Ее последней остановкой в Каире после того, как она купила несколько комплектов недорогой, но вполне сносной западной женской одежды, а также новый чемодан, чтобы было куда ее складывать, стала аптека, куда она зашла за флаконом настойки опия, самым большим, какой только аптекарь согласился ей продать. «Это от бессонницы», – сказала она ему, что было чистой правдой. Он покосился на ее трясущиеся руки, но настойку продал. У нее не было никакого желания пристраститься к опиуму, но она совсем забыла, с каким трудом засыпала без лекарства Умм Сахир, а гордость не давала ей попросить Дайму повторить тот фокус, который привел ее в чувство в порту Яффы. Хотелось бы ей знать, что случилось с Умм Сахир. Наверное, следовало бы попытаться ее разыскать? А Абу-Алим? Скорее всего, его сыновей тоже призвали на фронт. Возможно, они сейчас были уже на Черном море или в Дарданеллах. При мысли об этом на глазах у Софии выступили слезы.

Из воздуха немедленно материализовалась Дайма.

– Из тебя течет вода, – сообщила она тоном, в котором было примерно поровну тревоги и обвинения.

София вздохнула и утерла глаза.

– Я нечаянно.

Корабль качало. София закрыла глаза и впала в тошнотную полудрему, как вдруг Дайма неожиданно спросила:

– А он какой?

– Кто – какой? А, ты про Ахмада?

– Ну да, – нетерпеливо ответила джинния.

– Откуда же мне знать, – качнула головой София. – Я же тебе говорила, мы с ним были знакомы совсем недолго. И это было много лет назад.

– Он что, ничего о себе не рассказывал?

– Ну, он совершенно точно не сказал мне правды, во всяком случае поначалу. Он говорил только, что приехал из пустыни. Нет, погоди. – Она напрягла память. – Он рассказал мне историю про джинна, которого много-много лет назад пленил ужасный волшебник. Тогда я понятия не имела, что это значит. Я решила, что это всего лишь фантазия. Выдумка, – пояснила она, когда джинния недоуменно нахмурилась. – Что-то, чего не могло быть по-настоящему.

– А другие знали его секрет?

– Возможно. Я не уверена.

Это была ложь, но ложь принципиальная. София в последнее время часто думала про его спутницу, Хаву Леви, женщину со своими невероятными секретами – секретами, раскрывать которые София считала себя не вправе. Как Дайма отреагирует на такую женщину? София никак не могла этого знать, и ей пришло в голову, что, если он и миссис Леви до сих пор состоят в отношениях, джинния могла стать третьей лишней.

Дайма неожиданно встревожилась.

– Как ты думаешь… – Но тут она, словно рассердившись на себя за такую мысль, вскочила и принялась расхаживать по каюте. – Если бы ты много лет жила в одиночестве, скрываясь среди чужаков или даже врагов, а потом тебе повстречался бы кто-то из твоих сородичей, ты же была бы рада его видеть, правда? Даже если бы… если бы он имел какой-то изъян или был не совсем такой, как все…

– Была бы, – сказала София. – И если бы мне в глубине души хотелось, чтобы этот человек был каким-нибудь другим, это не делало бы мне чести. – Она немного поколебалась, думая о салфетке в своем паспорте. – Дайма?

– Что?

Но София уже передумала. Она не до конца доверяла джиннии и едва ли когда-либо стала бы доверять. Лучше было раньше времени ничего ей не говорить.

– Я надеюсь, что он все еще в Нью-Йорке и что вы сможете стать друзьями, – сказала она. – Вот и все.

Дайма некоторое время обдумывала ее слова.

– У джиннов не бывает друзей, – произнесла она наконец. – Мы можем быть союзниками, или врагами, или любовниками, но не друзьями.

Теперь настал черед Софии задуматься.

– И надо полагать, любовник вовсе не обязательно будет союзником.

– По моему опыту, нет, – сказала Дайма.

– Вот и по моему тоже. – София с опаской уселась. Желудок ее вроде бы не протестовал. – Пожалуй, схожу-ка я к капитану и спрошу его, где мы сейчас находимся. – Она вытащила из чемодана еще одну шаль и достала из сумки паспорт с салфеткой. – Я быстро.

Дрожа и придерживаясь за шпангоут, София двинулась в корабельную радиорубку, на ходу обдумывая, какое сообщение отправит. «У джиннов нет друзей, – прозвучали в ее мозгу слова джиннии. – А любовник вовсе не обязательно будет союзником». Если он в самом деле жив и все еще находится в Нью-Йорке, она должна подумать и о других людях тоже. И действовать соответствующим образом.

Интересно, он вообще ее вспомнит, да еще и под другой фамилией? Или, а это казалось более чем вероятным, она для него – всего лишь давно выцветшая строка в списке давнишних побед? При этой мысли в душе ее всколыхнулся глухой гнев. Что ж, если так, придется ей освежить его память.

* * *

Квартира, в которой жила Шарлотта Леви, находилась на углу Бродвея и 136-й улицы, всего полквартала от Воспитательного дома. Район был не настолько престижным, чтобы в подъезде сидел консьерж, но замок был надежным, а холл чистым, и пол в черно-белую шахматную клетку натирали еженедельно.

Она поднялась по лестнице на четвертый этаж и, открыв дверь, очутилась в блаженном тепле. Спасибо двойным радиаторам и квартирной хозяйке, которая не скупилась на уголь. Она поставила на пол сумку, убрала в шкаф пальто и задернула плотные шторы. Квартирка была небольшая, но для незамужней работающей женщины более чем подходящая. Помимо радиаторов, там имелась компактная пульмановская кухонька с плитой и холодильным ящиком, а также кровать, уютно расположившаяся у стены. С потолка свисал электрический вентилятор – вещь в летнюю жару совершенно незаменимая. Кроме того, здесь был большой письменный стол с настольной лампой, кресло для чтения, книжная полка, на которой она держала сборники рецептов и учебники, и – самое ценное! – своя собственная ванная комната с ванной на ножках, достаточно длинной, чтобы она могла вытянуться там в полный рост.

Она заткнула сливное отверстие и пустила в ванну горячую воду. Потом повесила платье на дверной крючок, чтобы разгладилось в пару, пока она будет принимать ванну. Нижнее белье отправилось в небольшую корзину под раковиной – его она сдавала в стирку в прачечную на углу. Медальон она сняла, некоторое время подержала на ладони – Ты носишь на груди собственную смерть – и положила на стеклянную полочку над раковиной. И, обнаженная, опустилась в горячую воду, улеглась в ванне, повернув руки ладонями вверх и раздвинув пальцы. Вода дюйм за дюймом доползла ей сначала до шеи, потом до ушей, потом покрыла глаза. Лежа на дне, она сквозь золотистую рябь смотрела в потолок, вдыхая воду и снова выдыхая ее. Мало-помалу все ее мышцы расслабились, тело размягчилось. Теперь, когда у нее круглый год была горячая вода, необходимость в прогулках отпала, разве что исключительно ради собственного удовольствия. Зима и лето практически перестали отличаться друг от друга, а шум у нее в голове стал таким тихим, что его и в самом деле можно было списать на самый обыкновенный звон в ушах.

Жизнь ее была воплощением комфортной простоты. Она проводила три урока в день, дважды в неделю ходила на рынок, по вечерам готовилась к занятиям, составляла списки покупок и писала характеристики на своих учениц. Она подписалась на «Нью-Йорк таймс», «Макколз», «Ледис хоум джорнал». В солнечные дни она отправлялась на Риверсайд-драйв погреться на солнышке на скамейке и полюбоваться видом – длинной полосой зелени, за которой открывался Гудзон.

В тех редких случаях, когда она позволяла себе оглянуться на свою прошлую жизнь, она удивлялась, как вообще пережила эти годы: днем скрываясь у всех на виду, а по ночам втайне рассказывая о себе правду. Как же сложно, как утомительно это было. Теперь у нее не было обязанности ни объясняться, ни оправдываться ни перед кем. Она была просто Шарлоттой Леви и больше никем.

Вода в ванне начинала потихоньку остывать. Она вытащила затычку и вытерлась, стараясь не задеть лишенное чувствительности место на бедре. Застегнула на шее медальон – быстрым движением, не глядя. Потом надела синий стеганый халат, заварила себе чашку чаю и, устроившись с ней за письменным столом, принялась за вечернюю порцию работы: характеристики, планы уроков, списки покупок. Пересмотр рецептов. Если она будет аккуратной и никуда не будет спешить, этого должно хватить до рассвета.

* * *

– Мам, передай соль.

Анна Блумберг вскинула брови.

– Я что, недосолила еду?

– Я просто прошу дать мне соль, и ничего больше.

Анна засопела, но солонку сыну все-таки передала. Тоби посолил картошку и принялся уписывать за обе щеки. Он все еще рос, ее мальчик. В свои пятнадцать он вымахал уже выше ее, хотя по-прежнему, как в детстве, не мог и минуты усидеть на месте – разве что вот за ужином.

Тоби жевал, чувствуя на себе материнский взгляд. Она, как обычно, была за что-то на него сердита. «Ну и ладно», – сказал он себе.

– У тебя завтра собрание? – спросил он.

– Нет, в пятницу.

Ее лицо помрачнело, и его тоже. После собраний суфражисток Анна всегда приходила домой в отвратительном настроении. Ее выводили из себя все эти дамочки в модных шляпках, которые только и умели что разглагольствовать с трибуны. «Наши сестры, погибшие на „Трайангле“, гордились бы нашими достижениями». От этих речей ей хотелось кричать. «Да ни одна из этих разряженных павлиних ни дня на „Трайангле“ не выдержала бы, даже за все блага мира», – возмущалась она, рассказывая сыну про очередное собрание, но все равно упорно туда ходила и высказывалась. Тоби знал, что она горячо верит в дело суфражисток, и, наверное, даже гордился ею за то, что она ходит на эти собрания, – и все равно не мог не испытывать недовольства. Она давно уже перестала улыбаться. Они оба перестали.

Она придирчиво осмотрела его рубашку.

– Ты посадил пятно, сынеле.

Он закатил глаза, но промокнул пятно салфеткой.

– Ты должен лучше следить за своими вещами, а не то в следующий раз будешь сам платить за свою форму.

– Хорошо, мам.

Он давным-давно уже мог позволить себе за нее заплатить, но матери говорить этого не стал. Ему не хотелось, чтобы она знала, что он, вопреки ее запрету, возит заказы в Тендерлойн, по адресам, где молодые женщины нежатся в гостиных, и подмигивают ему, и на чай дают целый четвертак вместо десяти центов. Но разве он мог отказаться от лишних денег? Они понадобятся ему, если он когда-нибудь захочет пригласить какую-нибудь девушку на свидание. В последнее время девушки занимали его мысли все больше и больше. Город, казалось, вдруг стал ими прямо-таки кишеть. Они смущали его и вызывали неконтролируемые телесные реакции одним своим присутствием. Что с ними вообще полагалось делать? Эх, был бы у него отец, он бы ему объяснил! Или он мог бы спросить миссус Хаву, если бы его мать не прогнала ее из их жизни. Она так и не объяснила ему, что случилось в ту ночь, даже своим обычным «вырастешь – узнаешь». Впрочем, это все равно было бы неправдой. Может, оно и к лучшему, что у него пока нет девушки. Мама все равно прогнала бы и ее тоже.

Он доел картошку, поставил тарелку в раковину и взял с дивана куртку.

– Опять на улицу? – с тревогой в голосе спросила мать.

– Да, пойду покатаюсь немножко. Ложись без меня, не жди.

Дверь за ним захлопнулась.

Анна вздохнула. «Ложись без меня». Единственный мужчина в доме, он и вел себя теперь соответствующим образом: отмалчивался, был вечно всем недоволен, каждый вечер заставлял ее волноваться. И разумеется, она знала про чаевые, которые он получал от девиц из борделей в Тендерлойне; она нашла съемную половицу под диваном, а под ней – свернутые в тугой рулончик купюры, а он небось думал, что ему первому пришла в голову такая оригинальная мысль? Она решила, что не будет ничего говорить ему об этом, и лишь время от времени заглядывала в тайник проверить рулончик, чтобы удостовериться, что он не растет и не тает слишком быстро: и то и другое было чревато неприятностями. Да еще эта война! А вдруг Америка тоже решит вступить в нее на чьей-то стороне? Вся Европа была изрыта окопами; газетные заголовки кричали о тысячах солдатских жизней, которыми оплачивалось продвижение в несколько ярдов. Конечно, сейчас Тоби был еще слишком мал, чтобы его могли забрать в армию, но ей не составляло никакого труда представить, что война затянется на годы и тогда ее мальчика отправят на фронт – или он сам пойдет туда добровольцем, лишь бы оказаться подальше от нее.

Это, наверное, наказание за ее грехи, за нежелание рассказывать ему то, о чем ему так хочется знать. И может, она его даже заслужила, но точно не тем, что захлопнула дверь перед носом Голема. Это она, если бы пришлось, сделала бы еще хоть сотню раз. В ту ночь она была уверена, что на пороге стоит ее смерть, да и смерть Тоби тоже – пришла наконец предъявить им счет.

Миновало уже три года, а Хава с тех пор так ни разу и не объявилась. Может, она уехала из города насовсем? Анну очень подмывало поспрашивать про нее в Маленькой Сирии, но это было праздное любопытство, и она старалась не поддаваться. По ночам, когда тревога не давала ей уснуть, она смотрела в потолок и думала: «Довольно сказок. Хава Леви – такой же голем, как и я». А иногда: «Там в переулке в ту ночь мог быть кто угодно. Было темно, а в темноте мало ли что может почудиться».

Но она так и не смогла заставить себя поверить в это.



Тоби ехал по Кэнал-стрит на запад, в сторону авеню Смерти.

Это было самое любимое его время для велосипедных прогулок: поток транспорта и пешеходов уже успевал схлынуть, но света было еще достаточно. Он объехал пешехода и сразу же следом повозку, внимательно оглядывая улицы впереди на предмет препятствий. Велосипед, который подарила ему миссус Хава, за эти годы стал его частью, как рука или нога. Тоби поддерживал его в исправном состоянии, при необходимости менял шины и спицы, никогда не жалел смазки. Пожалуй, в этом деле он мог даже дать фору механикам из «Вестерн Юнион».

На подъезде к Вест-стрит даже сам воздух изменился, сгустившись и превратившись в пахнувшую солью и угольным дымом водяную взвесь. Тоби свернул на север, и мимо, мелькая, понеслись портовые сооружения. Над крышами торчали трубы паромов, изрыгая в небо серый дым. Под колесами затренькали железнодорожные шпалы, и он, ухмыльнувшись, закрутил педали еще быстрее.

Этот отрезок 11-й улицы никто больше не называл авеню Смерти, кроме газетных репортеров, но репутация за ним за эти годы закрепилась однозначная. Поскольку другого маршрута для Центральной Нью-Йоркской грузовой ветки, выходящей из порта, не нашлось, городские власти не придумали ничего лучше, как проложить рельсы прямо посередине проезжей части, а потоки повозок и автомобилей пустить по обеим сторонам от них. Время от времени кто-нибудь в очередной раз погибал, пытаясь обогнать поезд или влетев под него на перекрестке, для Тоби же во всем городе не было места лучше для того, чтобы погонять на велосипеде, главное – держаться в узком промежутке между железнодорожными путями и потоком транспорта и внимательно следить за тем, чтобы не появлялось ощущения резкого увеличения давления воздуха, от которого закладывало уши, что означало – сзади едет паровоз.

Он мчался мимо таксомоторов и грузовых фургонов, высматривая в свете фонарей пешеходов, которые могли неожиданно выскочить на дорогу. Показался сигнальщик на лошади с красным фонарем, возвещавшим о приближении локомотива. Тоби ощутил предательское изменение давления – и в следующее мгновение из тумана вырвался паровоз, тянущий за собой цепочку вонючих скотовозных вагонов на бойню.

В районе 59-й улицы железнодорожные пути вместе с береговой линией повернули на запад, и фабричные здания сменились жилыми домами из бурого известняка. Слева показался Риверсайд-парк с его едва различимыми в темноте вишневыми деревьями. Тоби слегка замедлился. Сердце у него колотилось как сумасшедшее. Мама прибила бы его, если б узнала, что он гоняет по авеню Смерти после захода солнца, но для него это был единственный способ спустить пар, а в последнее время пара было все больше и больше. И мама была тут в общем-то ни при чем. «Вестер Юнион» уже давным-давно утратил в глазах Тоби всю свою привлекательность. Он поверил в эту работу, проглотил всю эту их ерунду про упорный труд и верность делу, которые в конечном итоге непременно будут вознаграждены; он даже освоил азбуку Морзе, выстукивая слова на кухонном столе под сердитым взглядом матери, – и все это в надежде, что его когда-нибудь возьмут на должность телеграфиста. А потом «Вестерн Юнион» достроил новое здание на Лиспенард-стрит и пригласил всех сотрудников на экскурсию. Тоби выстирал и отгладил мундир, начистил жетон до зеркального блеска и даже разорился на билет на трамвай, чтобы не вспотеть и не испачкаться по дороге, – и все ради того, чтобы в плотной толпе в точности таких же наглаженных и начищенных мальчиков быть торопливо прогнанным через несколько залов, набитых непонятными приспособлениями. Вот это вот, с гордостью поведал им экскурсовод, повторитель, который занимается исключительно тем, что перебрасывает телеграммы с одного провода на другой! А это – печатающее устройство, которое может отправлять восемь сообщений одновременно по одной линии! Специалисты в белых халатах обхаживали стрекочущие аппараты, точно любимых домашних питомцев, скармливая им пневматические капсулы и стопки бумаги. «А отдел Морзе тут есть?» – робко вскинул руку Тоби. «Да, вон там», – ответил экскурсовод, указав на дальний угол, где за столами неприкаянно сидели пятеро угрюмых мужчин среднего возраста.

Но самым худшим ударом для него стал сверкающий холодный кафетерий, где высокие мужчины с набриолиненными волосами, сидя за лакированными столиками, поедали сэндвичи с цыпленком и курили сигареты. Тоби смотрел на них из-за стекла и чувствовал, как надежда покидает его. Ни один из этих мужчин не рос ни в окрестностях Хестер- или Малберри-стрит, ни в трущобах Хеллс-Китчен. Они никогда не рисковали свернуть себе шею на обледенелых улицах ради десяти центов чаевых и не подбивали гвоздями подошвы башмаков, чтобы не просили каши. Их детство прошло в местах таких же чистеньких и сверкающих, как этот кафетерий, – в местах, на которые ребята вроде Тоби могли разве что взглянуть издалека одним глазком, но ни в коем случае там не оказаться.

С экскурсии он вышел в состоянии полного душевного разлада, злясь на себя за глупую наивность, за то, что на что-то надеялся. Большинство его сверстников-посыльных, с которыми они вместе начинали, давным-давно бросили эту работу, один Тоби упрямо цеплялся за свою мечту – и ради чего? Нет, платили ему неплохо, но будущего у него не было. В одиннадцать он был одним из самых юных посыльных в Мидтауне. Теперь же, когда ему было пятнадцать, а выглядел он еще старше, его, того и гляди, могли начать жалеть – надо же, взрослый парень, а вынужден отбирать хлеб у мальчишек! У него не было ни кого-то, кто мог бы пристроить его на какую-нибудь другую работу, ни семейного дела, в которое он мог бы влиться. И каждую ночь злой старик из его ночных кошмаров насылал на него паралич, ухмыляясь над его страхами до тех пор, пока Тоби не просыпался в безмолвной панике. И чего тогда было удивляться, что он предпочитал носиться на велосипеде по авеню Смерти, вместо того чтобы сидеть без сна всю ночь в квартире, полной секретов его матери, потому что уснуть ему было страшно?

* * *

Крейндел лежала без сна, прислушиваясь к обычной приютской симфонии всхрапываний и сонного бормотания, скрипов и шорохов старого здания. Наконец она выскользнула из дортуара, спустилась по лестнице в подвал и на цыпочках пробралась по коридору в кладовую.

Ее путь по захламленной комнате напоминал какой-то изощренный танец: вокруг театрального реквизита и меж картотечных шкафчиков с выставленной вперед рукой, чтобы вовремя распознать следующее препятствие. Тепло котла стало чувствоваться сильнее; теперь узкий проход, а за ним темный закуток, завешенный бархатной шторой. Она на цыпочках продвигалась вперед, напрягая слух и вытянув ищущие пальцы, – и в тот миг, когда они соприкоснулись с его прохладными пальцами, самообладание покинуло ее.

Он прижимал ее к груди, пока она плакала, кутая в бархатную штору, чтобы согреть.

Спасибо, прошептала Крейндел.

Рядом с Йосселе ей всегда дышалось как-то легче. Несмотря на то что прошло уже столько лет, она порой начинала беспокоиться, что он заскучает в своем пыльном закутке и решит отправиться на прогулку, что она застанет его в оркестрантской за примеркой мундиров или в прачечной за штопкой дыр на ребячьей одежде. Теперь, уткнувшись носом в его глиняное плечо, она могла улыбнуться этим мыслям.

Хотя, возможно, это была вовсе не такая уж и глупая идея. Голем, которому можно было бы поручить уборку, стирку, готовку? Почему бы и нет? Прилежный и неутомимый, он никогда не стал бы жаловаться или требовать поручить ему какую-нибудь другую работу. Крейндел представился уютный дом, где полы всегда были бы вымыты, белье выстирано и аккуратно сложено, ужин томился в духовке, а Йосселе ждал ее за столом.

Тебе понравилась бы такая жизнь, Йосселе? – прошептала она.

И она ему, разумеется, понравилась бы. Это было видение и желание его хозяйки и следовательно, и его желание тоже. Он сделал бы все ради того, чтобы она была довольна, и ради того, чтобы защитить ее.

Вскоре она уснула у него на руках. Теперь ему не нужно было всматриваться в ее мысли, ведь они были всего лишь снами; не нужно было быть настороже, не грозит ли ей какая-нибудь опасность, ведь она была с ним. Приятно было ослабить бдительность, пусть даже всего на несколько бесценных минут. Но видеть ее такой несчастной! Для него это было сравнимо с физическим дискомфортом, ноющей болью где-то внутри. А хуже всего была мысль, темным облачком маячившая где-то на краю его соображения, что он сам – часть того бремени, который она несет на своих плечах. И тем не менее она не испытывала к нему неприязни, не хотела избавиться от этого бремени, никогда не думала: Вот если бы не Йосселе… Он пошел бы за ней в огонь и в воду, ибо у него не было другого выбора; он готов был вечно ждать ее в подвале, если бы она потребовала этого от него. Но только сейчас, когда она спала у него на руках в ночной тишине, эта вынужденная преданность могла приблизиться по своей глубине к чему-то напоминавшему любовь.

15

Что-то было не так.

Джинн нахмурился, потом усилием воли выбросил эту мысль из головы. Он сидел на корточках перед длинным неглубоким железным лотком, в котором остывало только что сделанное тонкое голубое стекло. Внимательно осмотрев поверхность на предмет пузырьков воздуха или иных дефектов, которые могли стать причиной трещины, он не обнаружил ни одного. Отлично. Он уже и так за утро отправил в брак три штуки.

Процесс ручного изготовления стекла оказался куда более сложным и капризным, чем он это себе представлял. Ему нужны были широкие и тонкие листы, но шлак вел себя совершенно непредсказуемо, и никакие ухищрения не приводили к стабильному результату. Поэтому он сконструировал лоток: форму, которую можно было равномерно нагреть над горном, а потом переставить на пол, чтобы стекло могло остыть и затвердеть. Рядом на верстаке лежали штабеля готовых стекол, отполированных до блеска. Он порылся у себя в закромах в поисках чего-нибудь такого, чем можно было бы переслоить стекла, чтобы не поцарапались друг о друга, и наконец нашел запас золотых монет, которые когда-то давным-давно купил на Бауэри-стрит и напрочь про них забыл. Он собирался расплавить их и пустить на позолоту, но ничего более подходящего в качестве прослойки даже искать не стоило.

Делать стекло он не любил. Это была скучная и монотонная работа, требовавшая внимательности в процессе остывания стекла, поскольку вынимать готовый лист из формы следовало строго в определенный момент. Время тянулось так невыносимо долго, что со скуки Джинна так и подмывало отвлечься, перескочить мыслями на что-то другое, тщательно это обдумать и подвести итог.

Что-то было не так – но что?

Эта мысль сама по себе была нелепой. Насколько ему было известно, никто и никогда еще не пытался создать ничего подобного – так что как можно было говорить о том, что что-то не так? Новая форма Амхерста была порождением его собственного разума и, следовательно, верна во всем до последней мелочи. И все же что-то было не так, и это что-то не давало ему покоя.

Наконец стекло было готово. Джинн осторожно поддел его за край, достал из лотка и положил поверх кучи других на верстак. Потом, избавившись наконец от тирании ожидания, подошел к горну и с наслаждением погрузил руки в горящие угли. Раздраженное настроение улетучилось, перекрытое волной обострившихся ощущений, назойливые мысли схлопнулись, превращаясь в бесконечное идеальное «сейчас». Джинн безотчетно улыбнулся. После всех этих стеклодельных забот он честно заслужил отдых.

Поднявшись по винтовой лестнице, спиралью обвивавшей центральную колонну, он ступил на самую верхнюю из металлических платформ. В одном месте с краю металл был неровным: Джинн обратил на это внимание накануне. Он подошел к самому краю и двинулся вдоль него в поисках дефектного места. Внизу виднелся рдеющий прямоугольник горна, озеро огня, в которое его так и тянуло нырнуть…

Он налетел на нее, они зашатались, потеряв равновесие…

На Джинна накатила волна головокружения, и он с трудом сдержал дрожь.

А ну-ка прекрати, приказал он себе строго и, закрыв глаза, стоял неподвижно, пока его не отпустило. И только тогда отыскал дефектное место и зашлифовал его, повернувшись спиной к манящему огненному прямоугольнику.



Отделение «Вестерн Юнион» на пересечении Кэнал-стрит и Бродвея представляло собой немногим более чем расширенный предбанничек, втиснутый в вестибюль Колумбия-банка. Обыкновенно, когда Тоби приходил, на скамейке для посыльных скучали по меньшей мере трое мальчишек, зевая и ковыряя пол носками башмаков, но сегодня утром скамейка пустовала. Это был плохой знак. За стойкой Джулиус, управляющий отделением, рылся в пачке доставочных ведомостей с таким видом, как будто боялся, что его вот-вот стошнит. Тоби бросил взгляд на корзину, в которую попадали доставленные за ночь капсулы пневмопочты. Обыкновенно она была заполнена в лучшем случае наполовину, сегодня же капсулы едва не вываливались через край.

– Что случилось? – спросил он.

– Какой-то гений из коммунальной службы пробил отбойным молотком наш пневмопровод. Все отделения, расположенные к югу от нас, не работают. Остальные будут работать за двоих до тех пор, пока пневмопровод не починят. – Он протянул Тоби ведомость и указал на стопку конвертов на стойке. – Это твои.

Встревоженный, Тоби пробежал список глазами. Ну разумеется, вся корреспонденция уже была просрочена на несколько часов. Половину требовалось доставить в здание городской администрации – но, что еще хуже, остальные были трансатлантическими телеграммами, адресованными портовым транспортным концернам.

– Вот черт! Неужели нельзя было поручить это кому-нибудь из мелкоты?

Джулиус фыркнул.

– Отправить мелкоту в порт с полной сумкой просроченных телеграмм? С таким же успехом я бы мог сам надрать им уши прямо здесь.

– Ну а я-то почему должен это делать?

– Потому что ты уже достаточно взрослый, чтобы это пережить, а они нет.

Тоби возмущенно запыхтел. Он тоже начинал с «мелкоты» и гордился тем, что ни разу не подвел компанию. И снова, казалось, его наказывают за преданность. Но он ничего не мог с этим поделать, разве что уволиться. Раздосадованный, он схватил ведомость и конверты и, не особо заботясь о том, чтобы не хлопнуть дверью, выскочил на улицу.

В переулке он снял замок с велосипеда и принялся просматривать ведомость. Начинать предполагалось с порта, а оттуда уже двигать в администрацию – по всей вероятности, потому что, с точки зрения «Вестерн Юнион», телеграммы, речь в которых шла о грузе на тысячи долларов, были важнее, чем какие-то там государственные дела. Тоби же смотрел на это совершенно иначе. Было уже девять часов, и, коль скоро утренние баржи уже миновали Сэнди-Хук, теперь не имело ровным счетом никакого значения, на сколько опоздает телеграмма. А вот служащие администрации Нью-Йорка вечно отвлекались на всякие посторонние дела, так что опоздавшая почта вполне могла оказаться им очень даже на руку. Если Тоби сначала отправится в администрацию, возможно, ему еще перепадут кое-какие чаевые.

Он сунул доставочную ведомость и конверты в сумку и покатил на юг.

* * *

Крейндел, стоя в одиночестве в коридоре, дожидалась, когда остальные девочки из ее дортуара парами выстроятся впереди и позади нее, чтобы идти в школу. Как обычно, добровольно встать в пару с Крейндел желающих не обнаружилось. Дорога в школу и из школы была драгоценной возможностью без помех наговориться с подружкой, всласть насмеяться и насплетничаться вдали от ушей надзирательниц, так что зачем было становиться рядом с Крейндел, которая подобными вещами не интересовалась?

Последние несколько замешкавшихся девочек разбились по парам, и Рейчел Винкельман наконец подошла и встала рядом с ней. Вечно всюду опаздывавшая, Рейчел частенько оказывалась с ней в паре. Она покосилась на Крейндел, и от нее не укрылось выражение ее лица.

– Ты чего сегодня такая кислая?

– Не твое дело.

По мнению Крейндел, Рейчел Винкельман была пустоголовой девицей, которую возможность пококетничать с мальчишками интересовала куда больше любого другого полезного занятия. В довершение всего Рейчел была одной из немногочисленных воспитанниц приюта, которые не испытывали ни малейшего пиетета перед статусом настоящей сироты, каковой была Крейндел. Она считала Крейндел заносчивой всезнайкой и никогда не упускала случая высказать это ей в лицо. Их походы в паре куда бы то ни было крайне редко бывали приятными.

Надзирательницы заняли свои места в начале и в конце колонн. Прозвонил колокол, и мальчики двинулись вперед, сперва старшие, потом младшие. Рейчел торопливо вытащила из кармана лимонно-желтую ленту и вплела ее в волосы. Это было вопиющим нарушением правил, и Крейндел задалась вопросом, откуда Рейчел взяла ленту. Пока мальчики проходили мимо, Рейчел строила глазки своим любимчикам. Затем настала очередь колонны следующего дортуара, и тут Рейчел вытащила ленту из волос и спрятала ее обратно в карман, пока не заметили надзирательницы. Наконец мимо них прошли самые младшие мальчики, и девочки, которым разрешили выйти на солнышко, двойной колонной потянулись вдоль тротуара.

– Я слышала, ты бросила иврит, – сказала Рейчел, как только надзирательницы оказались от них на достаточном расстоянии.

Крейндел нахмурилась еще сильнее.

– Кто тебе сказал?

– Гарриет. Она слышала твой разговор с директрисой. – Рейчел ухмыльнулась. Гарриет Леб была ее лучшей подругой; эти двое были не разлей вода. – Ну и куда тебя отправили вместо иврита? Еще чьи-нибудь башмаки чистить?

– Нет, готовить.

– Ха! Ну, смотри ничего там не испорти, а то ты умеешь.

– Я вовсе не собираюсь ничего портить, – отрезала Крейндел. – Если бы мне просто дали разрешение заниматься самостоятельно…

Рейчел залилась квохчущим смехом.

Крейндел вспыхнула.

– Почему я не могу его получить? Я всего лишь хочу учить иврит как полагается! Какого рожна им вообще понадобилось что-то менять?

Она и сама не заметила, как изо рта у нее вылетело грубое «какого рожна». Не набраться в приюте такого рода выражений было сложно, и каждый раз, когда у нее вырывалось «какого рожна» или «ой, да брось ты», это казалось ей маленьким предательством самой себя.

– Я думала, девочкам из ортодоксальных семей не полагается учить иврит, – заметила Рейчел.

– Это не считается грехом или чем-то предосудительным. Просто это… не совсем обычно.

– Угу, не совсем обычно. Прямо как ты.

На перекрестке со 141-й улицей они свернули и направились к приземистому школьному зданию.

– И потом, я не понимаю, почему я вообще должна ходить на уроки готовки, – пробормотала Крейндел. – Это всего лишь еда. Чему там вообще можно учиться? Я готовила нам, когда я и мой отец…

– Ой, «мой отец, мой отец», – перебила ее Рейчел, закатив глаза.

Любая другая из приютских девочек могла бы в ответ накинуться на нее с кулаками, не думая ни о каких надзирательницах. Но Крейндел лишь твердо произнесла:

– Он был выдающимся человеком, и ты будешь говорить о нем с уважением.

Рейчел ухмыльнулась.

– А не то что?

– А не то я всем расскажу, чем вы с Гарриет занимаетесь в туалете после того, как выключают свет, – сказала Крейндел и зашагала по ступеням школы, оставив малиновую от стыда Рейчел потрясенно стоять внизу.

* * *

Еженедельное собрание преподавательниц приютских курсов для девочек проводили в женской учительской. Это было вечно жаркое и душное мрачное помещение, заставленное разномастными стульями. Шарлотта Леви, пришедшая раньше времени, устроилась в дальнем углу. Учительская мало-помалу заполнялась, и Шарлотта обменивалась вежливыми улыбками с приходящими. Наконец появилась директриса и, призвав всех присутствующих к вниманию, перешла к списку насущных тем. В кабинете шитья начал протекать потолок, и его должны были в самом скором времени отремонтировать, но, если опять начнутся дожди, не согласится ли мисс Ротштейн на время приютить классы коллег у себя в кабинете стенографии? Мисс Ротштейн великодушно согласилась. На замену руководительнице хора девочек, которая недавно уехала, нашли новую преподавательницу…

И так далее, и тому подобное, монотонно и убаюкивающе. Радиатор шипел, глаза слипались. Преподавательница, сидевшая перед мисс Леви, начала похрапывать. Мисс Леви кашлянула; женщина вскинулась и села ровно.

– Что плавно подводит нас к следующему пункту, – продолжала директриса. – За последние несколько лет наши учебные программы претерпели значительные изменения, которые давным-давно назрели, и я не могу не похвалить вас всех за это. Однако как следствие в полный рост проявилась одна небольшая проблема, а именно состояние наших кладовых.

Все поморщились.

– Им уже давно не уделялось должного внимания, а теперь, когда туда отправилось такое количество старых учебников и прочих материалов, там стало совершенно невозможно ничего найти. Я решила, что настало время устроить старую добрую весеннюю генеральную уборку. Каждая из вас должна будет выбрать себе зону ответственности, – сказала директриса, демонстрируя лист бумаги. – Мы с вами вместе определим, что необходимо выбросить, а что оставить. Если мы все вместе возьмемся за дело, на это потребуется не больше недели. Максимум – две. – Она улыбнулась при виде обреченного выражения на лицах подчиненных. – На этом у меня все, спасибо за внимание.

Женщины дружно встали и потянулись к столу директрисы. Каждая надеялась, что ей не достанется самая неприятная задача, и не у одной промелькнула мыслишка о том, что учителей-мужчин никогда не попросили бы заняться чем-то подобным в свое свободное время…

– Мисс Леви, можно вас на минуточку? – Директриса отвела ее в сторонку. – Я определила в ваш класс третьего года обучения новую ученицу, мисс Крейндел Альтшуль. Она была нашей лучшей ученицей в классе иврита, но не смогла смириться с новой программой обучения и попросила перевести ее куда-нибудь в другое место. Учитывая, что практически ничем из курса домоводства она никогда не занималась, я подумала, что ваш класс будет для нее наилучшим выбором.

Удивленная, мисс Леви произнесла:

– Но мы уже ушли очень далеко по программе. Если у нее нет вообще никакого опыта в приготовлении пищи, возможно, лучше было бы…

– Я понимаю вашу обеспокоенность, но мисс Альтшуль – очень умная девушка. – «Даже слишком умная для своего же собственного блага», – подумала про себя директриса. – Я нисколько не сомневаюсь в том, что она нагонит программу, если постарается.

– Но…

– Я не прошу вас совершать чудеса, Шарлотта, – твердым тоном пресекла ее возражения директриса. – Просто сделайте, что будет возможно в ее случае.

Мисс Леви не без раздражения встала в конец успевшей уже поредеть очереди к столу, гадая, почему мисс Альтшуль вообще разрешили бросить иврит. Директриса, судя по всему, считала эту девочку чем-то особенной, раз потакала ее капризам, пусть и не слишком охотно. Оставалось только надеяться, что мисс Альштуль не испортит им семестр, который обещал стать весьма плодотворным.

Очередь наконец рассосалась – и она увидела, что напротив всех пунктов в списке уже стоят имена других преподавательниц, а бесхозным осталось только хранилище крупногабаритных вещей (подвал, южное крыло). Это, надо полагать, и было то самое неприятное задание, которого ее коллеги всеми силами надеялись избежать. Сама она своими глазами это помещение никогда не видела, слышала только, что его описывали как беспорядочную свалку никому не нужного хлама. Вздохнув про себя, она взяла ручку и вывела в графе напротив «Шарлотта Леви».



Из здания мэрии Тоби вышел в десять тридцать с шестью блестящими десятицентовиками в кармане и шестью конвертами поменьше в сумке. Его расчет оправдался, и это слегка примирило его с действительностью, но теперь впереди неотвратимо маячила поездка в порт, а вместе с ней и неминуемая перспектива получить выволочку, да еще и не одну. Он остановился у лотка на Бродвее, чтобы подкрепиться сосиской с сельтерской, а потом, когда оттягивать дальше было уже некуда, сцепил зубы и поехал по Вест-стрит от пирса к пирсу, чтобы с малиновыми ушами стоять и смотреть на собственные башмаки, пока стивидоры от души костерили его на немецком, шведском и португальском. Час спустя, покидая территорию порта без единого цента чаевых, он вынужден был нехотя признать, что Джулиус был прав: любой из мелкоты убежал бы домой в слезах.

В его сумке оставался всего один конверт – телеграмма, адресованная кому-то с Вашингтон-стрит. Тоби прочитал адрес отправителя и поморщился: пароход «Канзан»! Если бы он увидел этот конверт раньше, он отвез бы его первым, и бог с ними, с чаевыми из мэрии. Оплаченная по самому дорогому тарифу телеграмма с корабля, который находился в море, обыкновенно означала новости, которые не могли ждать.

Адрес принадлежал пятиэтажному фабричному зданию в Маленькой Сирии. Здание выглядело странно пустым. Окна на всех этажах были заклеены бумагой, и нигде не было ни вывесок, ни рекламных объявлений – только слово «Амхерст» над входом.

Он прислонил велосипед к стене и позвонил в дверь.



Джинн с неохотой вернулся к изготовлению стекла.

Он был раздражен: последний лист почему-то никак не желал выковыриваться из лотка. Джинн приподнимал его буквально по волосочку, сначала с одной стороны, потом с другой, осторожно подсовывая пальцы под край. Главное – не торопиться, иначе…

Что-то не так…

В дверь постучали.

Он стиснул зубы, никуда, разумеется, не пошел и приподнял край стекла еще на одну крохотную долю дюйма.

Стук повторился. «Чтоб тебя», – подумал Джинн.

Послышались удаляющиеся шаги. Наступила тишина. Отлично.

Еще одна аккуратная попытка – и стекло поддалось.



Дверь никто не открыл.

Тоби отошел на несколько шагов и снова осмотрел здание. Заклеенные окна придавали ему какой-то зловещий вид, как будто оно было полым изнутри. Он прогулялся по Карлайл-стрит, чтобы проверить, нет ли другого входа, и обнаружил переулок, в котором ватага мальчишек играла в бабки.

– Прошу прощения, – сказал он. – Мне нужен, – он бросил взгляд на имя на конверте, – Ахмад аль-Хадид?

Он запнулся, совершенно уверенный, что сейчас его высмеют за то, что переврал имя. Однако мальчишки все как один тут же вскинули головы.

– Он там, – отозвался один из них с боязливым почтением в голосе, указывая на фабричное здание.

– Я стучал, но мне никто не открыл.

– Он вообще никогда оттуда не выходит, – сказал мальчик.

Тоби недовольно вздохнул. Ему не раз доводилось доставлять телеграммы выжившим из ума старым бирюкам. Они вечно брюзжали и никогда не давали чаевых.

– Ну, кто-то отправил ему вот это.

Он махнул телеграммой.

– От кого она? – спросил кто-то из мальчиков.

– Нам не положено смотреть.

Мальчишки молча таращились на него, не очень понимая, чем еще помочь.

– Пойду попробую еще раз, – сказал Тоби и двинулся обратно ко входу.

Мальчишки увязались за ним, как он и надеялся. Если этот Ахмад аль-Хадид попытается поколотить Тоби своей клюкой, у него, по крайней мере, будут свидетели.

Он снова постучал.

– Мистер аль-Хадид! – крикнул он громко. – Это «Вестерн Юнион»!

Мальчишки сгрудились чуть поодаль и наблюдали за ним, явно готовые в любой момент дать стрекача. Тоби посмотрел на них, а потом, поддавшись какому-то бесшабашному порыву и играя на публику, наклонился, открыл крышку почтового ящика и прокричал в нее на идише:

– Эй, старикашка, выходи и забери этот несчастный конверт, а не то я затолкаю его тебе прямо в твою древнюю задницу!

Повисла тишина – а потом за дверью вдруг что-то нестройно загрохотало и задребезжало, словно бейсбольный мяч влетел в груду стекол, которых хватило бы на целый собор.

Тоби съежился. Мальчишки вцепились друг в друга.

Тяжелые шаги – и входная дверь рывком распахнулась. Тоби едва не сшибло с ног волной раскаленного воздуха.

На пороге стоял высокий, внушительного вида мужчина, оказавшийся значительно моложе того сморщенного психа, которого он себе представлял. Из одежды на нем был только обгоревший кожаный фартук и драные штаны. Его темные глаза метали молнии.

– Что ты сказа…

Не договорив, он изумленно умолк и устремил взгляд куда-то поверх плеча Тоби. Тот обернулся, но сзади не оказалось ничего необычного – лишь залитая солнцем улица и остроконечная коническая нашлепка на крыше Вулворт-билдинг, видневшегося за многоэтажками. Ватагу мальчишек словно ветром сдуло. Проходившие мимо пешеходы, разинув рты, вытаращились на открытую дверь и на мужчину в фартуке.

Темные глаза снова пробуравили Тоби – и тот внезапно понял, что где-то уже видел этого мужчину. Он сглотнул.

– «Вестерн Юнион», сэр. Вам телеграмма.

Он протянул конверт.

Мужчина сделал движение взять его. Что-то коротко зашипело, точно чиркнули спичкой…

Тоби вскрикнул от изумления. Конверт упал на бетон между ними. Он дымился, стремительно обугливаясь по краям, крохотные язычки рыжего пламени лизали бумагу. Тоби бросился вперед и топтал конверт, пока огонь не погас. Он нагнулся и аккуратно поднял телеграмму двумя пальцами.

– Прошу прощения, сэр, – произнес он, тяжело дыша. – Понятия не имею, как это получилось…

Но мужчина уже занес ногу над порогом.

– Она мне не нужна, – резким тоном произнес он.

– Но она адресована вам, сэр!

В дверном проеме за спиной мужчины блеснуло что-то серебристое, какая-то смутная тень…

– Она мне не нужна, – повторил мужчина, а потом, словно для того, чтобы заставить мальчика и конверт исчезнуть, порылся в кармане фартука и сунул Тоби монету. Мальчик взял ее и едва не выронил: она была обжигающе горячей на ощупь. На аверсе красовался профиль аллегорического изображения Свободы. На реверсе значилось «три доллара».

Ошеломленный, Тоби вскинул глаза – и тут дверь захлопнулась. Послышался скрежет задвигаемого засова, и он остался стоять на крыльце с обугленной телеграммой в одной руке и половиной недельного заработка в другой.

Ничего не понимая, он пошел обратно к велосипеду. Что это было? Полуголый мужчина, волна жара, вспыхнувшая сама собой телеграмма, монета: все это заняло меньше минуты. Он решил бы, что стал объектом какого-то экстравагантного розыгрыша, но мужчина определенно выглядел озадаченным ничуть не меньше самого Тоби.

Он сунул монету в карман, потом посмотрел на конверт. Может, в порту на него каким-то образом попал керосин? Он поднес телеграмму к носу, но не почувствовал ничего, кроме запаха горелой бумаги. С одного конца конверт успел полностью обгореть. Тоби сжал его – и он разошелся, открыв взгляду листок бумаги, слегка почерневший с краю, но в остальном целый и невредимый.

«Нам не положено смотреть».

Тоби оглянулся по сторонам, но зеваки уже разошлись по своим делам. Тогда он осторожно вытянул листок – и в глаза ему немедленно бросились слова «Хава Леви».

Он с трудом перевел дух и прочитал телеграмму с начала:

МОЕ ИМЯ ИЗМЕНИЛОСЬ НО ДУМАЮ ТЫ ПОМНИШЬ ФОНТАН В ЦЕНТРАЛЬНОМ ПАРКЕ И КАМИН НА ПЯТОЙ АВЕНЮ ВОЗВРАЩАЮСЬ В НЬЮ-ЙОРК В ЧЕТВЕРГ ВЕЧЕРОМ НУЖНО ВСТРЕТИТЬСЯ ОТВЕТЬ НА АДРЕС ОТЕЛЯ ЭРЛ ДЕЛО СРОЧНОЕ ХАВА ЛЕВИ НЕ ДОЛЖНА ЗНАТЬ
СОФИЯ УИЛЬЯМС

Тут-то Тоби и вспомнил, где он видел этого мужчину. Утро после пожара на «Трайангле», его мать без сознания на диване. Высокий мужчина, о чем-то говоривший с миссус Хавой на тротуаре перед ее пансионом и замолчавший при приближении Тоби.

Он вскинул голову и оглядел фасад здания. Потом сунул телеграмму обратно в конверт и покатил велосипед за угол, в переулок.

Мальчишки разбежались, остался только один, самый маленький. Ему было лет, наверное, семь, а одежда, видимо, перешла к нему по наследству от старшего брата: большая не по размеру рубаха и мешковатые шорты, подвязанные вместо ремня веревкой, чтобы не сваливались. Он вскинул на Тоби глаза, потом вернулся к своему занятию – он ковырял палкой неровную темную заплатку в бетонном покрытии.

Тоби прислонил свой велосипед к стене дома.

– Значит, его зовут Ахмад аль-Хадид, – сказал он.

– Просто мистер Ахмад, – отозвался мальчик.

– Ты его знаешь?

Мальчик покачал головой.

– Его никто не знает. Он… – Тут мальчик произнес какое-то странное слово, похожее на «битуин».

Тоби нахмурился.

– Что это значит?

– Это значит, что он не христианин.

– Хм. – Тоби не очень понимал, что говорить дальше. – Значит, вам нельзя с ним разговаривать?

– Нет, можно, просто он не хочет. Он вообще никуда не выходит с тех пор, как умер мистер Арбели.

– А кто это?

– Его друг. Они с ним вместе купили Амхерст. А теперь он только мистера Ахмада.

Тоби негромко присвистнул.

– У него, видать, денег куры не клюют, – сказал он, ощущая приятную тяжесть монеты в кармане.

Мальчик пожал плечами, но выражение его лица говорило о том, что он разделяет эту теорию.

Тоби немного подумал, потом спросил:

– А ты никогда не слышал имя Хава Леви?

Мальчик вскинул на него глаза.

– Я ее один раз даже видел, – сказал он.

Тоби ушам своим не поверил.

– Ты ее видел?! Где?

Мальчик ткнул палкой куда-то вверх, в направлении неба, и Тоби не сразу понял, что он имеет в виду крыши.

– С мистером Ахмадом. Они раньше все время гуляли по крышам и разговаривали на разных языках, прямо на всех сразу. Мой брат говорил, они это начали еще до того, как я родился. По ночам сначала гуляли, потом шли в квартиру к мистеру Ахмаду, а утром она уходила.

Тоби вскинул брови. У миссус Хавы было тайное любовное гнездышко в Маленькой Сирии?

– Но все это было до того, как мистер… тот, другой парень умер.

Мальчик кивнул.

– После этого она больше тут не появлялась. И все люди, которые работали в Амхерсте, тоже куда-то подевались.

– Когда это было? Ты не помнишь?

Мальчик задумался.

– Мамка тогда как раз была беременная. А сейчас Ханне уже почти что три.

– Выходит, он сидит там в одиночестве уже целых три года?

– Ну да, наверное.

– Хм.

Ему очень хотелось показать мальчишке телеграмму и спросить, что он о ней думает, но он удержался. Показывать кому-то чужие телеграммы было еще худшим прегрешением, чем их читать. Тоби сунул руку в карман, мимо золотого, и выудил один из десятицентовиков, заработанных в мэрии.

– Вот, держи. – Он протянул монетку мальчику. – Сходишь в кино.

Мальчишка расплылся от счастья и, поблагодарив его, убежал.

Тоби озадаченно посмотрел на конверт. Он не мог просто оставить телеграмму себе; она была адресована тому мужчине, пусть даже он и не захотел ее брать. Несмотря на глубокое разочарование в «Вестерн Юнион», в саму работу Тоби все еще верил. Послание должно было дойти до адресата.

Он подкатил велосипед обратно ко входу, быстро просунул телеграмму в щель почтового ящика, запрыгнул на велосипед и помчался прочь, напряженно думая.



Джинн стоял среди осколков, в которые превратились несколько дней его работы, и ругал себя последними словами.

Зачем он вообще открыл дверь? Надо было не обращать внимания. Но абсурдная мальчишкина дразнилка – да еще, кажется, и на идише – отвлекла его. Он плюхнул стекло поверх общей кучи, и они все разбились. Четыре дня работы пошли псу под хвост в одну секунду, и не успел он опомниться, как распахнул эту злосчастную дверь…

И мир ворвался внутрь.

Солнечный свет, такой яркий, почти ослепляющий. Мальчишка-посыльный в мундире и с жетоном на фуражке. Ребятишки, в страхе разбегающиеся в разные стороны. Аптека на другой стороне улицы – там, где всю жизнь была бакалейная лавка. Коническая крыша Вулворт-билдинг – когда ее новенькое медное покрытие успело позеленеть? Шок на лице мальчишки, когда конверт вспыхнул у него в руках.

Он провел дрожащей ладонью по глазам и посмотрел на осколки, потом на Амхерст – его маленький идеальный мирок.

Что-то не так.

Нет. Все так. Он просто еще не завершен. Джинн переплавит битое стекло и начнет все заново.

Он подмел осколки, постоял у горна, разогреваясь, и погрузился в работу. Это было незадолго до того, как он прошел мимо входной двери и увидел на полу обугленный конверт. На ходу, не позволив себе ни на миг задуматься, он поднял его и превратил в пепел.

* * *

– Голландский соус, или голландез, – рассказывала Шарлотта Леви, – самый сложный в освоении из пяти базовых соусов.

Девочки из кулинарного класса третьего года обучения слушали ее, ловя каждое слово.

– Честно говоря, учитывая капризный состав этого соуса, вполне оправданно было бы готовить его в химической лаборатории. Но, поскольку для наших целей это неудобно, придется нам удовольствоваться нашим классом.

Это, пожалуй, следовало признать самым близким подобием шутки, которое они когда-либо слышали от мисс Леви. Она улыбнулась им, и они улыбнулись в ответ – все, кроме новенькой, Крейндел Альтшуль, которая стояла в углу стола, ощущая себя пятым колесом в телеге. Если бы директриса предупредила ее заранее, мисс Леви могла бы подготовить для Крейндел отдельное задание, чтобы ей проще было освоиться на занятиях. С другой стороны, возможно, девчонка воспримет сложное задание как вызов, справиться с которым для нее будет делом чести. Пока что, впрочем, ее, похоже, больше всего возмущало то, что ее заставили обрядиться в белый халат и поварской колпак.

Мисс Леви, все больше увлекаясь, продолжала свою лекцию: процесс эмульгирования, роль яичного желтка и связывающие свойства лецитина, необходимость приготовления соуса на небольшом, но постоянном огне, чтобы не свернулся. Поскольку тут это пришлось к слову, она напомнила ученицам об опасности размножения бактерий и симптомах сальмонеллеза. Когда девочки наконец зажгли горелки и приступили к разбиванию яиц, все были до такой степени преисполнены осознания ответственности момента, словно собирались варить гремучий студень.

Мисс Леви начала обход, наблюдая за действиями своих учениц. У четырех девочек соус немедленно свернулся; они стояли над кастрюлями, отчаянно пытаясь взбить водянистую комковатую жидкость.

– Если соус просто расслоился, можно вбить туда еще один желток, чтобы улучшить эмульгирование, – сказала она. – Но если он свернулся, единственное, что можно сделать, это выловить комки.

Девочки, повздыхав, взялись за шумовки.

Она подошла к углу, где Крейндел стояла рядом с Сарой Розен, к которой ее, к явному неудовольствию последней, поставили в пару. Крейндел сбивала содержимое кастрюли. На лице ее отчетливо читалось крайнее раздражение.

– Он сейчас свернется, – прошипела мисс Розен.

– Не свернется.

Крейндел принялась сбивать соус с удвоенным усердием.