Сестра Агнес уперла руки в пышные бока.

— Оглянись вокруг, душенька. Полагаешь, у нас есть возможность разыскивать родителей всех этих бедных детей?

Пия опустила глаза на девочку, сидящую у нее на руках, и покраснела.

— Нет, сестра Агнес, — произнесла она. — Видимо, нет.

Глава одиннадцатая

За две недели до Дня благодарения[20] Пия стояла около узкого окна на четвертом этаже в шестом отделении и смотрела на реку Делавэр, на берегу которой стоял сиротский приют Святого Викентия. Было воскресенье, день клонился к вечеру, время приближалось к ужину, и серые тучи зловеще нависли над окрестностями. Весь день шел дождь, поверхность разлившейся реки волновалась, деревья простирали с противоположного каменистого берега голые ветви, точно черные руки. Вверх по течению через реку был перекинут каменный мост, ведущий к беспорядочному нагромождению кирпичных домов и уходящим в небо дымовым трубам. Игровая площадка приюта — обнесенная оградой лужайка, простиравшаяся до самой воды, — покрылась серыми лужами, размякла; пустые качели и горка казались скелетом частично погребенного чудовища. Несмотря на тоскливую погоду, Пия отдала бы что угодно за возможность открыть окно и выгнать из комнаты неистребимый запах страха, одиночества и мочи. Неужели остальные восемнадцать девочек, шепотом переговаривающиеся друг с другом на десяти кроватях за ее спиной, не ощущают этой необходимости? Можно их спросить, но они вряд ли ответят.

Несколько дней назад одна из девочек попросила заплести ей косу. Пия никогда не призналась бы, что не любит прикасаться к людям, знай она, какой будет реакция. Надо было соврать, что не умеет, но Пия рассказала правду, и теперь остальные краем глаза наблюдали за ней и ограждали от нее маленьких девочек, включая Джиджи, словно от Пии исходила опасность. Даже Дженни стала избегать ее. Пия как будто снова вернулась в школу. Она убеждала себя, что ей все равно, что она привыкла быть изгоем и самое главное — поскорее сбежать отсюда, но все же такое отношение сильно задевало ее. Возможно, потому, что она считала остальных невольниц этого учреждения своими сестрами по несчастью. Но она ошибалась.

Каждый день она думала о том, сколько народу все еще умирает в городе, и там ли Олли, Макс и отец. На днях она подслушала разговор двух монахинь о том, что война окончилась и, несмотря на продолжающуюся угрозу заражения инфлюэнцей, тысячи жителей Филадельфии собрались на праздник вокруг копии статуи Свободы на Брод-стрит. Страх болезни и горе потерь удержали многих дома, но те, кто пришел (большинство были в масках), ликовали плечом к плечу; на домах развевались флаги Соединенных Штатов и стран-союзников, оркестры играли патриотические марши. С тех пор каждый раз, как открывалась дверь отделения, Пия молилась о том, чтобы фатер пришел забрать ее, хотя знала, что отыскать ее в приюте он мог только чудом.

Как и остальные девочки, каждый день она убирала кровать и подметала пол, произносила молитвы, получала скудную пишу и работала. Свободное время проводила во дворе или, в ненастную погоду, в большой рекреации в северном крыле. По воскресеньям все посещали часовню в задней части особняка и получали несколько часов отдыха перед обедом.

Пия же работала в младенческом отделении семь дней в неделю с перерывами на сон и приемы пищи и час отдыхала после ужина. Из всех воспитанниц разговаривала с ней только Эдит, да и та чаще молчала, если не считать указаний по уходу за детьми. Пия признавалась себе, что немного боится Эдит: девушка напоминала плотно закрытый крышкой котел, кипящий на медленном огне и готовый в любой миг взорваться. Только что Эдит сосредоточенно о чем-то размышляла, а уже через минуту последними словами поносила девочек, которые поставили корзину с чистыми подгузниками в неположенное место. Пия не хотела портить с ней отношения, а потому вела себя тихо и работала как можно усерднее.

Новые младенцы прибывали почти каждую неделю: одни из города, другие — с бутылочками с грудным молоком — из приюта Святого Викентия для незамужних матерей. Сестра Агнес как-то принесла в плетеной корзине ребенка с запиской: «Это дитя нашли на тротуаре между 50-й и 51-й улицей».

В пеленках одной новорожденной девочки лежало письмо: «Дорогая мать-настоятельница! Зная, что моя бедная крошка получит в вашем заведении лучшую заботу, чем я могу ей обеспечить, я покуда оставляю ее на ваше попечение. Родилась в понедельник в 7 часов утра. Некрещеная, я зову ее Мэри. С почтением, несчастная мать».

И каждый раз, когда вносили ребенка, Пия молилась о том, чтобы это был один из ее братьев.

Сейчас, стоя у окна и моргая от слез, она невольно вспоминала прошлогодний День благодарения, когда мутти была беременна, а отец еще не записался в армию. Все были уверены, что война скоро закончится, и жизнь представлялась полной надежд и возможностей. Семья не могла купить индейку, но в попытках соблюсти традиции мутти позволила Пии вырядиться вместе с Финном оборванцами, чтобы «стрелять пенни» на улицах и собирать угощение по домам соседей. Было весело, особенно если учесть, что обитатели переулка Шанк не особенно могли чем-нибудь поделиться и получение добычи не считалось самоцелью. Но они с Финном разбрасывали конфетти из газетной бумаги и ходили вместе со стайкой других детей в масках и с огромными руками из папье-маше или с щетками от швабры на голове и в родительской одежде не по размеру. У Пии и Финна масок не было, но они намазали лица углем и свекольным соком, и на несколько часов все забыли, что Пия немка. Это было самое захватывающее развлечение в ее жизни, и она заставила Финна пообещать, что они будут забавляться таким образом каждый год.

Теперь никого из них не было рядом: ни мутти, ни Олли с Максом, ни Финна. Возможно, и отец не вернется.

А ее засунули в приют.

Как получилось, что жизнь так быстро превратилась в кошмар?

Однажды в воскресенье после литургии Пия заметила, что окно за алтарем приоткрыто. Может, наконец удастся сбежать из приюта? Когда после службы все выходили из часовни, Пия пропустила остальных вперед, а сама спряталась под скамьей. Через некоторое время в часовне никого не осталось, и Пия вылезла из укрытия, ринулась за алтарь и попробовала открыть окно полностью. Она не знала, как перелезть через ограду двора, но надеялась что-нибудь придумать. Поначалу окно не поддавалось — может, из-за слоев старой краски, — но Пия глубоко вдохнула и налегла сильнее, кряхтя от усердия. Наконец рама со скрежетом наполовину раскрылась.

Девочка наклонилась и начала вылезать в узкую щель, вытянув вперед руки, чтобы смягчить падение в кусты за окном. Приземление будет не из приятных, но она справится. Пия высунула голову и плечи и уже протискивала под рамой туловище, как вдруг кто-то схватил ее за лодыжки и дернул назад. Ударившись подбородком о подоконник и оцарапав руки деревянной рамой, она больно упала на пол, ушибив грудную клетку. Хватая ртом воздух, Пия повернулась и взглянула наверх: там стояла мать Джо.

— Что, во имя всего святого, вы делаете, мисс Ланге? — пронзительно воскликнула она.

— Я… я… — забормотала Пия.

— Сию же минуту встаньте!

Пия, задыхаясь, встала и принялась отряхивать платье. Кожу на подбородке саднило, локти болели.

— Там была… ну… птица, — лепетала она. — Птенец. Он застрял в окне, и я…

Мать Джо подняла костлявый палец.

— Замолчите! — рявкнула она так, что Пия вздрогнула. — Ни слова больше, мисс Ланге. — Она закрыла окно, потом сложила руки на груди, спрятав узловатые кисти в рукавах сутаны, и гневно воззрилась на Пию. — Сейчас я задам вам вопрос. И помните: Бог все слышит.

— Да, мать Джо.

— Вы принимали только что святое причастие?

— Да, мать Джо.

— И это значит, что сейчас внутри вас находятся кровь и тело Христово?

— Да, мать Джо.

— Знаете ли вы, что лжец приговаривается к вечному проклятию, и я имею право подвергнуть вас любому наказанию, которое сочту необходимым, чтобы убедиться, что вы не повторите своего греха?

— Да, мать Джо.

— Очень хорошо, мисс Ланге. Теперь немного подумайте и ответьте мне снова, что выделали, высунувшись из окна.

Пия уставилась в красный ковер на полу и закусила щеку изнутри.

— Так что же, мисс Ланге?

— Я пыталась сбежать, — ответила Пия.

— Почему вы собирались это сделать? Вам здесь не нравится? Мы плохо заботимся о вас, давая вам крышу над головой и пищу?

— Нет, мать Джо.

— Тогда почему же, скажите на милость, вы не пошли после окончания службы, как и положено, в отделение для младенцев? Почему пытались вылезти в окно?

— Потому что считаю, что мои братья еще живы. Разве сестра Агнес не говорила вам об этом?

Мать Джо нахмурилась.

— Говорила, — признала она и скептически взглянула на Пию: — Так вы что же, хотели сбежать на поиски братьев?

Пия кивнула.

— Да, мать Джо.

— Понятно. — Монахиня вздохнула и в раздумьях отвела взгляд, а потом заявила: — Полагаю, ваш отъезд отсюда можно устроить. Но только после того, как закончится эпидемия и город оправится от ее последствий.

Пия изумленно заморгала, не веря своим ушам.

— Правда? — спросила она. — Вы серьезно, мать Джо?

— Слова у меня не расходятся с делом, мисс Ланге.

На глаза девочки набежали слезы, и она чуть не вскрикнула. Наконец-то она будет свободна и отправится на поиски Олли и Макса!

— Спасибо, мать Джо! — Ей даже захотелось обнять монахиню.

— А пока, мисс Ланге, попытка к бегству и ложь настоятельнице должны быть наказаны. Приведите себя в порядок и следуйте за мной.

* * *

Пия спустилась следом за матерью Джо по крутой лестнице в подвал, ощущая странное сочетание дурного предчувствия и облегчения. Как ее накажут за попытку вылезти из окна? Заставят чистить картошку или мыть посуду? Скрести пол в столовой или стирать простыни? Или три раза огреют кожаным ремнем? Какую бы цену ни пришлось заплатить, Пия не жалела, что ее поймали, ведь в итоге мать Джо согласилась отпустить ее. Ее беспокоило только одно: что она будет делать и куда пойдет, после того как заглянет домой узнать, получил ли отец у нынешних жильцов ее записку, и попробует разузнать про судьбу Финна. Денег у нее не было. Семьи и дома тоже. Но освобождение из сиротского приюта — это уже первый шаг в поисках Олли и Макса.

Спустившись в подвал, мать Джо пересекла столовую и вошла в кухню — помещение с кирпичными стенами, похожее на печь и пахшее холодной землей, скисшим молоком и сырым луком. Две краснолицые монахини помешивали похлебку в огромных котлах, стоявших на угольной печи, третья нарезала на деревянном столе буханки хлеба невероятно длинным ножом. В углу три мальчика лет пяти-шести чистили горы картошки, по щиколотку утопая в очистках. Еще один мальчик разливал молоко в кружки, расставленные в ряд на скамье. Он поднял на Пию глаза и случайно пролил чуть-чуть мимо. Монахиня, нарезавшая хлеб, отчитала его за невнимательность и отвесила такую затрещину, что мальчонка подскочил. Из кухни мать Джо и Пия вышли в узкий коридор и проследовали мимо комнаты с грязным постельным бельем и пустыми корытами. Пия терялась в догадках, куда ее ведут, если не на кухню и не в прачечную.

— Извините, мать Джо, — сказала она. — Можно спросить, куда мы направляемся?

— Скоро увидите, — ответила монахиня. — Помните, мисс Ланге: терпение — это добродетель.

Она остановилась в конце прохода возле старинной деревянной двери с ржавыми петлями и железным засовом, достала из-под сутаны кольцо с ключами, отперла дверь и пропустила Пию в другой коридор, с булыжным полом и массивными арками. Вдоль стен располагались закрытые двери с квадратными окошками посередине. Здесь висел пещерный запах плесени и сырости, с неровного потолка свисала паутина. Казалось, подвал не использовался веками.

— Что это за место? — дрожащим голосом спросила Пия.

— Изолятор для больных тифом, туберкулезом, желтой лихорадкой, полиомиелитом, а также для буйнопомешанных. А в последнее время здесь держат еще и жертв «лиловой смерти».

— Вы сажаете сюда детей? — удивилась Пия.

— При необходимости, — пожала плечами монахиня.

Пия обхватила себя руками, по коже у нее пробежали мурашки. Болезнь и сама по себе мучительный процесс, но если человека вдобавок поместить в такое холодное жуткое место, это уже просто пытка. Сколько несчастных страдали и умирали здесь? И зачем ее привели сюда? Чтобы ухаживать за каким-нибудь бедным ребенком?

В конце коридора мать Джо остановилась перед железной дверью, похожей на врата в ад.

— Ты побудешь здесь, пока не усвоишь урок.

От страха у Пии скрутило живот. Она подумала о том, чтобы развернуться и побежать — но куда? Снова наверх? В свое отделение? На игровую площадку? Ни выхода, ни надежды на спасение не было. Если ее снова поймают при попытке к бегству, наказание будет еще более суровым.

— Долго я здесь пробуду? — пролепетала она.

— Достаточно.

— Но я…

— Не пытайтесь спорить со мной, мисс Ланге, иначе ваше пребывание здесь только продлится. Мы ведь договорились: как только я сочту, что покидать приют Святого Викентия для вас безопасно, я это устрою. Но сначала вы должны искупить свои грехи.

Пия дрожала и ежилась.

— Да, мать Джо.

Монахиня кивнула и стала искать нужный ключ. Отыскав его, она отперла дверь; петли завизжали, как разъяренная кошка. У задней стенки помещения стояла прикрученная к каменному полу кровать с соломенным матрасом.

Мать Джо жестом приказала Пии войти.

Девочка на ватных ногах побрела внутрь. Сырое помещение было не больше спальни ее родителей. с крошащимися стенами и подслеповатым оконцем в нише под вспученным потолком. Пия слышала о темницах в подземельях крепостей; именно такими она их и представляла: кислый воздух наполнен памятью о человеческих страданиях, стены покрыты черной плесенью и пятнами крови. Скольких детей запирали здесь? Сколько из них здесь умерло? Пия оглянулась, чтобы взглянуть на мать Джо, надеясь, что это всего лишь угроза или предупреждение. Но монахиня сказала:

— Я пришлю вашу порцию ужина. Чтобы облегчиться, пользуйтесь ведром. И я очень советую провести это время в молитвах, мисс Ланге. Молите Бога о прощении за свои грехи и о возможности стать лучшей христианкой.

Во рту у Пии пересохло. Мать Джо всерьез намерена бросить ее здесь. Девочка попыталась что-то сказать, но язык прилип к гортани.

Монахиня оделила ее долгим укоризненным взглядом, затем вышла из камеры и захлопнула за собой дверь; лязг железа эхом разнесся по пустому коридору. Пия, оцепенев от ужаса, замерла. В замке загремели ключи, потом шаги матери Джо прогрохотали по каменному полу, раздался звук другой отворяемой и закрываемой двери, и все стихло. Если кто-то узнает о том, что она сделала с близнецами, подумала Пия, ей предстоит всю жизнь провести в подобном месте: в тюрьме или в лечебнице для душевнобольных. Может быть, она заслуживает того, чтобы ее заперли. В этом тесном холодном помещении она представила, что испытывали Олли и Макс в темном ящике, испуганные и не понимающие, куда делись любящие родичи и почему никто не приходит к ним на помощь. Девочка легла на заплесневелый матрас и свернулась клубком. Ее одолели слезы, за которыми последовали тяжкое чувство вины и горе. Пия закрыла глаза и попыталась ухватиться за мысль об обещании матери Джо. Пия обретет свободу и сможет всерьез приняться за поиски братьев. И не остановится, пока не узнает правду.

Если только ее саму не забудут в подземелье.

Глава двенадцатая

Декабрь



Глядя из окна своей новой комнаты на третьем этаже, как Филадельфия медленно возвращается к жизни, Бернис сощурилась на розоватое зимнее солнце, выглядывающее между зданиями на противоположной стороне улицы. По сведениям газет, инфлюэнцей заразились больше сорока семи тысяч жителей и больше двадцати тысяч скончались в течение первого месяца после парада в честь займа Свободы. Ко второй неделе ноября количество смертей от инфлюэнцы и пневмонии составило всего четверть от подсчетов предыдущей недели, и — вопреки желанию Департамента здравоохранения штата — стали вновь открываться церкви, школы, варьете и бары. Тем не менее праздник в честь Дня перемирия[21] и возвращение солдат из Европы вызвали новую вспышку заболевания, так что комитет Американской ассоциации здравоохранения рекомендовал, владельцам магазинов и фабрик ввести скользящий график работы, а жителям — избегать поездок на общественном транспорте и ходить пешком, чтобы не создавать условий для распространения инфекции. Трамваи, предупреждали медики, служат рассадниками заразы.

Похоже, многие филадельфийцы прислушались к рекомендациям. На слякотном тротуаре под окнами дома Бернис в западной части города мужчины в длинных пальто и черных шляпах торопились на службу с газетами и обедами в судках под мышкой; некоторые все еще носили маску. На углу к ним протягивала грязную руку нищенка в неопрятном платье, но клерки тщательно обходили ее.

Бернис поражалась, что у кого-то после всего случившегося жизнь может вернуться в прежнюю колею, ведь для нее все изменилось непоправимо. Обожаемые муж и сын умерли, а вместе с ними ушла и ее наивная вера в счастье. По совершенно непонятным причинам Бог отобрал у нее все лучшее и ценное. В иные дни она все еще цепенела от скорби, и грудь сдавливало горе от потери ребенка. Бернис больше не узнавала себя в зеркале: видимо, тяжкий груз несчастья раздавил ее. Ни на минуту не забывала она о своей утрате. Но благодаря близнецам у нее был смысл просыпаться по утрам, и молодая женщина напоминала себе, что теперь ее жизнь зависит исключительно от нее самой. Никакие молитвы не принесут тебе того, чего ты хочешь и заслуживаешь, будь ты хоть трижды хорошей христианкой.

Бернис повернулась и взглянула на малышей, спящих рядышком в ее кровати. Благодаря грудному молоку и детскому питанию их щечки пополнели, а кожа порозовела. Они лучше засыпали по вечерам и с каждым днем становились все более жизнерадостными; Бернис назвала одного Оуэном в честь своего покойного отца, а другого Мейсоном — это имя ей просто нравилось. Хорошие, сильные, простые имена, какие и должны быть у настоящих американцев.

Правда, новое жилище состояло всего из одной комнаты, куда вмещались только комод, кровать и стул. Зато Бернис была далеко от Пятого квартала, и здесь никто не мог узнать ни ее, ни мальчиков. А остальное неважно. Когда она скопит побольше денег, они переедут, а пока и этого достаточно. Вообще говоря, Бернис невероятно повезло: пожилая пара вывешивала на дверях дома знак «Сдается» как раз в тот момент, когда женщина проходила мимо, и близнецы сразу же очаровали стариков. Когда Бернис сказала, что она вдова и медсестра, которая пытается начать жизнь заново, хозяева с готовностью согласились предоставить ей комнату без задатка. Более того, они предложили присмотреть за близнецами, чтобы она смогла вернуться на работу. Бернис не верила своему счастью. Пока все складывалось в ее пользу, и такая удача доказывала, что, забрав мальчиков, она сделала доброе дело. Кроме того, Красный Крест просил истинных американок принять в семьи несчастных детей, оставшихся сиротами после эпидемии. А Бернис, без сомнения, была истинной американкой.

Если бы только перестать думать о том, как она оставила Уоллиса! Чувство вины камнем лежало на сердце, мешало спать, дышать и есть. Теперь уже соседи наверняка заметили две траурные ленты на дверях ее бывшей квартиры: белая сообщала о смерти сына, черная — о ее смерти. Тела младенца и медсестры уже обнаружили и отвезли в морг. На дверях квартиры Ланге она тоже оставила ленты, целых четыре: одну черную за миссис Ланге и три белые за Пию и близнецов. Никто и не заподозрит, что немецкие дети живы, разве что Пия вернется и обнаружит пропажу братьев. Но и тогда девчонка не сможет ничего сделать: ей никогда не узнать, кто забрал малышей. Бернис и до эпидемии ни разу не перекинулась с ней ни словом. А уж во время хаоса и смятения времен инфлюэнцы, когда люди умирают так быстро и ежечасно появляются все новые жертвы, никто не станет искать двух младенцев.

И все же она непрестанно видела в кошмарах свое преступление: как втащила труп медсестры в спальню, положила в кровать, которую делила с погибшим мужем, и попыталась натянуть на него свою ночную рубашку. Синее лицо с текущей из носа кровью, перекошенным ртом и вытаращенными покрасневшими глазами так и стояло перед глазами. Рядом с сестрой милосердия лежало неподвижное и холодное тельце Уоллиса. Бернис бросила его, оставив с незнакомой женщиной, и их, скорее всего, похоронят вместе, как мать и сына. Ей с трудом удавалось выносить такие мысли.

Она тряхнула головой и вытерла глаза. Это была необходимая мера, чтобы спасти близнецов и спастись самой. Медсестра все равно умирала от инфлюэнцы, и крысиный яд лишь избавил ее от лишних страданий. Бернис передала мальчиков на попечение мистера и миссис Паттерсон, облачилась в сестринскую униформу и отправилась на работу.

* * *

В районах северной Филадельфии, где проживали люди среднего и высокого достатка, сбор средств на приюты для сирот шел успешнее, чем предполагала Бернис. Вероятно, пережитая эпидемия подтолкнула людей к тому, чтобы помогать менее удачливым хотя бы несколькими монетами, а может, сердца жителей трогали ее рассказы о переполненных приютах. Какова бы ни была причина щедрости, в глазах Бернис это служило очередным доказательством того, что она не напрасно забрала близнецов. Вдохновляясь этим и обретя уверенность в униформе медсестры, она чувствовала себя практически неуязвимой.

Конечно, случалось, что люди, пугаясь медицинского одеяния, прогоняли ее, но Бернис понимала, что они боятся инфлюэнцы. Чаще всего жители встречали ее приветливо и с благодарностью, иногда предлагали чашку чая с печеньем или просили осмотреть хворых родственников, по большей части сраженных гриппом или пневмонией. Поначалу она неохотно оказывала медицинскую помощь, но, поняв, что это способствует более щедрым пожертвованиям, с радостью соглашалась измерить температуру и промокнуть лоб больному, рекомендовала чай из бузины или мяты, чтобы облегчить боль в горле и спазмы в желудке. Иногда при воспалении уха, гангрене, кори, сифилисе, эпилепсии и бессоннице она даже давала пациентам каплю настойки опия из бутылочки, которую нашла в чемоданчике мертвой медсестры. Но в те дни, когда ее целиком поглощала скорбь, Бернис по-прежнему просила Бога наслать на нее какой-нибудь недуг, чтобы она скорее воссоединилась с сыном. Она любила Оуэна и Мейсона, но не так, как Уоллиса. Непонятно, чего именно не хватало этому чувству: видимо, сказывалось отсутствие кровной связи или первобытного материнского инстинкта, когда мысль о возможности умереть и оставить ребенка одного леденит кровь. Бернис не готова была умереть за близнецов. Как она ни старалась, ей не удавалось ощутить такую же любовь к мальчикам, как к собственному сыну. Впрочем, если с ней что-то случится, о малышах позаботятся супруги Паттерсон.

После всех выпавших на ее долю испытаний и потерь Бернис не испытывала никаких мук совести, когда платила из пожертвований за комнату и покупала Оуэну и Мейсону еду, тем более что многие из доброхотов были приезжими. Количество иммигрантов, живущих в больших домах и престижных кварталах, и удивляло, и злило молодую женщину. Они отбирали работу у коренных американцев и не заслуживали воплощения американской мечты. По опубликованным в газетах сведениям, эпидемия ударила больше всего по беднейшим районам города, так что пусть богатые, где бы они ни родились, помогают бедным — это будет справедливо. И Бернис продолжала стучать в двери.

Обходя новый район в десяти кварталах к югу от того, который она посещала накануне, она сворачивала с главной улицы и, минуя парикмахерские и бильярдные, спешила к жилому массиву. Наслаждаясь скудным теплом зимнего солнца, Бернис прикидывала, какие подарки купит близнецам на Рождество: новую одежду и ботиночки, деревянные кубики и плюшевых медвежат. Если сбор средств и дальше пойдет столь же успешно, скоро она сможет снять целую квартиру. Женщине приходило в голову, что лучше уехать в другой город, где их никто не сыщет, но найти людей, которые согласятся бесплатно ухаживать за Оуэном и Мейсоном, вряд ли удастся. Сейчас она нуждалась в помощи Паттерсонов, по крайней мере до тех пор, пока мальчики не пойдут в школу. Кроме того, Филадельфия — ее родной город, и у нее больше прав жить здесь, чем у всего пришлого люда.

Проходя мимо лестницы, ведущей к расположенной в подвале мастерской, Бернис уловила какое-то движение. Она остановилась и оглядела железные перила и каменные ступени. Внизу сидел, упершись локтями в колени, мальчик лет семи в поношенной куртке и рваных штанах, с шапкой засаленных темных волос и грязными руками. «Еще один бездомный отпрыск иммигрантов», — подумала женщина. В городе их было полно. Бернис пошла дальше, но вдруг решила вернуться к лестнице.

— Что ты здесь делаешь? — окликнула она беспризорника. — Ты потерялся?

Мальчик встал и поднял голову. По чумазому лицу пробежала тревога.

Бернис стала спускаться по ступеням.

— Ты говоришь по-английски?

Парнишка, кивая, попятился.

— Немного.

— Как тебя зовут?

Он нахмурился.

Бернис остановилась и указал на мальчика пальцем:

— Твое имя?

— Нелек, — ответил тот.

— Хочешь есть, Нелек? — Бернис жестами показала, как едят.

Парнишка энергично закивал с отчаянием в широко распахнутых глазах.

Бернис показала ему, чтобы поднимался к ней.

— Пойдем со мной, — предложила она. Я отведу тебя в безопасное место, где есть горячая еда и свежая одежда.

Ребенок, растерявшись, замотал головой.

Бернис улыбнулась, показывая, что она его не обидит.

— Я только хочу помочь. — Она поманила Нелека рукой. — И обещаю накормить тебя.

После долгих колебаний мальчик наконец стал подниматься.

Они шли около получаса, пока не остановились перед кирпичным зданием с окнами без занавесок. Бернис заметила его некоторое время назад, во время одного из своих обходов; к счастью, сейчас она вспомнила дорогу. К ее удивлению, Нелек покорно семенил за ней. Над двойными дверями была вывеска: «Сиротский приют Святого Иосифа».

В первый раз увидев здание, Бернис вспомнила жуткие истории, которые рассказывал ей брат про приюты, и перешла на другую сторону улицы. Теперь ей самой не верилось, что она решилась войти внутрь. Подавив страх и улыбаясь найденышу, женщина стала подниматься по крыльцу. На миг застыв в сомнениях, она поскорее напомнила себе, что все беды города происходят от наплыва иммигрантов; перенаселение многоквартирных домов приезжими способствовало распространению эпидемии — и, в конечном счете, смерти ее сына. Ради Уоллиса она обязана предотвратить ухудшение ситуации.

Нелек остановился у нижней ступеньки лестницы и, глядя на вывеску, насупился.

— Там тебя накормят, — жестом приглашая его подняться, убеждала Бернис. Она открыла дверь и, дрожа от страха, дожидалась мальчика. А вдруг монахини поймут, что она не медсестра, и вызовут полицию? Или не примут Нелека? Может, лучше отвести его в приют для нищих? — Не бойся, никто тебя не обидит. — Бернис не знала, кого убеждает: ребенка или себя.

Нелек вытер дырявые башмаки о тротуар и, сунув руки в карманы, стал взбираться по лестнице. Они вошли в небольшой коридор, где вдоль одной стены стояли стулья с прямыми спинками, а в середине другой находилась закрытая дверь. Кисловато пахло заплесневелым деревом и чем-то приторным. Сидевшая за столом в конце коридора монахиня подняла голову.

— Что вам угодно? — спросила она.

Бернис кашлянула и нерешительно приблизилась к столу. Ей невольно представились запертые в кладовках изголодавшиеся дети с тонкой бледной колеей, измученными лицами и отчаянием в глазах. Потом она вообразила, как монахиня принуждает ее остаться вместо Нелека, и ей захотелось развернуться и убежать. Но женщина стиснула зубы, окинула взглядом свою сестринскую униформу и напомнила себе о цели своего прихода, хотя не имела понятия о процедуре приема детей в приют и вообще сомневалась, что сюда берут иммигрантов. Может, ее даже арестуют за попытку пристроить мальчишку.

— Я нашла этого ребенка на улице, — напряженным голосом произнесла она. — У вас найдется для него место?

— Он здоров? — поинтересовалась монахиня.

Бернис этого не знала и не хотела знать, но кивнула.

— Почти все места заняты, — заявила монахиня, — но я проверю. — Она встала, обошла стол и постучала в закрытую дверь в середине коридора. Не дожидаясь ответа, она сунула голову внутрь: — Привели ребенка.

Бернис не расслышала ответа, но монахиня кивнула, закрыла дверь и указала на стоящие вдоль стены стулья.

— Садитесь, — предложила она. — Сейчас к вам подойдут.

Бернис, удивившись, как просто оказалось сдать иммигрантского ребенка в приют, подвела Нелека к стулу. Мальчик сел, не вынимая рук из карманов, а монахиня вернулась к своему столу. Бернис не знала, что делать: сидеть и ждать или уйти. Возможно, у нее спросят имя или поинтересуются, что еще ей известно про мальчика. Больше всего ей хотелось поскорее убраться отсюда, но это может выглядеть непрофессионально. Медсестры не убегают, они остаются и встречают страхи лицом к лицу.

Монахиня что-то достала из ящика стола, подошла к Нелеку и протянула ему пачку вафель. Мальчик улыбнулся и взял угощение.

— Спасибо, мисс, — поблагодарил он, разорвал обертку и сунул вафлю в рот.

Монахиня повернулась к Бернис.

— Не волнуйтесь, — сказала она. — Мы о нем позаботимся. Спасибо, что привели его, но вам оставаться нет необходимости. Вы нужны многим страждущим, так что спокойно идите. Бог благословит вас за помощь этому бедному ребенку.

Бернис вздохнула с облегчением, но не нашлась с ответом и только кивнула. Нелек одарил ее усталой улыбкой, в невинных глазах светилась благодарность. Лжемедсестра направилась к двери, терзаемая чувством вины. Паренек и не представляет, что его ждет. Брат говорил, что монахини прельщают детей конфетами, чтобы убедить в своей доброте, и теперь Бернис своими глазами наблюдала этот хитрый маневр. Но почему она должна ощущать себя злодейкой? Она не виновата, что Нелек оказался на улице. Где его родители? Она слышала истории, как иммигранты умирают по пути в Америку, и если с родными Нелека случилось то же самое, в конце концов он все равно оказался бы в приюте или в богадельне. Его родителям следовало подумать об этом, прежде чем они решились отправиться в путь.

Глава тринадцатая

В понедельник за несколько дней до Рождества Пия осторожно укладывала заснувшего малыша в кроватку, когда в отделение для младенцев вошла сестра Эрнестина и направилась к ней. Девочка накрыла ребенка одеялом и с внезапной тревогой ждала приближения монахини. Пия впервые видела здесь сестру Эрнестину и не представляла, что той понадобилось. Неужели Пия в чем-то провинилась? Вид монахини не выдавал намерений, а спрашивать девочка не осмеливалась: ей совсем не хотелось снова оказаться в подвале.

Мать Джо выпустила Пию из подземелья через четыре дня, но несчастной узнице казалось, что она провела там целую вечность. Ей никогда не забыть кромешного мрака, который окутывал тесную камеру, когда увядал слабый свет, проникавший сквозь крошечное окошко; Пия не могла разглядеть даже собственной руки. Еще и теперь она слышала суетливую возню крыс на каменному полу и ощущала пронизывающий до костей холод. И сколько бы раз она ни мыла голову холодной водой и щелочным мылом, ей не удавалось избавиться от запаха застоялой мочи и плесени, впитавшегося в волосы от зловонного матраса.

Пия прикусила щеку изнутри, гадая, чего хочет сестра Эрнестина. Монахиня резко остановилась в нескольких шагах от девочки.

— Пойдемте со мной, мисс Ланге, — сказала она, развернулась и пошла назад к двери.

Пия глянула через плечо на Эдит, кормившую в кресле — качалке ребенка: пусть напарница видит, как ее уводят, и не думает, будто Пия по своей воле бросила ее тут одну. Кроме того, ей хотелось проверить, удивлена ли Эдит появлением сестры Эрнестины. Девушка понимающе кивнула, но выражение ее лица, как всегда, осталось невозмутимым.

Пия глубоко вдохнула и последовала за монахиней, не представляя, куда ее ведут. Они свернули налево к главному вестибюлю, а не направо к другим отделениям, и сердце девочки забилось сильнее. Она не была в вестибюле с самого прибытия. Неужели мать Джо наконец отпускает ее? А может, вернулся отец и хочет забрать дочь из приюта? Или нашлись Олли и Макс?

Сестра Эрнестина с непроницаемым лицом отперла дверь в вестибюль и распахнула ее. Пия поспешила переступить через порог, быстро переводя взгляд с главного входа на конторку приема посетителей и обратно.

Отца не было. Как и матери Джо. У стола ожидала медсестра с жирными светлыми волосами, аккуратно собранными в низкий пучок на затылке; голову венчала военная фуражка. Женщина держала на руках младенца. Пия ахнула и шагнула к ней со смешанным чувством облегчения и ужаса. Нашелся один из ее братьев! Но где же второй?

Увидев, как Пия бросилась к ней, незнакомка выпучила глаза, отшатнулась и прижала ребенка к груди, словно защищая его. Пия тянула руки к малышу, но медсестра упорно отворачивалась. Почти обезумев, девочка часто дышала и боролась с желанием вырвать брата из рук чужой женщины.

— Не волнуйтесь, — сказала сестра Эрнестина. — Пия помогает заботиться о младенцах. Вы можете спокойно отдать дитя ей.

— Но я не… — промямлила медсестра. — Я… Она и сама еще ребенок.

Монахиня протяжно вздохнула.

— Уверяю вас, сестра… — Она замялась. — Извините, но вы не назвали свое имя.

Лицо незнакомки исказила странная гримаса, словно она вдруг потеряла дар речи, но мимолетное выражение сразу же исчезло, сменившись подозрительностью.

— Извините, — сказала она. — Я сестра Уоллис.

— Что ж, сестра Уоллис, — отрывисто произнесла монахиня, — уверяю вас, что вы можете смело отдать ребенка Пии. Иначе я бы не привела ее с собой.

Сестра Уоллис настороженно оглядела Пию и неохотно передала ей младенца.

Взяв теплый сверток, Пия не удержалась от счастливого возгласа. С застилающими глаза слезами она взглянула на детское личико и погладила маленькую головку. Радуясь, что хотя бы один брат нашелся, она помолчала, чтобы насладиться этим чувством, прежде чем спросить о втором брате. Ей хотелось вдохнуть сладкий запах младенца, почувствовать вес его тела в руках. Она поморгала, чтобы яснее видеть черты ребенка и понять, кто это, Олли или Макс. И застыла.

К одеяльцу была пристегнута записка: «Мать этого ребенка, румынская попрошайка, умерла от инфлюэнцы прошлой ночью».

С нарастающим ужасом Пия пристально вгляделась в ребенка. Глаза у него были карие, а не голубые, уголки губ опушены, нос слишком широкий, а подбородок чересчур острый. В животе у девочки словно лопнула струна, ноги подкосились.

Это не Макс.

И не Олли.

В панике Пия воззрилась на медсестру.

— Это не мой брат! — дрожащим от гнева голосом произнесла она. — Кто вы такая и зачем так жестоко подшутили надо мной?

Сестра Уоллис отшатнулась и уставилась на Пию, словно та лишилась рассудка.

— Мисс Ланге! — рявкнула сестра Эрнестина. — Немедленно извинитесь! — Она забрала у девочки сверток, младенец проснулся и стал кукситься. — Извините, сестра Уоллис. Уверяю вас, такое у нас редко случается. Сестре Агнес сегодня нездоровится, иначе она сама пришла бы и приняла у вас ребенка. Я считала, что Пия справится, но, видимо, ошиблась. — Она бросила на воспитанницу уничтожающий взгляд.

Глаза девочки наполнились слезами.

— Извините, — пробормотала она. — Я думала… что этот ребенок… — Слова застряли у нее в горле, и она не смогла продолжать.

Сестра Уоллис разгладила полы униформы и дрожащими руками поправила воротник. Потом распрямила плечи и высоко подняла голову, стараясь держать профессиональную осанку.

— Прошу прощения, если ввела в заблуждение, — начала она. — Мне известно немногое: мать мальчика приехала в нашу страну меньше года назад, ребенка зовут Николай. Меня попросили только привезти его сюда. — Она снова осмотрела свою форму, словно набиралась смелости, и прочистила горло. — Но я никак не ожидала такого грубого приема, особенно со стороны одной из воспитанниц приюта. — Она с ненавистью зыркнула на Пию.

— Прекрасно вас понимаю, сестра Уоллис, — заверила монахиня. — Не представляю, что нашло на мисс Ланге, но могу пообещать, что больше она не станет вам дерзить. — Она взглянула на малыша и поправила ему одеяльце. Лицо у нее пылало, на висках пульсировали вены — то ли от негодования, то ли от растерянности, но Пии сейчас было все равно: она с трудом сдерживалась, чтобы не упасть с рыданиями на колени.

— Надеюсь, что так, — ответила посетительница. — Я определенно не заслуживаю такого отношения. Всего хорошего, сестра. — Она уже собиралась покинуть приют, как вдруг передумала. Лицо внезапно сделалось жестким, в невыразительных серых глазах мелькнуло злорадство. — Прежде чем уйти, должна спросить: вы не думали о том, чтобы показать мисс Ланге психиатрам? Мне она кажется неуравновешенной и даже склонной к насилию. Возможно, ей будет лучше в специализированном учреждении.

В груди Пии вспыхнула паника, и она почувствовала жжение в горле. Зачем медсестра говорит такие слова? Неужели она как-то пронюхала, что девочка чувствует приближающуюся смерть, касаясь других людей? Или ей стало известно о проступке Пии?

— Нет! — воскликнула она неожиданно громко. — Я не сумасшедшая. Просто мне показалось… — Она поколебалась и понизила голос, тщательно подбирая слова. — Извините, что накричала на вас, сестра Уоллис. Понимаете, я потеряла маленьких братьев. И подумала… да не важно, что я подумала. Я ошиблась и надеюсь, что вы примете мои искренние извинения за недостойное поведение.

Сестра Уоллис посмотрела на нее свысока.

— Я принимаю твои извинения, — снизошла она. — В конце концов, ты всего лишь невинное дитя. Но знай: я, скорее всего, буду и впредь приходить, чтобы помогать другим сиротам. Еще одна такая выходка с твой стороны, и мне придется поговорить с матерью Джо о психиатрической экспертизе.

Пия уперлась взглядом в пол.

— Да, сестра Уоллис, — пробормотала она. — Спасибо, что простили меня.

— Пожалуйста, — ответила сестра Уоллис. Она снова оправила воротник и обратилась к монахине: — Теперь, если позволите, мне пора. В следующий раз надеюсь встретиться при более благоприятных обстоятельствах.

— Уверена, так и будет, — заверила ее сестра Эрнестина. — Спасибо, что принесли несчастного малыша. Мы позаботимся о нем.

Сестра Уоллис кивнула, решительно пересекла вестибюль и вышла из приюта.

Монахиня со зверским оскалом уставилась на Пию.

— Какой дьявол вселился в вас, мисс Ланге? Вы напугали бедняжку до полусмерти. Разве мы не научили вас хорошим манерам? — Ребенок у нее на руках окончательно проснулся и заплакал.

— П-простите, сестра Эрнестина, — пролепетала Пия. — Такое больше не повторится. — Она протянула дрожащие руки к малышу: — Я отнесу его в отделение для младенцев.

Монахиня снова сурово зыркнула на нее и почти с отвращением пихнула ей в руки дитя.

— Тогда пошевеливайтесь, — буркнула она. — И если услышу от вас еще хоть одно слово поперек, то сама добьюсь, чтобы вас отправили в дурдом.

— Да, сестра Эрнестина, — согласилась Пия. — Обещаю впредь вести себя примерно.

Она прижала к себе плачущего мальчика и на ватных ногах поплелась к двери, боясь сорваться и рухнуть с рыданиями на пол. Выйдя из вестибюля, она уткнулась лицом в мягкую шейку малыша и заплакала вместе с ним.

Глава четырнадцатая

В двадцати кварталах от своего прежнего дома в Пятом квартале Бернис вошла в вестибюль двухэтажного типового дома, свернула в коридор и постучала в первую дверь. Она разгладила руками пальто и расправила плечи, мысленно репетируя речь. С тех пор, как она нашла Нелека, она подобрала и отвела в разные приюты по всему городу еще несколько бездомных детей иммигрантов — трех мальчиков и девочку, от четырех до десяти лет, и пятнадцатилетнего юношу с трехлетним братом. Разделить двух последних оказалось труднее, чем она предполагала: старшего Бернис пристроила в работный дом, и перед разлукой оба брата так плакали, что ей пришлось соврать, будто скоро они снова воссоединятся. Но другого выхода не было: мальчиков старше четырнадцати в приюты не брали.

Бернис прижала руку к переполненной молоком груди и подумала об Оуэне и Мейсоне, оставшихся дома с четой Паттерсон. Что они делают — спят, играют или плачут? Теперь за ними нужен глаз да глаз: мальчики научились дотягиваться до разных предметов, лепетать, реагировать на свое имя, и Бернис не могла дождаться, когда они впервые скажут «мама». В то же время сердце у нее болело от понимания, что Уоллис уже никогда не назовет ее мамой. И если честно, ей не очень-то нравилось, что Паттерсоны пытались научить близнецов называть их «баба» и «деда» да и вообще проводили с ними столько времени. Но другого выхода не было: ей надо работать, поэтому лучше не расстраивать стариков.

Кроме того, Бернис еще не оправилась от потрясения после встречи в приюте с Пией Ланге. У нее несколько дней подряд болела голова, и до сих пор от воспоминаний о неожиданном свидании ее бросало в дрожь. Сначала женщина решила, что Пия узнала ее, но потом вспомнила, что девчонка не присутствовала во время ее перебранки с миссис Ланге и вряд ли слышала настоящую фамилию Бернис. По сути, немочка никогда ее не видела, она вообще мало кого замечала, кроме мальчишки Даффи, на которого мечтательно поглядывала. Когда девчонка не была в школе и не болталась со своим дружком, она сидела на крыльце, уткнувшись носом в книгу. Может, лицо Бернис и показалось ей знакомым, но она слишком расстроилась из-за румынского отпрыска. Лжемедсестра надеялась, что перспектива оказаться в сумасшедшем доме отобьет у девчонки охоту вставать у нее на пути, если их дорожки снова пересекутся.

Однако Бернис пришлось признать, что при виде жалобных рыданий Пии, понявшей, что это не ее брат, сама она испытала угрызения совести. Но они тут же рассеялись, особенно когда девчонка злобно заорала на нее. В тот миг Бернис вспомнила, почему забрала близнецов: Пия слишком юна и непредсказуема, чтобы заботиться о малышах, и она доказала это, сунув младенцев в ящик. Девчонка не заслуживала звания старшей сестры. Зато заслужила свою последующую участь: ее надо было наказать.

Кроме того, Бернис даже удивилась, как быстро сообразила пригрозить Пии обследованием у психиатра и как ловко сориентировалась, когда монахиня спросила ее имя. Иногда ей казалось, что временами в действие вступает некая мистическая сила и помогает ей осуществлять задуманное. Бернис не считала себя особенно умной или хитрой, но в последнее время что-то определенно изменилось. Скоро она поймет, сработает ли ее план — спасти детей иммигрантов от влияния их родителей. Она ведь не случайно выбрала этот район. Только бы ей открыли. Она снова постучала, начиная раздражаться. Наконец ручка повернулась, дверь чуть приоткрылась, и оттуда выглянула молодая темнокожая женщина.

— Вам чего? — спросила она.

Бернис тепло улыбнулась.

— Здравствуйте, — начала она. — Я из Красного Креста, собираю пожертвования на сиротские приюты. Они переполнены детьми, потерявшими родителей во время эпидемии.

Женщина, сдвинув брови, окинула гостью взглядом и распахнула дверь. В коридор потянуло зловонным духом вареной баранины.

— Извините, — с сильным акцентом сказала хозяйка квартиры, — но я ничем не могу помочь. Мне и своих детей кормить нечем.

— Понимаю, — кивнула Бернис. — А сколько их у вас, если не секрет?

— Трое. Девочка и два мальчика.

— Как славно. А сколько лет?

— Дочери три, а сыновьям четыре и семь.

— Ох, вы, наверно, из сил выбиваетесь.

Женщина немного растерянно взглянула на гостью, но кивнула.

— Я сестра Уоллис. А вас как зовут?

— Ясмин, — представилась та.

Бернис приложила руку к груди, изображая восторг.

— Какое красивое имя, — восхитилась она. — Давно вы в Соединенных Штатах, Ясмин?

Женщина подняла один палец.

— Год.

— А ваш муж работает?

Ясмин опустила глаза.

— Пожалуйста, не смущайтесь, — сказала Бернис. — Кроме сбора средств на приюты, Красный Крест доверил мне предлагать помощь нуждающимся. В такие трудные времена многие семьи едва сводят концы с концами, так что мы стараемся хоть чем-то помочь.

— У моего мужа есть работа, но ему очень мало платят.

— Понимаю, — покачала головой Бернис. — И сочувствую вам. Если я добуду немного еды, это облегчит ваше положение?

Ясмин со стеклянными глазами кивнула.

— Хорошо. Позвольте мне отвести мальчиков в офис Красного Креста, там их накормят и дадут новую одежду. Потом я отправлю их домой и дам с собой продуктов, которые предоставляет город.

Ясмин прикусила ноготь большого пальца и оглянулась через плечо в квартиру.

Учуяв ее сомнения, Бернис ободряюще улыбнулась.

— Если вы опасаетесь, я пойму, — сказала она. — Вы меня не знаете, а я предлагаю отвести куда-то ваших детей. Но имейте в виду: неизвестно, насколько город продлит оказание помощи после эпидемии. Я бы сама принесла вам еды, но до конца дня надо посетить еще много семей.

Ясмин перестала грызть ноготь и вздохнула, покорно опустив плечи.

— Я пошлю с вами старшего сына, — сказала она. — Его зовут Хасан.

— Очень хорошо, — ответила Бернис. — Но если пойдут оба, они смогут принести домой вдвое больше продуктов.

Женщина затрясла головой.

— Нет, второй еще слишком мал.

— Понимаю.

Ясмин окликнула через плечо Хасана и снова повернулась к Бернис:

— Когда он вернется?

— К ужину будет дома, — заверила та. — Обещаю.

* * *

В вестибюле Сиротского общества Филадельфии на Маркет-стрит Бернис с нетерпением ждала, когда можно будет сбыть с рук украинского мальчика. Она никогда еще не задерживалась так надолго ни в одном приюте и начала уже волноваться. Здесь не было монахинь, и Бернис подумала, что надо наведываться сюда почаще, если только к ней наконец кто-нибудь выйдет.

С верхней площадки лестницы доносились приглушенный детский плач и женский голос. Бернис подошла к лестнице, напрягая слух, но не могла разобрать ни слова и вернулась туда, где семилетний украинец по имени Савва сидел на полу и играл в камешки, не подозревая, что здесь теперь его новый дом. А в тесной квартирке на Таскер-стрит его мать ждала, когда сын вернется с продуктами и одеждой. Мальчик взглянул на Бернис и улыбнулся.

— Хотите поиграть? — предложил он.

Она помотала головой.

— Точно? — переспросил Савва. — Для меня это новая игра, и мне она очень нравится. Может, и вам будет интересно.

Бернис снова помотала головой и отвернулась к окну. Несмотря на темные волосы, глубоко посаженные глаза и крупный нос, ребенок напоминал ей о покойном муже: у него была такая же ямочка на подбородке. Ей подумалось, что Уоллис выглядел бы так же в этом возрасте. Сходство казалось сверхъестественным и действовало на нервы. Надо поскорее избавиться от мальчишки, иначе она рискует передумать и отвести его назад домой. И как тогда она объяснит его матери отсутствие продуктов?

На улице у края дороги остановилась телега с детьми разных возрастов. Мальчик в кепке, поднявшись, разглядывал приют. Девочка держала на коленях годовалого ребенка. Еще один мальчик обнимал рукой маленькую девочку, видимо сестру. С пассажирского сиденья слез мужчина, жестом приказал парнишке в кепке сесть и пошел по тротуару. Сняв шляпу, он вошел в вестибюль, принеся с собой запах паленого дерева и вонючих сигар. Наверху хлопнула дверь, и по коридору, а потом вниз по ступеням зацокали каблучки. Бернис, Савва и вошедший мужчина одновременно подняли головы. По лестнице спустилась худая женщина в сером платье вместе с мальчиком лет десяти в отутюженных брюках, накрахмаленной белой рубашке и коричневом пиджаке. Он обеими руками вцепился в маленький потрепанный чемоданчик, неся его перед собой, как щит. По только что вымытому лицу текли слезы. Когда они сошли вниз, женщина положила руку на дрожащее плечо мальчугана.

— Доброе утро, мистер Кент, — поздоровалась она.

— Доброе утро, миссис Кромвель, — откликнулся мужчина. — Вы готовы?

— Да, — ответила миссис Кромвель. — Я объяснила Барри, что его ждет новая семья и нужно вести себя хорошо. Правда, Барри?

Мальчик закусил губу и кивнул.

— Хорошо, — сказал мистер Кент. — Тогда пойдем. Поезд отходит через полчаса. — Он надел шляпу и направился к двери.

Миссис Кромвель чуть подтолкнула Барри, и он пошел следом за господином.

— И не забывай о манерах! — крикнула ему вслед женщина.

Когда они ушли, миссис Кромвель с теплой улыбкой повернулась к Бернис.

— Могу я вам помочь?

— Да, будьте любезны, — обрадовалась Бернис. Она оглянулась через плечо на Савву. — Только я бы хотела поговорить наедине.

— Конечно. — Миссис Кромвель отвела ее в дальний угол вестибюля.

Бернис понизила голос:

— Мать ребенка попросила забрать его, потому что ей не хватает средств заботиться о нем. Он не знает, что останется здесь.

Миссис Кромвель кивнула:

— Понимаю.

— У вас найдется для него место?

— Да, — ответила миссис Кромвель. — Вы как раз вовремя. Как вы видели, у нас освободилась одна кровать.

Бернис кивнула и добавила:

— А можно узнать, куда направляются дети в телеге?

Миссис Кромвель гордо просияла.

— С удовольствием вам расскажу. Несколько лет назад Общество помощи детям начало замечательную программу: бездомных, брошенных и осиротевших детей стали вывозить из больших городов и размещать в сельской местности по фермерским домам. Детей в этой телеге ждут новые семьи в Мичигане. С ними будут обращаться так же, как с родными детьми, — кормить, одевать, учить, а по достижении двадцати одного года они получат сто долларов.

Бернис удивленно вскинула брови.

— Их ждут в семьях? Как это?

Миссис Кромвель уперла руки в бока.

— Ну, не всех. Некоторые договоренности, конечно, несколько преждевременны, но в деревнях развесили объявления, где говорится о прибытии поездов с детьми. Потом пройдут открытые показы, где семьи смогут выбрать сироту из оставшихся.

Бернис просто не верила своим ушам. Отсылать детей в деревню даже лучше, чем помещать в приют: уж там-то они точно избавятся от дурного влияния родителей — иммигрантов.

— И младенцев тоже отдают? — поинтересовалась она.

Миссис Кромвель кивнула:

— Случается.

Бернис взглянула на Савву.

— А как быть с ним? — спросила она. — У меня еще есть время доставить его на станцию до отправления поезда?

Миссис Кромвель нахмурилась.

— Нет, в этот раз не получится, — сообщила она. — Может, позже. Он говорит по-английски?

— Да, — ответила Бернис.

— Это облегчает дело, — заметила миссис Кромвель. — На поезда мы сажаем только белых детей, говорящих по-английски. Остальных трудно пристроить.

Бернис попыталась скрыть разочарование.

— Ясно, — протянула она.