил себе, что находится в спальне один.

Он спал плохо, а наутро ему первым делом сообщили о том, что Адремаза ждет аудиенции в Черепаховой Комнате. На лице Эши явственно читалось неодобрение, но Майя подумал, что если речь пойдет о Даджисе, то лучше сначала выслушать Адремазу, а потом уже попытаться позавтракать.

Адремаза стоял у окна Черепаховой Комнаты в обществе молодого мужчины в голубой мантии мага, такой же поношенной, как у Калы. «Может быть, мне следовало с самого начала заподозрить Даджиса, – подумал Майя, – потому что он был одет с иголочки?»

Маги поклонились императору.

– Ваша светлость, – заговорил Адремаза, – вам нужен новый ноэчарис. Мы хотели бы представить вам Киру Атмаза и надеемся, что его кандидатура будет одобрена вашей светлостью.

Молодой маг снова поклонился, еще ниже, чем в первый раз; когда он выпрямился, Майя смог рассмотреть его внимательнее. Киру Атмаза был невысок, худощав, длинные белые волосы были заплетены в простую косу – такая прическа была принята среди ученых. У мага было круглое лицо, светло-зеленые глаза и нос с горбинкой. Когда взгляд Майи скользнул по фигуре будущего телохранителя, он вздрогнул, не веря своим глазам, и обернулся к Адремазе.

– Нам кажется, следовало бы сказать «ее кандидатура» и «ноэчаро», – пробормотал он, и его голос предательски дрогнул на последнем слоге.

– Мы же говорили вам, что он догадается, – негромко сказала Киру Атмаза, и по голосу Майя окончательно понял, что перед ним женщина.

– Ваша светлость… – Адремаза казался взволнованным. – Поверьте, вы можете целиком и полностью доверять Киру Атмаза.

– В этом мы не сомневаемся, – ответил Майя, стараясь придать лицу бесстрастное выражение и зная, что его попытки тщетны. – Но…

– Ваша светлость, – вмешалась Киру Атмаза, – сначала нашу кандидатуру отвергли, потому что покойный император ни за что не согласился бы утвердить в качестве телохранителя женщину. Но мы слышали, с какой добротой вы относитесь к Арбелан Драджаран и эрцгерцогине Вэдеро, и осмелились надеяться.

– А каково ваше мнение на этот счет? – обратился Майя к Адремазе.

Глава магов был по-настоящему взволнован – у него даже порозовели щеки и кончики ушей.

– Ваша светлость, вы должны понимать, что стать ноэчарисом может не каждый. Сначала следует получить степень даченмазы, а в Атмаз’аре их можно пересчитать по пальцам, и немногие из них согласились бы оставить свои ученые занятия ради должности императорского телохранителя. Никогда, ни разу руководство Атмаз’аре не принуждало никого из наших братьев взять на себя это бремя, но…

Он смолк, и Киру Атмаза объяснила:

– После гибели в катастрофе воздушного корабля двух магов-ноэчарей покойного императора и происшествия с Даджисом – а это трое даченмаз за три месяца – в академии не осталось ни одной кандидатуры.

– Понятно, – ответил Майя. Он не очень хорошо себя чувствовал и был рад тому, что Адремаза решил не откладывать свой визит до середины дня.

– Ваша светлость?

К нему обращался Кала. Разумеется, Адремаза был прав. Необходимо было как можно скорее найти нового ноэчариса, чтобы Кала смог отдохнуть.

– Да, Кала?

– Мы ручаемся за Киру Атмаза.

Кала покраснел даже сильнее, чем его начальник.

– Благодарим вас, – сказал Майя. Ему не хотелось встречаться взглядом с Бешеларом, и он испытующе смотрел на Киру Атмаза.

Женщину ничуть не смущало такое пристальное внимание. Теперь Майя видел, что она вовсе не так уж молода. Наверное, она была лет на десять, если не больше, старше Калы и Даджиса. «Нашу кандидатуру отвергли», – сказала она. И еще: «Мы осмелились надеяться».

– Вы желаете этого? Правда?

– Да, ваша светлость. Истинная правда.

– Мы должны выяснить, не возражает ли лейтенант Телимедж, – предупредил ее Майя.

– Разумеется, – согласился Адремаза.

– Ваша светлость! – неожиданно и довольно громко воскликнул Бешелар. Майя поморщился, но Киру Атмаза даже бровью не повела. – Вы не можете! А как же… – Солдат даже закашлялся. – А как же дежурство в опочивальне? Вы не можете появляться перед женщиной в одной ночной рубахе!

– Мы появлялись в таком виде перед принцессой Шеве’ан, – напомнил Майя, и этого оказалось достаточно для того, чтобы заставить Бешелара умолкнуть.

Тем не менее, лейтенант был прав. Майя обеспокоенно взглянул на Киру Атмаза – та прикусила губу, чтобы не улыбнуться.

– Возможно, нам следует упомянуть о том, – сказала она, – что мы являемся служительницей культа Ксайво и стали ею еще до того, как вы, ваша светлость, научились ходить.

«Выходит, она лет на пятнадцать старше Калы», – подумал Майя. Служители Ксайво соблюдали обет целомудрия; они трудились в крупных бесплатных больницах, где ухаживали, в том числе, и за больными противоположного пола. Ему стало интересно: таково ли было ее желание с самого начала или это был единственный способ для нее, как для женщины, попасть в ряды магов? Но он понимал, что такого вопроса задавать не следовало. И что она намного опытнее любого придворного врача.

– И все же вы хотите стать ноэчарисом, – сказал он вслух. – Почему?

– Поступив на службу к вашей светлости, мы не перестанем быть целительницей. Да, нам придется оставить работу в больнице, но мы знаем, что здесь, при дворе, многие нуждаются в нашей помощи. Мы сможем оказывать ее в часы, свободные от дежурства.

Она имела в виду тех, кто не мог позволить себе услуг придворных врачей. Если бы Майя не приказал отправить доктора к Немеру, никто и не подумал бы позаботиться о бедном слуге.

Киру Атмаза смотрела на императора, нахмурив брови.

– Вам действительно трудно поверить, что мы желаем служить вам? – Она внимательно вглядывалась в его лицо. – Мы видим, что это так.

– Напротив, – произнес Майя, быстро отводя взгляд. – Мы не сомневаемся ни в вашей честности, ни в вашей преданности; просим нас извинить, если у вас создалось такое впечатление. Если лейтенант Телимедж не будет возражать, мы с радостью примем вас на службу.

Бешелар засопел и неразборчиво пробормотал что-то – без сомнения, нелестное для нового ноэчариса. Майя, чтобы не терять достоинства, сделал вид, что не слышит. Лицо Киру Атмаза просветлело, и она воскликнула:

– Вы не пожалеете о своем выборе, обещаем, ваша светлость!

Майя неожиданно для себя улыбнулся в ответ.

– Мы в этом уверены.

Из-за дверей послышались торопливые шаги, и вошел запыхавшийся Телимедж; Майя заподозрил, что солдат, как и он сам, только сейчас вспомнил о необходимости сменить Бешелара.

– Ваша светлость, – поклонившись, начал Телимедж, – мы надеемся, что со вчерашнего дня вы не изменили своего решения по поводу нашей дальнейшей службы.

Он смотрел на императора с тревогой и надеждой. Майя до сих пор находил невероятным тот факт, что кто-то так отчаянно желает служить ему. Видимо, Телимедж, со своей стороны, тоже не мог поверить в то, что Майя в нем нуждается.

– Разумеется, нет, – ответил Майя, осмелившись вложить в эти слова подлинное чувство. – Но вы должны сказать нам, согласны ли вы получить в качестве напарницы Киру Атмаза. Адремаза считает, что ей можно полностью доверять.

Телимедж перевел взгляд с Киру Атмаза на Адремазу, потом на Майю, и Майя посочувствовал ему. Он видел, что Телимедж растерялся и хочет посоветоваться с Бешеларом. Майя не стал бы упрекать своего телохранителя за отказ, но все-таки он обрадовался, когда Телимедж не обернулся. Бешелар у него за спиной неодобрительно скривился.

Наконец, Телимедж ответил:

– Если вы, ваша светлость, не возражаете, мы тоже согласны. Мы с радостью будем работать с Киру Атмаза.

И солдат церемонно поклонился женщине.

– Решено! – воскликнул Адремаза с несколько излишним, как показалось Майе, энтузиазмом. – Ваша светлость, мы знаем, что отрываем вас от завтрака, но остался еще один вопрос.

– Даджис, – прошептал Майя, и у него словно что-то оборвалось внутри.

Телохранители из вежливости отошли в дальнюю часть комнаты и стали вполголоса обсуждать график дежурств.

– Да, ваша светлость, – кивнул Адремаза. – Его реветворан состоится сегодня ночью, и… мы не знаем, предупредил ли вас об этом Кала Атмаза… но обычай велит, чтобы преступник, реветворис, перед смертью поговорил с теми, кому причинил зло.

– Чтобы примириться, – вставил Кала.

– Да. По протоколу Даджис должен явиться во дворец, но… э-э… события последних дней вынудили капитана Ортему изменить порядок. Он спрашивает, не могли бы вы сами прийти в Мазан’тэйлейан. Даджис содержится в особых условиях, которые мы не сможем соблюдать за его пределами.

– Неужели он считает, что Даджис способен причинить нам вред?

– Ваша светлость, – с непроницаемым лицом ответил Адремаза, – он предпочитает не рисковать без необходимости.

Майе хотелось возразить, но прежде чем открыть рот, он вспомнил, что у него самого до вчерашнего дня не возникало ни малейших подозрений по поводу Даджиса. И он ошибся.

– Когда нам следует прийти в Мазан’тэйлейан?

– Мы вам очень благодарны, ваша светлость, – пробормотал Адремаза.

Майя понял, что его благодарят не за то, что он согласился, а за то, что он не стал тратить свое и чужое время на бесполезные споры.

– Реветворан всегда совершается сразу после захода луны. Если вы придете после ужина, у Даджиса будет достаточно времени на то, чтобы поговорить с вами и с лейтенантом Телимеджем – если вы позволите.

– Разумеется, – ответил Майя и подумал, что Адремаза напрасно считает, что он будет в состоянии ужинать после дня, проведенного в ожидании страшного ритуала.

Однако к вечеру Майя ужасно проголодался, а в течение дня он даже ни разу не вспомнил о Даджисе. Он был слишком занят. Нужно было назначить даты судебных процессов над Чаваром и Шеве’ан, помешать капитану Ортеме превратить Унтэйлейанский Двор в военный гарнизон, выслушать представителей семей Чавада и Роэтада и заверить аристократов в том, что их преданность не подвергается сомнению. Император получил гору писем по пневматической почте, по дворцу сновали курьеры, а некоторые придворные лично передавали конверты стражам, охранявшим решетки Алкетмерета.

Ксевет выудил из бумажной кучи какое-то письмо и протянул его Майе.

– Мы подумали, что вы, ваша светлость, пожелаете ответить на это послание без нашей помощи.

Майя узнал руку дач’осмин Кередин, которая на этот раз воспользовалась редким алфавитом барджад:

ИМПЕРАТОРУ ЭДРЕХАСИВАРУ VII ДРАДЖАРУ.
ПРИВЕТСТВУЕМ ВАС, ЖЕЛАЕМ ВАШЕЙ СВЕТЛОСТИ ДОБРОГО ЗДОРОВЬЯ, БЛАГОПОЛУЧИЯ И ДОЛГОГО ЦАРСТВОВАНИЯ. МЫ ЗНАЛИ, ЧТО ШЕВЕ’АН – ИДИОТКА, НО ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЛИ, ЧТО ОНА НАСТОЛЬКО ГЛУПА. ОЧЕНЬ ЖАЛЬ, ЧТО МЫ НЕ МОЖЕМ ВЫЗВАТЬ ЕЕ НА ДУЭЛЬ, ПРИКОНЧИТЬ ЕЕ И ТЕМ САМЫМ ДОКАЗАТЬ ЕЕ НИЧТОЖЕСТВО. НО НАМ ИЗВЕСТНО, ЧТО ДУЭЛЬ – ВАРВАРСКИЙ ОБЫЧАЙ, И БЛАГОВОСПИТАННОЙ ДЕВИЦЕ НЕ ПОДОБАЕТ ДРАТЬСЯ НА ДУЭЛИ. В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ, ШЕВЕ’АН НЕ УМЕЕТ СРАЖАТЬСЯ.
ТЕМ НЕ МЕНЕЕ, ВАША СВЕТЛОСТЬ, ЕСЛИ ВАМ ЧТО-НИБУДЬ ПОНАДОБИТСЯ – КРОМЕ НАШЕЙ ПРЕДАННОСТИ И ВЕРНОСТИ, КОТОРЫЕ ВАМ УЖЕ ПРИНАДЛЕЖАТ, – ВАМ НУЖНО ТОЛЬКО СКАЗАТЬ.


Ниже стояла замысловатая монограмма с завитушками. Из романов в синих обложках, которые тайком приносили в Эдономи кухарка и ее дочки, Майя знал, что такими монограммами пользовались рыцари во времена Эдревенивара Завоевателя. Кроме того, от него не ускользнул намек на то, что дач’осмин Кередин, в отличие от принцессы Шеве’ан, умеет драться на дуэли. Искусство дуэли было почти забыто в Эльфийских Землях, поскольку императоры Варедейской династии не одобряли дуэлей и считали, что этот обычай достоин лишь гоблинов, но никак не эльфов; а женщины вообще никогда не брали в руки оружие. Майя стало интересно, кого же дач’осмин Кередин уговорила научить ее сражаться, и знал ли об этом ее отец. Потом ему пришло в голову, что в дуэлях не было совершенно ничего «почтительного» и «верноподданного», и он невольно улыбнулся. Ему захотелось написать невесте лично, но он знал, что не сумеет ответить в таком же стиле. И он принялся составлять текст, пользуясь официальными фразами, чтобы избежать нелепостей. Вдруг Ксевет, вскрывавший очередной конверт, вздрогнул и отшвырнул его, как будто внутри пряталась ядовитая змея.

– Ксевет? – в тревоге воскликнул Майя. Конечно, он понимал, что никакой змеи в письме быть не может, но секретарь был явно потрясен.

– Простите, ваша светлость, – холодным, бесстрастным тоном произнес Ксевет. По его голосу нельзя было понять, в чем дело, но Майя обратил внимание на уши, прижатые к голове. – Просто нас кое-что застигло врасплох.

– Застигло врасплох? – вежливо, но с некоторой долей скепсиса переспросил Майя. – Вас застигло врасплох письмо, адресованное нам?

Ксевет поморщился, но, в конце концов, пробормотал:

– Наверное, «вызвало отвращение» – более подходящий оборот. Мы сильно утомлены, ваша светлость. Простите нам глупые причуды.

Но Майя решил не дать Ксевету уйти от темы.

– Что же в нашей корреспонденции вызвало у вас такое отвращение?

Ксевет помедлил, понимая, однако, что придется отвечать.

– Письмо от дач’осмера Тетимара, ваша светлость. Мы нашли его…

– Отвратительным, – закончил Майя, видя, что Ксевет не может подобрать нейтрального слова. Секретарь снова поморщился.

Майя протянул руку. Ксевет попытался помешать ему:

– Ваша светлость, не нужно. Это работа ваших секретарей, разбираться с…

Видя, что император не намерен отступать, Ксевет с явной неохотой взял со стола письмо и подал императору. Майя подумал, что для его секретаря это послание, наверное, было действительно хуже ядовитой змеи.

Майя быстро пробежал глазами текст. Как и большинство посланий Тетимара, оно было многословным и путаным, содержало бесчисленное количество загадочных намеков и инсинуаций. Дач’осмер Тетимар предлагал Майе защиту клана Тетимада и приглашал укрыться в своей крепости – поместье Эшорави, до тех пор, пока Унтэйлейанский Двор не будет очищен. Также Тетимар предлагал возглавить эту «чистку».

Это было любопытное письмо; оно говорило о редкостной наглости автора, который, очевидно, полагал, что у императора не хватает здравого смысла даже на то, чтобы раскрыть зонт во время дождя. Майя нашел послание всего лишь забавным, но Ксевет, видимо, придерживался иного мнения. Несмотря на то что секретарь пытался скрыть свои чувства, в его взгляде Майя заметил нечто очень похожее на страх.

– Насколько мы понимаем, вы не советуете нам принимать любезное приглашение дач’осмера Тетимара, – улыбнулся Майя.

Он видел, что Ксевет был готов взорваться, но в последнюю секунду бедняга понял, что это была лишь шутка, и вежливо ответил:

– Нет, ваша светлость, не советуем.

– Мы и не собирались этого делать, – мягко сказал Майя. – У нас нет причин любить дач’осмера Тетимара, более того – мы не доверяем ему.

Ксевет не без труда изобразил улыбку.

– Ваша светлость, мы были уверены в том, что вы примете разумное решение. Просто мы немного нервничаем. Это бывает с нами от недостатка сна.

Но Майя снова отказался понимать намек.

– Не расскажете ли вы нам, – осторожно попросил он, – почему вы так боитесь дач’осмера Тетимара?

Сначала Ксевет, видимо, намеревался все отрицать, но потом сгорбился и прошептал:

– Ваша светлость, это не слишком веселая история.

– Мы спрашиваем не ради развлечения, – возразил Майя.

– Да, ваша светлость, мы понимаем. – Ксевет тяжело вздохнул. – У нас остались самые неприятные воспоминания о поместье Эшорави. Почти десять лет назад нас отправили туда с посланием для герцога Тетимеля. В ту пору бушевали сильные грозы. Дач’осмер Тетимар не преувеличивает, называя Эшорави крепостью. Поместье построено на вершине горы с крутыми склонами, и туда ведет одна-единственная дорога, узкая и извилистая. Подъем настолько крутой, что в некоторых местах в камне вырублены ступени. Лошади не могут подняться по этой дороге. Чтобы попасть в Эшорави, нужно идти пешком.

Ксевет бросил быстрый взгляд на Майю и отвернулся.

– Мы добрались туда через несколько часов после захода солнца, промокнув до костей; нам пришлось оставить лошадь внизу, снять поклажу и нести вещи на спине. Поднимаясь, мы трижды падали, а однажды едва не сломали шею, но, к счастью, застряли в колючем кустарнике. Сомнительное везение. Можно смело сказать, что мы возненавидели Эшорави задолго до того, как постучали в ворота.

– У вас были на то веские причины, – пробормотал Майя, не зная, что ответить.

– Герцог Тетимель был пьян, но принял нас довольно любезно, – продолжал Ксевет. – Он поблагодарил нас за работу, велел эконому позаботиться о нас и забыл о нашем существовании. Эконом посмотрел на нас с презрением – ведь посланников часто обвиняют в распутстве, безнравственности и других пороках, – но отвел нас на половину слуг, показал, где можно переночевать, и приказал мальчишке проводить нас в баню.

Эшорави представляет собой одно огромное здание, и баня располагалась по соседству с крытым внутренним двором. Это была длинная комната, похожая на пещеру. Двор служил ареной для собачьих боев, и мы, принимая ванну, слышали рычание и вой псов, смешанные с рычанием и воем мужчин.

Мальчик, сонный и недовольный, и не подумал объяснить нам, как вернуться в комнаты слуг. Несмотря на то что обычно мы хорошо ориентируемся и на местности, и в помещениях, в ту ночь мы заблудились. Куда бы мы ни сворачивали, коридоры приводили нас обратно к тому двору, где ужасно пахло кровью и гарью. Наконец, мы вышли во двор в надежде, что кто-нибудь из зрителей подскажет нам, куда идти.

Эшорави издавна было любимым поместьем герцогов Тетимель, несмотря на то что замок труднодоступен, выстроен беспорядочно и лишен современных удобств. Служат там, в основном, местные жители; они не боятся чужаков, но презирают их. Первый стражник, к которому мы обратились, просто отвернулся, второй обругал нас. Мы пытались найти в толпе более или менее доброжелательное лицо, когда к нам приблизился сам дач’осмер Тетимар.

Нам было пятнадцать, ваша светлость, но уже не в первый раз нам предлагали… как мы сказали, курьеры считаются… – Ксевет помолчал, подыскивая подходящее слово. – Сговорчивыми. Дач’осмер Тетимар не стал ничего предлагать – он просто схватил. Мы не знали, кто перед нами, и вырвались довольно грубо, чего, возможно, не сделали бы, если бы были с ним знакомы. Если говорить конкретнее… поскольку он был настроен весьма решительно и, разумеется, был гораздо сильнее нас и искуснее в драке, мы его укусили.

– Вы укусили дач’осмера Тетимара!

– Скорее всего, у него до сих пор остался шрам, – кивнул Ксевет. – Это его разозлило, ваша светлость. Он выругался, швырнул нас к стене и прижал как следует, и по его лицу мы поняли, что ничего хорошего нас не ждет. Потом он ударил нас, сбил с ног. Остальные расступились, и теперь все смотрели на нас. «Что скажете, парни? – крикнул дач’осмер Тетимар. – Лиса и гончие?» Зрители взревели, предвидя нечто более увлекательное, чем собачий бой, и дач’осмер Тетимар обратился к нам: «Мы дадим вам пять минут форы». Он вынул карманные часы, и только в этот момент мы поняли, кто перед нами, потому что его костюм не отличался от одежды свиты. Он сказал: «Время пошло».

Ваша светлость, мы бросились бежать. Мы не знали плана Эшорави, на что, без сомнения, рассчитывал дач’осмер Тетимар, но понимали, что дорога каждая минута. В тот вечер нам помогла Осрейан, или Саледжейо, или еще какое-то благословенное божество, потому что мы нашли лестницу раньше, чем «гончие» нашли нас. Мы слышали, как они гоготали и вопили где-то внизу; эти звуки действительно были похожи на лай собак. Мы не думаем, что дач’осмер Тетимар позволил им ждать обещанные пять минут.

Это была лестница для слуг, узкая, очень крутая, и мы карабкались по ней в темноте, цепляясь за ступеньки руками. Она привела нас на чердак, а там мы нашли другую лестницу, приставную, и через люк выбрались на крышу. Там мы и провели ночь, скрючившись у трубы, чтобы не замерзнуть. Наутро, с первыми лучами солнца, мы спустились в замок; заслышав голоса или шаги, мы сразу прятались в темный угол. Нам удалось выбраться из Эшорави, никого не встретив, если не считать стражника у ворот, но он не узнал в нас «лису» – а может быть, не участвовал в «охоте». Нам пришлось бросить в замке все наши вещи, и мы спустились по извилистой дороге, скользя, иногда ползком или на четвереньках, умоляя богинь о том, чтобы никто не передал конюхам в конюшне у подножия горы приказ задержать нас и доставить к дач’осмеру Тетимару для развлечений. К счастью, этого не произошло, и замок скрылся из виду еще до того, как солнце поднялось над вершинами холмов. Но еще до заката – прежде чем мы добрались до города Пуджварно – у нас началась лихорадка, и мы едва не умерли от бронхита. Вот почему мы боимся дач’осмера Тетимара, ваша светлость.

Наступило тягостное молчание. Ксевет явно мечтал оказаться где-нибудь подальше от дворца. Но Майя должен был задать еще один вопрос:

– Как вы считаете, что они сделали бы с вами, если бы поймали?

– Мы считаем, – с горечью сказал Ксевет, – что в лучшем случае нас просто забили бы до смерти. И мы должны сказать вам, ваша светлость, что никто не вступился бы за нас, никто не наказал бы виновных. Герцог Тетимель получил свое письмо, а остальное не имело значения.

– Кто это сказал?

Уши Ксевета снова опустились, и он печально пробормотал:

– Ваша светлость, это было много лет назад. Мы сумели уйти и остаться в живых.

– Да. Простите. Мы…

– Устали и переволновались, – вмешалась Киру, и Майя благодарно ей улыбнулся.

– Мы откажемся от предложения клана Тетимада, – пообещал он Ксевету. – Вам нечего бояться.

– Полагаем, так будет лучше для всех, ваша светлость, – ответил Ксевет и ловко сменил тему, заговорив о предстоящих делах. Некоторых официальных лиц следовало принять лично, включая мэра Кето и руководителей филиалов Братства Бдительности северного и южного Ту-Кетора. Последние свирепо разглядывали друг друга, как два кота, соперничающие за территорию, и Майя пообещал себе вникнуть в подробности деятельности Братства. Он не знал точно, кому они подчиняются, архиепископу или капитану Ортеме, и подумал, что придется опять расспрашивать Ксевета – милосердные богини, сколько раз в день эта мысль приходила ему в голову? Он вспомнил вчерашний разговор с Ксеветом и понял, что в каком-то смысле тревоги секретаря были обоснованными. «Ты слишком зависишь от других, это нужно изменить. Остается понять, как этого можно добиться», – сказал он себе, когда Ишейан убирала после ужина тарелки и блюда, вкуса которых он даже не заметил.

А потом его взгляд упал на часы, и он понял, что настало время идти.

Он взял с собой в Мазан’тэйлейан только Телимеджа и Киру. Он довольно резко заявил лейтенанту Эчане, что если бы заговорщики планировали вооруженное нападение на Унтэйлейанский Двор, они давно осуществили бы его, а от всего остального ноэчарей вполне могли его защитить.

– В конце концов, для этого они к нам и приставлены, – закончил он, и Эчана нехотя подчинился.

Мазан’тэйлейан не являлся частью Унтэйлейанского Двора – его соединял с дворцом крытый мост, возведенный во времена Эдретантиара III. Резные каменные парапеты, похожие на кружева, были типичны для стиля той эпохи. Мост назывался «Лестницей Ушарсу» в честь Адремазы, который повелел его построить; ученики Атмаз’аре, говоря о своих успехах, употребляли фразы «подниматься по Лестнице» и «падать с Лестницы».

Все это рассказала Майе Киру, не потому что хотела завести светскую беседу – Майя пресек бы подобную попытку, – но просто потому, что, ей, видимо, не терпелось поделиться знаниями с императором, Телимеджем и камнями моста. Майя слушал, пытаясь не думать о том, что ждет его впереди, и молился, чтобы телохранители не заметили его отчаяния.

На противоположном конце моста их встретил невзрачный юноша лет шестнадцати с плохим цветом лица и растрепанной косой. Он изящно поклонился и заговорил неожиданно глубоким, мелодичным голосом с уверенными интонациями взрослого мужчины:

– Ваша светлость, Адремаза приказал нам проводить вас в Комнату для Посетителей. Наше имя Оджис, мы послушник в Атмаз’аре.

– Спасибо, – поблагодарил Майя. Единственным утешением было то, что голос не дрогнул.

Комната для Посетителей оказалась небольшой, скудно обставленной, но безукоризненно чистой. Здесь был только один стул; Оджис и Киру настояли на том, чтобы Майя его занял. Он сел, постарался взять себя в руки и стал ждать. Не прошло и пяти минут, как пришел Даджис. Ему отрезали волосы, и вместо синей мантии мага, носить которую он больше не имел права, он был облачен в бесформенное черное одеяние. Оно должно было послужить ему саваном. Его сопровождали два мазы с суровыми лицами; черные полосы на рясах указывали на то, что они – каноники Улиса. Даджис, едва переступив порог, опустился на колени. Майя услышал страшные хриплые рыдания.

Он понятия не имел, что делать.

Он ничем не мог утешить несчастного – Даджис совершил ужасное преступление, и Майя не имел права отменить казнь. Он не мог сказать, что прощает Даджиса, потому что в глубине души не мог его простить. Не мог сказать, что понимает его. Но молчание было мучительным.

Он уже открыл было рот, чтобы заговорить, по-прежнему не зная, что сказать, когда один из каноников приказал:

– Реветворис, ты должен говорить.

Каноник не выказал ни презрения, ни злобы, но фраза прозвучала так, что ослушаться было невозможно, и Даджис через некоторое время справился с рыданиями.

– Ваша светлость, я должен попросить у вас прощения.

Майя внутренне сжался, услышав это «я» от приговоренного к смерти.

– Вот как? – буркнул он.

Сетерис, который хорошо знал законы и любил придираться к словам, внушил Майе разницу между извинениями и признанием в необходимости принести извинения. И теперь Майя чувствовал, что не может довольствоваться малым.

– Я… я сожалею о том, что сделал.

Сетерису этого было бы недостаточно; он заставил бы виновного подробно рассказать о том, что именно тот сделал, но Майя не был настолько жесток. Кроме того, его интересовало другое.

– Почему? Зачем вы это сделали?

Даджис снова разрыдался, и у Майи возникло неприятное подозрение. Возможно, это был не знак искреннего раскаяния, а попытка уйти от ответа.

– Реветворис, – приказал тот же каноник.

– Вы знаете, – воскликнул Даджис, обернувшись к священнослужителю. – Почему вы не можете сказать ему?

– Потому что это был твой выбор, а не наш, – ровным голосом ответил каноник.

– Ты должен ответить, – сказал второй.

Даджис перестал плакать и пробормотал:

– Они пообещали мне… Принцесса Шеве’ан и лорд Чавар пообещали, что если я им помогу, меня назначат главой Атмаз’аре после смерти Сехалиса Адремазы.

«Которая должна была наступить несколько преждевременно. Как и моя», – подумал Майя.

– И? – процедил один из каноников.

– И еще они пообещали мне должность Первого Ноэчариса принца Идры, – прошептал Даджис. – И сказали, что они не будут… что его правительство не будет…

– Мы понимаем, – перебил его Майя и поежился – таким холодом повеяло от этой короткой фразы. У Даджиса не хватило смелости бросить упрек ему в лицо, но Майя был достаточно умен и не нуждался в разъяснениях. Итак, телохранитель по-прежнему не считал его достойным императорского трона.

«Чушь, – произнес тот суровый голос в его голове, который, оказывается, не принадлежал Сетерису. – Ты – император. Твои ноэчарей не имеют права одобрять или не одобрять твои действия; более того, тебе не подобает искать их одобрения. Из вас двоих неправ Даджис. А не ты. Запомни это хорошенько, Эдрехасивар».

Он попытался следовать указаниям голоса, но все равно чувствовал, что сделал что-то не так, что в случившемся была и доля его вины.

– Вы желаете еще о чем-то спросить реветвориса, ваша светлость? – осведомился один из каноников.

– Нет, – покачал головой Майя. У него были вопросы, но он не решился их задать.

– Реветворис? – позвал другой каноник.

Даджис впервые взглянул Майе в глаза и спросил:

– Ваша светлость, вы не могли бы остаться?

– Остаться? – переспросил Майя. – Вы хотите, чтобы я стал свидетелем вашего реветворана?

Даджис кивнул.

– Я знаю, что прошу слишком многого, что мне не следовало обращаться к вам с такой просьбой. Я сделаю то, что от меня требуется, ваша светлость, обещаю, даже если вы не останетесь. Но я все же прошу вас, ваша светлость.

– Но почему вы хотите?.. – Он не мог закончить, не знал, какие слова подобрать.

Один из каноников вмешался:

– Ваша светлость, вы не обязаны выполнять просьбу реветвориса.

И одновременно Даджис ответил:

– У меня никого больше нет.

Майе стало мучительно стыдно. В свое время он не потрудился расспросить Даджиса о семье и друзьях, поэтому не понял, что тот имел в виду. Может, он был сиротой или его семья жила слишком далеко? Или он порвал с родными, и они не пожелали прийти? Ченело выяснила бы; Ченело сейчас очень удивилась бы и разочаровалась в нем, Майе. Он сказал:

– Мы останемся.

– Спасибо, – ответил Даджис.

Каноники с сомнением взглянули на Майю, но потом, видимо, решили, что положение не позволяет им спорить с императором.

– Реветворис также обязан поговорить с лейтенантом Телимеджем, – сказал один из них.

– Да, – кивнул Майя. – Мы и Киру Атмаза выйдем, потому что этот разговор касается только их двоих.

Кроме того, ему было необходимо хотя бы на время покинуть эту тесную комнату, похожую на тюремную камеру, чтобы не видеть приговоренного к смерти. Ему нечего было больше сказать Даджису.

Киру вышла вслед за ним в просторный зал со сводчатым потолком и остановилась на почтительном расстоянии. Оба молчали. Несмотря на то что в здании Мазан’тэйлейана почти никого не было, здесь царила странная гнетущая атмосфера. Майя надеялся, что так бывает не всегда. Два мазы, втянув головы в плечи, не глядя на императора, прошли мимо по своим делам. Возможно, все это было из-за него. Может быть, он совершил ошибку, придя сюда?

Он хотел спросить об этом у Киру, но в этот момент дверь Комнаты для Посетителей открылась, и вышел Телимедж в сопровождении одного из служителей Улиса. Он был бледен как смерть и старался не встречаться взглядом с Майей. Каноник поклонился и сказал:

– Ваша светлость, реветворан произойдет через два часа после того, как зайдет луна, в Малом Дворе. Киру Атмаза проводит вас туда. Вы можете, если желаете, на время вернуться в Алкетмерет, но, может быть, вы предпочтете…

Впервые Майе послышалась неуверенность в голосе сурового служителя Улиса.

– Да? – спросил он.

– Ваша светлость, обычно свидетели реветворана перед церемонией проводят некоторое время в молитве, хотя это ни в коем случае не обязательно. Вы и лейтенант Телимедж можете пройти в Улимейре Мазан’тэйлейана.

Уши Киру слегка дрогнули, но Майя и так догадался, что ему оказали большую честь; и еще он понял, почему каноник так неуверенно говорил о молитве. Благочестие было не в моде при дворе; более того, к тем, кто посещал храмы и соблюдал религиозные обряды, относились с подозрением. Это было одной из причин, по которым Ченело была глубоко несчастна. Должно быть, каноник ждал, что его предложение будет отвергнуто; возможно, он опасался ядовитых насмешек и упреков.

Даже если бы Майя разделял настроения двора, он вряд ли отказался бы от приглашения; ведь он слышал, что посторонних редко пускают на территорию, принадлежащую мазам, в их святыни. Он не мог понять, почему ему сделали такое предложение – прежде императорам отказывали, и по крайней мере один из них в свое время явился сюда во главе армии. Он ответил:

– Это большая честь для нас. Телимедж?

– Д-да, ваша светлость.

Видимо, Телимедж еще не оправился от потрясения. Тем не менее, он почтительно поклонился и пробормотал:

– Благодарим вас, маза.

Улимейре, храм Мазан’тэйлейана, был намного больше святилища Улиса в Кето, но производил такое же мрачное впечатление: голые каменные стены, ветхая мебель, починенная неумелыми руками. Несколько маз в синих мантиях сосредоточенно молились, опустив головы; неподалеку от них в одиночестве стоял на коленях Адремаза. Услышав шаги Майи, он обернулся и поднялся на ноги.

У мага был усталый вид, прическа растрепалась, словно он в отчаянии дергал себя за волосы, но он вежливо поклонился и спокойно сказал:

– Ваша светлость, добро пожаловать.

– Благодарим вас, – ответил Майя. – Мы не хотели мешать вашим молитвам, но…

– Даджис попросил вас остаться. Вы проявили большую доброту, согласившись исполнить его просьбу.

Дело было не в доброте, а в чувстве вины, но Майя не захотел расстраивать Адремазу.

– Где мы можем посидеть, чтобы никому не мешать? – спросил он, и Адремаза отвел Майю, Телимеджа и Киру к скамье, стоявшей вдоль западной стены. Майя вздохнул с облегчением; целых два часа ему не придется ни с кем говорить, не нужно будет следить за выражением лица и вести себя как император.

Он знал всего несколько молитв Улису, распространенных в Бариджане, потому что его мать – возможно, из суеверия – рассказала ему о культе Улиса только самое необходимое. Одна из молитв не годилась, потому что ее обычно читали у постели больного; из оставшихся двух он выбрал ту, которую помнил лучше. Необходимое для общения с божеством настроение пришло не сразу, но он знал, что так обычно бывает после перерыва в молитвах. Он повторял текст без волнения, старательно, вкладывая душу в слова. Он не мог искренне простить Даджиса, но не хотел, чтобы его смерть и то, что произойдет с его душой, были…

«Страшнее того, что должно было произойти с тобой, Эдрехасивар?»

Майя вздрогнул и с отвращением отогнал эту мысль. Он второй день старался не думать о том, какую смерть ему уготовала Шеве’ан: может быть, она приказала бы убийцам обставить все как болезнь или несчастный случай? А может, отказалась бы от ненужных предосторожностей, зная, что никто не осмелится осудить ее? Он был уверен в одном: ей было безразлично, какой смертью он умрет, болезненной или мирной, быстрой или медленной. Она не дала бы ему возможности примириться с теми, перед кем он чувствовал вину.

«Даджис не собирался меня убивать», – напомнил себе Майя. Но внутренний голос немедленно возразил: «Думаешь, он бы попытался предотвратить убийство?» Майя заставил себя сосредоточиться на молитве. Все было кончено, и сейчас уже не имело значения, что сделал или не сделал бы Даджис. «То, что он сделал, уже достаточно гадко».

Майя поморщился, как будто эти суровые слова были произнесены вслух. «Мне нельзя гневаться. Император Этувераза не может позволить себе стать мстительным; начав, не сможешь остановиться».

«Улис, – взмолился он, прервав заученную молитву, – пусть мой гнев умрет вместе с ним. Освободи нас обоих от бремени его поступка. Нет, я не могу его простить, но дай мне сил справиться с ненавистью».

Улис был холодным божеством, богом ночи, теней и праха. Его любовь искали в пустоте, его милостью было молчание. Именно в этом нуждался сейчас Майя. Молчание, холод, милосердие. Он пристально смотрел на знакомое изображение раскрытых ладоней Улиса; бог, который помогал своим последователям отпускать все мирское, должен был прислушаться к императору, не желавшему всходить на престол. «Помоги мне не чувствовать ненависти», – молился он, и вскоре ему стало легче просить о мире и покое для Даджиса, о том, чтобы его преступление убрали с чаши весов в иных мирах.

Когда каноник зазвонил в огромный реветахаль, колокол смерти, и по храму разнесся низкий гул, Майя почувствовал умиротворение, насколько это было возможно в таких обстоятельствах. Следуя за Киру в Малый Двор, он не думал о гневе и мести; он искренне молился о мире для души несчастного.

Они вышли в узкий длинный внутренний двор, угрюмый и темный, зажатый между высокими стенами Мазан’тэйлейана и соседнего здания. Очевидно, по замыслу архитектора это место предназначалось для сбора дождевой воды; с крыш спускались водосточные трубы, плиты были источены ручьями, посередине тянулся желоб, прикрытый решеткой. Но именно поэтому двор был идеальным местом для реветворана. Будет нетрудно смыть кровь, думал Майя.

Сильно похолодало; Майя спрятал руки в рукава стеганой куртки и подумал, что лучше бы вместо бриллиантовых ожерелий официальный императорский костюм включал меховую шапку. Потом шагнул к Киру и прошептал:

– Вам не обязательно оставаться здесь, Киру Атмаза. Мы не хотим, чтобы вы мерзли.

– Благодарим вас за заботу, ваша светлость, – тихо шепнула она в ответ, – но нам не холодно.

Она не могла сказать ничего другого, и он это понимал; но теперь его совесть была чиста.

Ждать пришлось недолго. В противоположном конце двора открылась дверь, и появился Адремаза; за ним вышел Даджис под охраной все тех же каноников. Он дрожал всем телом, возможно, от страха, а может быть, просто от холода. Однако при виде Майи бывший телохранитель слабо улыбнулся.

Ритуал не требовал слов: каноники просто вывели Даджиса в центр двора, по очереди поклонились ему и отошли к Адремазе. Адремаза выступил вперед, обратился к Даджису со словами, которых Майя не расслышал, подал ему ритуальный клинок, реветворейс’ату, и вернулся на свое место.

Металл блеснул в свете фонаря. Ритуальное оружие представляло собою меч с узким длинным клинком и простой рукоятью. Даджис довольно долго смотрел на орудие самоубийства, потом поднял голову и снова взглянул Майе в лицо. Майя по-прежнему не представлял, что могло дать осужденному его присутствие – разве что усилить чувство вины. И тем не менее, оно, по-видимому, было необходимо Даджису; бывший телохранитель сжал губы, на его лице появилось выражение решимости, и он отодвинул рукав на правой руке, чтобы сделать первый надрез.

Реветворейс’ата рассек плоть, как воду.

По традиции, тому, кто совершал ритуальное самоубийство, полагалось нанести себе пять ран: перерезать вены на запястьях, сделать два продольных разреза от локтя до запястья и, наконец, рассечь себе горло. Однако лишь у немногих оставались силы для нанесения последней раны, и если приговоренный умирал от четырех предыдущих, это не считалось нарушением ритуала. Даджис не дошел до конца. Когда он разрезал себе руку в четвертый раз, клинок реветворейс’ата выскользнул из его пальцев и утонул в огромной блестящей багровой луже. В следующую секунду несчастный неловко осел на каменные плиты, но его лицо, как ни странно, не было запятнано кровью. Он негромко стонал и хрипел, но ему не удалось произнести ни одного внятного слова. Майя заставил себя смотреть, чтобы изгнать из сердца гнев и ненависть. В конце концов, Даджис затих; через несколько минут каноники приблизились к нему, без колебаний и без отвращения опустились на колени в кровавую лужу и принялись рассматривать тело. Один прикоснулся к лицу, потом к шее умирающего; второй поднял его правую руку, видимо, для того, чтобы осмотреть раны. Они кивнули друг другу, поднялись и вернулись к Адремазе. После короткого совещания Адремаза громко сказал:

– Реветворан завершен.

Майя вдруг понял, что его бьет крупная дрожь, и услышал встревоженный голос Телимеджа:

– Нужно вернуться внутрь, ваша светлость.

Он не сразу смог повиноваться; ему казалось, что он примерз к каменным плитам. Но он приказал себе шевелиться, нужно было вернуться в тепло Мазан’тэйлейана. Подошел Адремаза и спросил:

– Вы в порядке, ваша светлость?

Майя сомневался в этом.

– Все хорошо, спасибо.

Адремаза недоверчиво взглянул на него, но продолжил:

– Мы должны поблагодарить вас за то, что вы согласились присутствовать, ваша светлость. Мы боялись, что Даджис не…

Майя не хотел слышать продолжения, поэтому перебил мага и задал вопрос, который поклялся не задавать:

– Он сказал, что у него больше никого нет. Он был сиротой?

– Нет, – устало вздохнул Адремаза. – Он преувеличивал.

– О!

– Пожалуй, мы были несправедливы к нему. Просим нас извинить. Даджис был третьим из восьми детей школьного учителя из восточного Ту-Атамара. Мы считаем, что его детство было несчастным. После того как его приняли в послушники, он не навещал родителей и, насколько нам известно, не переписывался с ними. Он не написал им и сегодня, хотя ему это предлагали.

– И друзей у него тоже не было? – Он ничего не знал о Даджисе; знал только о его предательстве и смерти.

– Таких, кто согласился бы присутствовать при его самоубийстве – нет, – почти грубо ответил Адремаза.

– Да, конечно, мы должны были догадаться. Простите нас, это был глупый вопрос. Доброй ночи, Адремаза.

– Доброй ночи, ваша светлость, – ответил маг с поклоном, и Майя вернулся в Алкетмерет в ледяном молчании.

В ту ночь он не спал; ему было бы стыдно лечь, закрыть глаза, отдыхать. Даджис не удостоился поминок, но бодрствование Майи тоже нельзя было назвать поминками. Им владели гнев, скорбь и страх, он не находил себе места. Он пытался заставить себя неподвижно сидеть в холодной спальне, но не смог, поэтому всю ночь бродил по комнатам Алкетмерета, поднимался и спускался по каменным лестницам, слушая гулкое эхо собственных шагов. Он из последних сил подавлял нестерпимое желание накричать на телохранителей просто за то, что они выполняли свою работу. Он был уверен, что они вздохнули с облегчением, когда наступило утро, и их смена закончилась.

Бешелар выглядел безупречно, как всегда; Кала был бледным и уставшим, но как будто немного более спокойным. Они не пытались заговорить с Майей, просто молча проводили его в столовую, где тихо шипел самовар, и ждала Ишейан с чашкой чая.

Он устало подумал, что нет смысла отказываться. Он сел, принял чашку, попытался снова обрести душевный покой, которого ему удалось достичь в Улимейре. Сначала ему казалось, что ничего не получается. Но он выпил чаю, поднялся в комнаты, где слуги помогли ему принять ванну и одеться. Потом он спустился вниз, чтобы начать рабочий день, и почувствовал, что ему больше не хочется ни на кого кричать. Наверное, это можно было считать небольшой победой.

Через десять минут, во время завтрака, пока Ксевет перечислял предстоящие дела – начиная с совещания Кораджаса и заканчивая утверждением нового бюджета Алкетмерета, где теперь жили Идра и его сестры, – паж принес письмо от Хесеро Неларан, умолявшей об аудиенции. И тогда Майе пришлось задуматься над тем, о чем он до этого момента предпочитал не вспоминать. Злополучный заговор Чавара породил еще одну проблему.

Проблему дальнейшей судьбы его кузена, Сетериса Нелара.

Глава 25

Последствия неудавшегося заговора

Майя принял Хесеро Неларан в Черепаховой Комнате. Со дня их первой встречи прошло шесть недель, и она уже не произвела на него прежнего ошеломляющего впечатления. При мысли об этом он почувствовал легкую грусть. Да, она была все так же красива, ее движения были изящными, одежда тщательно продуманной… Но Майя ежедневно видел во дворце десятки молодых красавиц, и теперь в его глазах Хесеро Неларан ничем не выделялась среди прочих придворных дам, если не считать того сомнительного преимущества, что она являлась женой Сетериса.

Войдя, Хесеро склонила голову, поприветствовала императора и сделала грациозный реверанс.

– Ваша светлость, позвольте поблагодарить вас за то, что вы согласились нас выслушать. Мы знаем, что с нашей стороны было большой дерзостью просить об аудиенции.

– Осмеррем Неларан, мы не…

– Пожалуйста, давайте опустим формальности, – натянуто улыбнувшись, попросила она. – Разве мы не договорились называть друг друга по-родственному?

– Кузина Хесеро, – поправился Майя. – О чем вы хотели с нами поговорить?

– Ваша светлость, умоляем вас дать аудиенцию нашему супругу, вашему родственнику.

– Полагаете, мы должны это сделать?

– Но он же ваш кузен, – сказала она, нахмурившись.

– А принцесса – наша невестка.

– Он вырастил вас! – возмутилась Хесеро. – Ваша светлость, нам известно, что вы его недолюбливаете, но мы не в состоянии понять причину такого отношения… Неужели вы до сих пор лелеете давние мелкие обиды? Разве это справедливо с вашей стороны теперь, когда вы…

– Мелкие обиды? – Майя сам не заметил, как повысил голос. Но не стал извиняться – сейчас ему было не до придворных любезностей. – Осмеррем Неларан… кузина Хесеро, вам кажется, что мы мстим ему? Напротив: мы стараемся не поддаваться искушению. Мы не отослали его обратно в Эдономи, хотя теперь это в нашей власти. Мы предложили вашему супругу высокую должность в администрации лорд-канцлера, где он может проявить свои способности. Что еще нам, по-вашему, следовало бы сделать для него?

– Ваша светлость…

– Нет! – Майя краем сознания отметил, что у него задрожали руки, но ему было все равно. – Мы не могли сделать его нашим приближенным. Я не мог. Он издевался надо мной. Оскорблял меня. Избивал меня – не за проступки, а просто для того, чтобы выместить на мне злобу, вызванную сознанием собственной беспомощности. – Майя дрожащими пальцами отодвинул левую манжету и показал шрамы – толстые серебристые линии на голубовато-серой коже. – Это его работа, кузина Хесеро. И хотя я… я понимаю, поверьте мне, и прощаю его… по крайней мере, искренне стараюсь простить… пусть он не ждет от меня милостей. Более того, я считаю его претензии возмутительной наглостью.

Майя внезапно устыдился своей откровенности и замолчал. Отвернувшись, он принялся поправлять манжету. Но руки по-прежнему дрожали от волнения, он не мог справиться с крошечными жемчужными пуговицами и уже хотел оставить попытки, когда рядом раздался негромкий голос:

– Ваша светлость, разрешите мне.

Это был Кала. Майя, не глядя ему в глаза, протянул руку. Только после того как маг своими длинными белыми пальцами застегнул последнюю пуговицу, Майя понял, что телохранитель нарушил протокол – говорил о себе в единственном числе. Он нехотя поднял голову, ожидая увидеть во взгляде Калы жалость и презрение, но тот лишь сказал:

– Оказавшись на вашем месте, я не смог бы быть настолько снисходительным.

Маг низко поклонился и вернулся на свое место подле Бешелара.

«Потом, – сказал себе Майя. – Ты подумаешь об этом после». Ему нужно было до конца выдержать разговор с Хесеро. Женщина отступила на несколько шагов и замерла, не сводя с Майи пристального взгляда. Неужели Сетерис поднимал руку и на жену? Да, он ясно видел ответ на ее посеревшем лице, в ее полных ужаса глазах.

– Присядьте, кузина Хесеро, – предложил он.

Она упала в кресло, не заботясь об изяществе.

– Он был жесток с вами? – хрипло прошептала она.

– Да, – ответил Майя. Теперь уже не было смысла приукрашивать правду. Он тоже сел – силы покинули его, и он не знал, сможет ли устоять на ногах. – Мне очень жаль. Мне не следовало об этом…

Женщина медленно, как во сне, покачала головой.

– Нет, вы не… Это не… Я не могу… Ваша светлость, я ничего не понимаю. Мы говорим об одном и том же Сетерисе?

– Мне очень жаль, – беспомощно пробормотал Майя. – Я тоже не могу этого понять. Я знаю одно: он был очень несчастен. Мы оба были несчастны. И очень одиноки.

Хесеро старалась смотреть Майе в глаза, но ее взгляд то и дело перебегал на его левую руку.

– Это след от каминной решетки, – объяснил он. – Он не хотел… Это вышло нечаянно.

Она кивнула и с видимым усилием выговорила: