— Раз так, тогда я спокоен, — сказал фатер Генриху, — на вас с Карлом можно положиться.

Вдруг Карл пулей выскочил из-за стола и обвил руками талию отца, не желая отпускать его. Наконец мутти встала. Она была бледна и вся трепетала, но голос ее прозвучал строго:

— Ну все, Карл. Отец должен идти. Мы проводим его до станции.

Она положила руки мальчику на плечи, но тот вывернулся, побежал назад к столу и спрятал лицо в ладонях.

— Простите, — проговорил отец, не обращаясь ни к кому в отдельности.

— Тебе не за что извиняться, — возразила мутти. — Ты ни в чем не виноват, — она обняла мужа и долго не отпускала, но Кристина заметила, что мама перестала плакать. Стойкость вернулась к ней, о чем свидетельствовали расправленные плечи и высоко поднятая голова. — Тебе пора. Мы проводим тебя.

— Я останусь и приберу на кухне, — предложила ома. — А то со мной вы не поспеете к поезду.

Первым побуждением Кристины было вызваться помочь бабушке. Она бессознательно искала любой возможности подняться к Исааку, и у нее уже вошло в привычку ждать, когда все уйдут.

«Прости, Исаак, — мысленно обратилась она к нему, — я не знаю, когда снова увижу отца и случится ли это вообще, а потому должна проводить его. Придется тебе подождать с завтраком до моего возвращения».

Мутти сделала из ветхой хлопковой простыни перевязь и повесила ее отцу на плечо. В импровизированную торбу она поместила теплую буханку ржаного хлеба, а рядом поставила банку с козьим молоком, обложив ее полотенцем, двумя парами носков и парой перчаток. Четыре завернутых в газету вареных яйца улеглись поверх буханки.

— Осторожнее с молоком, — предупредила мать. — Не разлей.

— Скоро увидимся, — пообещал фатер бабушке, обнимая ее.

— Береги себя.

Все, кроме омы, вышли в коридор: сначала отец, затем мама, за ней мальчики, Мария и Кристина. Они гуськом спускались по лестнице, как похоронная процессия, не говоря ни слова. Кристина видела впереди пять бледных тонких рук, крепко сжимавших перила.

Кристина уже почти сошла вниз, когда громкий стук во входную дверь заставил ее вздрогнуть. Она дернулась назад и чуть не потеряла равновесие, шаря глазами по красно-синим стеклам двери. С другой стороны на фоне залитого утренним солнцем сада вырисовывались три угольно-черные тени: прутья из кованого железа создавали впечатление, что это силуэты арестантов за решеткой. Кристина остановилась, сердце ее отяжелело и глухо бухнуло о грудную клетку. Группенфюрер и вооруженные солдаты вернулись.

Отец обернулся к провожающим.

— Все быстро назад, — приказал он.

Кристина не чуяла под собой ног, но все же ей удалось развернуться и побежать вверх. Домочадцы затопали вслед за ней. Она остановилась на площадке, а родные сломя голову пронеслись мимо нее в кухню.

— Иди сюда! — велела мутти.

— Я хочу понять, в чем дело, — сказала Кристина.

Ей необходимо было знать, сумеет ли отец спровадить незваных гостей. Воспрепятствовать им не в ее силах.

Но ее сердце не выдержит неопределенности. Она не могла спрятаться на кухне и покорно ждать решения своей участи. Мутти неохотно вышла в коридор, затворяя за собой дверь. Вместе они неподвижно стояли, затаив дыхание, и услышали, как фатер открыл дверь.

— Heil Hitler! — сказал он.

— Heil Hitler! — рявкнул в ответ группенфюрер. — Guten Tag, обер-ефрейтор Бёльц. Мы пришли с обыском…

Остаток фразы потонул в оглушительном стуке в висках Кристины. По расширившимся глазам мутти девушка догадалась, что отец не остановил второе вторжение. И с чего бы ему это делать? Он ведь сам ничего не скрывал и не имел причин полагать, что его семья что-то скрывает. Мутти наказала всем не упоминать при нем о первом обыске, чтобы не обременять отца, — зачем ему лишний повод для беспокойства. Она опасалась, что муж станет без нужды сердиться и расстраиваться. Надо было предупредить папу об Исааке, с отчаянием подумала Кристина. Знай он об этом, может, и не пустил бы варваров в дом, авось, и сумел бы их выпроводить.

Но теперь уже поздно. Фатер пригласил солдат войти и повел их по лестнице в свое жилище. Нельзя его винить. Он-то был уверен, что это пустая формальность и, если он станет сотрудничать с представителями власти, они удалятся. Откуда ему знать, что он, возможно, подписывает смертный приговор своей дочери. Шаги беды громко топали по ступеням, и Кристина закрыла уши руками.

— В чем дело? — увидев это, осведомилась мутти. Она отняла руки Кристины от ушей. — Успокойся, не надо бояться. Отец здесь, и скрывать нам нечего.

На площадке появился фатер, а за ним группенфюрер и вооруженные солдаты. Один из них нес отцовскую винтовку.

— Эти люди пришли с обыском, — объяснил фатер. — Из лагеря сбежал заключенный.

Глубоко в груди Кристина ощущала, как истерический ужас разрушает хрупкий щит вокруг ее сердца и его кусочки разлетаются во всех направлениях, как от взрыва, оставляя зияющие дыры в ее легких и желудке.

— Vater! — воскликнула она слишком громко, пытаясь выровнять дыхание. — Они уже были у нас! И ничего не нашли!

— Тихо, Кристина! — темные глаза отца смотрели жестко, на висках вздувались жилы.

— Мы не будем обыскивать весь дом, обер-ефрейтор Бёльц, — заявил группенфюрер, — только чердак.

От лица Кристины отлила кровь. Она поперхнулась и вслепую потянулась к рукам матери.

— Пожалуйста, герр группенфюрер, — отец дал эсэсовцам дорогу, отступив в сторону, и хмуро уставился на Кристину. — Нам нечего скрывать.

Девушка принуждала себя стоять ровно и смотреть вперед. Коридор у нее перед глазами стал заваливаться набок.

— Мы обыскали каждый дом и амбар в городе, но ничего не обнаружили, — сказал группенфюрер, пронзая взглядом Кристину. — В прошлый раз ваша дочь очень уж нервничала. И когда мы узнали, что ваша жена и дочь работали в доме беглеца…

Мутти побелела и резко повернула голову к Кристине. Вся дрожа, она подошла ближе и положила руку на плечо дочери. Мать поняла, кого они ищут, и это меняло все. Живот у Кристины свело судорогой, а горло перехватило, словно ей внезапно перекрыли доступ воздуха.

Группенфюрер прошел мимо них, остановился посреди коридора и повернулся.

— Принесите фонарь, — приказал он отцу. Фатер пошел в кухню. — За ним, — велел офицер одному солдату.

Тот повиновался и встал в двери, следя дулом автомата за движениями отца. В кухне ома, Мария и мальчики сидели за столом, молча глядя, как фатер зажигает масляный фонарь. Потом отец вышел с фонарем в коридор.

— За мной! — рявкнул группенфюрер.

Солдаты автоматами подтолкнули Кристину и ее родителей вперед. Кристина умоляюще посмотрела на отца, молча прося его не допустить этого, хотя и знала, что он абсолютно бессилен что-либо сделать. Фатер сурово взглянул на нее и покачал головой. Кристину и мутти он пропустил перед собой, чтобы дула автоматов не тыкали их в спины.

Группенфюрер проследовал на третий этаж, высоко вздернув подбородок, будто принюхиваясь. В середине коридора он приказал солдатам выдвинуть складную лестницу и первым забрался наверх. На чердаке эсэсовец взял фонарь из рук отца и направился в противоположный конец помещения. Он не спеша обходил его по периметру, стучал по толстому дереву и каменным стенам, подносил фонарь ко всем темным углам. Дойдя до низкой стены возле стеллажа, он стал простукивать костяшками пальцев деревянные доски и вдруг медленно повернул голову и с видом триумфатора ухмыльнулся Кристине.

Группенфюрер внимательно изучил стеллаж сверху донизу, его ноги и руки двигались четко и демонстративно, как у марионетки на сцене. Потом, рассматривая пол, он наклонился вперед и, остановившись, осветил половицы перед стеллажом; снова глянул на Кристину. Его усмешка казалась странно растянутой и неподвижной, словно была нарисована на лице тряпичного чучела. Только когда свет упал на пол, Кристина заметила широкие дугообразные царапины на полу. Стеллаж оставил неопровержимые улики: каждый раз, навещая Исаака, девушка передвигала его и в конце концов выдала сама себя.

Группенфюрер рывком выпрямился.

— Отодвинуть!

Один из солдат выполнил приказ, а другой направил автомат на пустые полки стеллажа, как будто опасался, что тот мог по волшебству отрастить ноги и обратиться в бегство. Группенфюрер поднес фонарь с колышущимся пламенем к стене и стал изучать ее, наклонив голову набок. Очертания низенькой двери выделялись на старом дереве, как свежий шрам на бледной коже.

— Открыть! — скомандовал офицер.

Солдат рывком раскрыл дверь и, выставляя вперед оружие, вошел в потайную комнату. Группенфюрер вытащил свой люгер и проследовал за ним с фонарем, а второй солдат в это время держал на прицеле хозяев дома. Когда два эсэсовца вошли в чулан, Кристина видела их только ниже пояса. Они стояли, неподвижно и в молчании, обращенные к лицевой стене дома, две пары черных ног в черных сапогах, а сверху странным образом свешивались автомат и фонарь. Девушка оцепенела. Через мгновение группенфюрер, сделав шаг назад, вышел из чулана.

На какое-то мгновение Кристине пришла на ум невероятная мысль: Исаак спасся, сам, без нее, выбрался через крышу и растворился в воздухе. Но затем она увидела самодовольную усмешку на лице группенфюрера. Внутри у нее что-то сдвинулось, словно два гигантских ледника, обдирая зазубренные края, наехали один на другой и похоронили под ледяной пустыней прежний ландшафт. Кристине казалось, будто все это происходит не с ней. В груди что-то взбухло, стало давить, сердце и легкие до невероятности замедлили свой ритм.

Группенфюрер выпрямился, вздернул подбородок и выпятил грудь, одной рукой одергивая низ кителя, как будто готовился произнести речь.

— А ну выходи! — гаркнул он.

Исаак медленно вышел, согнутый пополам, и, выпрямляясь, поднял руки. Мутти ахнула и инстинктивно заслонила собой дочь, пытаясь вслепую дотянуться сзади до Кристины. Группенфюрер схватил руку Исаака и задрал рукав, обнажая выколотый на запястье номер.

— Так, что мы тут имеем? — спросил он, глядя на девушку.

— Хозяева дома не знали, что я здесь! — произнес Исаак.

— Молчать! — заорал офицер.

Один из солдат ударил Исаака в живот прикладом автомата. Молодой человек согнулся и упал на колени, прижимая руки к животу и хватая ртом воздух. Группенфюрер подошел к мутти, оттолкнул ее и воззрился на Кристину:

— Полагаю, кто-то знал, что беглец здесь. Кто-то ведь должен был придвинуть стеллаж к двери.

Исаак разогнулся и встал между ними, но один солдат оттащил юношу, а другой приставил к его груди дуло автомата.

— Они здесь ни при чем! — закричал Исаак.

Солдат снова ударил его, на этот раз в челюсть. Исаак покачнулся и едва удержался на ногах. Эсэсовец не дал ему упасть.

— Все правильно! — тяжело дыша, проговорила Кристина. — Это я спрятала его, — она выступила вперед, встав почти вплотную к офицеру; его лицо расплывалось у нее перед глазами, полными слез. — Моя семья ничего об этом не знала. Я одна виновата.

— Nein! — воскликнула мать. — Это неправда!

Фатер оттащил Кристину назад и встал между ней и эсэсовцем.

— Арестуйте меня, — сказал он. — Она несмышленая девчонка.

— Nein, герр Бёльц, — возразил группенфюрер. — Вы хорошо послужили своей стране. А ваша дочь предательница. Она любовница еврея! — он дал знак солдатам: — Арестовать обоих!

— Простите меня, — сказала Кристина родителям.

Мутти прижала руки к губам, тряся головой. Фатер помешал ей рвануться к дочери, когда Кристину и Исаака сковали вместе наручниками и подтолкнули к чердачному люку.

— Nein! Nein! — причитала мутти, пытаясь высвободиться из рук мужа.

Группенфюрер с застывшей на лице ухмылкой спустился по лестнице первым. Исаак и Кристина, которые не могли свободно опираться на обе руки, старались не упасть. Исаак ступил на лестницу первым, держа руки над головой, стараясь не сильно тянуть Кристину, и спускался медленно, чтобы девушка не оступилась. Когда они оказались в коридоре, солдаты подтолкнули обоих вперед и вниз по лестнице, а группенфюрер и родители шли следом.

— Кристина! — причитала мутти, пытаясь обогнать группенфюрера. — Nein! Не забирайте ее! Bitte, не забирайте мою девочку!

Но офицер молча преградил ей дорогу, вытянув руки. Фатер схватил жену, удерживая ее.

— Они застрелят тебя, — резким голосом сказал он.

Мать не слышала его, а может, ей было все равно. Она рыдала вслед Кристине, царапая руки мужа, как дикое животное. Бабушка, Мария и мальчики выскочили из кухни и побежали за солдатами вниз по лестнице, плача и зовя Кристину по имени. На улице Исааку и Кристине приказали залезть в кузов крытого брезентом армейского грузовика. Черные стволы следили за каждым шагом пленников, как будто автоматы были связаны с арестантами невидимыми нитями. Группенфюрер забрался на переднее сиденье, где ждал шофер. Мотор взревел, и душераздирающий визг ржавого металла заглушил рыдания мутти. Громоздкий автомобиль, кренясь, тронулся с места, остановился, выбрасывая выхлопные газы, а затем покатил по булыжнику мостовой.

Через щель в колышущемся тенте в задней части кузова Кристина видела своих родных, стоявших на улице. Чем дальше отъезжал грузовик, тем меньше они становились, исчезали из виду и снова появлялись, словно кто-то листал большим пальцем книжку с картинками, создавая иллюзию движения. Ома смотрела в небо, воздев хрупкие руки, открытый рот округлился в крике отчаяния. Мать билась в руках отца и, вырвавшись наконец, с искаженным от муки лицом кинулась за грузовиком. Она добежала, до середины склона и медленно осела на землю, уронив на булыжник руки. Кристина закрыла глаза. В мозгу ее снова и снова продолжала проигрываться эта сцена, и сердце у девушки разрывалось.

Глава двадцать вторая

Через десять минут они подъехали к баракам около железнодорожной станции.

— Выходите из машины! — заорал группенфюрер.

Исаак порывисто обнял Кристину.

— Прости, что я допустил это!

— Убери от нее лапы, грязный еврей! — взвизгнул группенфюрер.

Один из солдат оторвал их друг от друга, отстегнул наручники и пихнул обоих к заднему борту. Кристина упала, Исаак помог ей встать и поддержал ее, когда она перелезала через борт.

Когда оба оказались на земле, группенфюрер рявкнул:

— Я сказал, убери лапы!

Приклад автомата ударил Исаака в спину. Он попытался устоять, но ноги его подогнулись, и он упал, ударившись о задок грузовика. Исаак поднял руку к голове — за ухом бежала струйка крови. Кристина хотела помочь ему подняться, но не посмела из страха навлечь на него новый удар.

Под дулом автоматов их повели в длинное кирпичное здание железнодорожного депо. Войдя внутрь, они проследовали за группенфюрером в кабинет с кирпичными стенами, в центре которого за столом, как школьник за партой, едва умещался громадный гауптштурмфюрер СС. Расположенная слева от стола вторая дверь вела на платформу. Когда пленники вошли, верзила поднял глаза. Мощным лбом и широченной челюстью он напоминал быка. На стене над его головой висел парадный портрет Гитлера — красавца с царственной осанкой. Позади фигуры фюрера плыли облака, словно он был посланцем самого бога. На столе находились стопки бумаги, стакан с перьевыми ручками, черный телефон и небольшой люгер с коричневой рукояткой, лежавший на сложенной красной тряпице. Исаак и Кристина остановились перед столом, группенфюрер справа от Кристины, солдаты — позади. Гауптштурмфюрер встал и вперился в пленников взглядом. Форма чуть не трещала по швам на его плотном мускулистом теле.

— Я нашел нашего беглеца, — с ликованием в голосе доложил группенфюрер.

— А это кто? — гауптштурмфюрер вышел из-за стола, подошел к Кристине и прикоснулся к ее лицу внешней стороной пальцев.

— А это любезная подруга нашего беглого жида. Она прятала его на чердаке своего дома.

— Так-так, фройляйн, — обратился к ней верзила. — Я прекрасно понимаю, почему он положил глаз на такую красивую немецкую девушку, но вы-то, скажите на милость, что нашли в этом грязном еврее?

Кристина не отрывала взгляда от Исаака, стоя как можно ближе к нему, и тщилась представить, что они находятся наедине в саду на холмах. Но она не могла вспомнить ни яблоневых деревьев, ни зеленой травы, ни синего неба. В ее сознании рисовались лишь полосатые арестантские робы, исхудавшие узники, черные сапоги и падающие бомбы, бомбоубежища и товарные вагоны, набитые изможденными людьми. Исаак не смотрел на нее. Он опустил голову и уставился в пол. Кристина чувствовала каждую натянутую жилу на своей шее, каждую пылающую вену под кожей. Ее рука, касавшаяся его руки, горела огнем. Только бы он взглянул на нее! В ее груди собирался вопль отчаяния, готовый вырваться, как рой шершней из потревоженного гнезда.

Один из солдат подтолкнул их к стоявшей у стены скамье и велел сесть. Гауптштурмфюрер зажег сигарету и сел на край стола — толстая дубовая доска застонала под его весом. Затем он оторвал свою тушу от стола, подошел к Кристине, глубоко затягиваясь сигаретой, и провел рукой по ее волосам, плотно прижав ногу к ее бедру. Кристина посмотрела на Исаака. Тот тяжело дышал, глаза его налились кровью, на лбу взбухли вены. Струйка крови за ухом уже начала подсыхать. Гауптштурмфюрер бросил сигарету, растоптал ее и поднял Кристину на ноги. Он положил похожую на доску ладонь девушке на поясницу, вытянул ее руку в сторону и, напевая, стал покачиваться, прижавшись к ней грузным телом. Кристина бросила взгляд на группенфюрера. Его мясистое лицо побагровело. Сама тому не веря, девушка поняла, что тот ревнует.

Группенфюрер прочистил горло и громко произнес:

— Жаль, что этот еврей попортил такую красивую фройляйн. Мы могли бы приберечь ее для нашего дела. Но кому нужны жидовские обноски?

Солдаты сдавленно хохотнули. Гауптштурмфюрер фыркнул и посадил Кристину на скамью. Исаак взглянул на нее; лицо его было пунцовым.

— Вы как раз вовремя, — объявил гауптштурмфюрер. — Поезд на Дахау пройдет мимо в течение часа.

Кристина оцепенела. Дахау? Она почему-то полагала, что их оставят в здешнем лагере. Исаак говорил, что тут кормят. И есть отхожие места. И нет газовых камер. И крематория. Когда она услышала название Дахау, черный кинжал ужаса вонзился в ее грудь, и неимоверный страх обосновался там и пульсировал, посылая по венам взрывные волны, одновременно обжигающие и ледяные. Она осторожно придвинулась к Исааку, дрожа и обливаясь потом.

— Свободны! — скомандовал хозяин кабинета группенфюреру и солдатам. — Дальше я сам.

Группенфюрер зыркнул на арестантов так, будто хотел задушить их, но козырнул старшему по званию и вместе с двумя солдатами вышел. Гауптштурмфюрер зажег другую сигарету, снял фуражку, бросил ее на стол и сел. Он стал заниматься своими делами — подписывал бумаги, отвечал на телефонные звонки, время от времени брезгливо поглядывая на пленников. Кристина сложила под грудью руки, касаясь пальцами плеча Исаака. Исаак сидел, глядя в пол, опершись спиной на стену, понурив плечи, руки его безвольно лежали на коленях. По временам он обращал к ней полный сожаления взгляд. Она безмолвно отвечала ему, глазами умоляя не сдаваться. Воля к жизни — все, что у них осталось. Он однажды уже пережил заключение в Дахау, а ее отец — лагерь военнопленных в России. Необходимо поверить в то, что уцелеть можно, что еще не все потеряно. Потому что, если оставить надежду и не пытаться бороться, лучше подойти прямо сейчас к столу, схватить лежащий на красной тряпке пистолет и, недолго думая, порешить всех и застрелиться самой.

— Мы выдюжим, — прошептала она. — Мы должны выстоять.

— Не разговаривать! — гаркнул гауптштурмфюрер и хватил огромной лапищей по столу. Телефон и стакан с ручками задребезжали.

— Я люблю тебя, — сказала Кристина Исааку. — Кода все это кончится, у нас впереди будет вся жизнь. Только не сдавайся, прошу тебя.

Гауптштурмфюрер цапнул пистолет и мигом обогнул стол.

— Я сказал, не разговаривать! — он подскочил к пленникам, нацелив оружие на Кристину.

Девушка выпрямилась и прижалась спиной к стене. Эсэсовец втиснул свои толстые колени между ее ногами. Одной рукой он поднял ей подбородок и сдавил лицо, как тисками.

— Открой рот! — проорал он, вонзаясь пальцами в ее щеки.

— Я буду молчать.

— Открой рот!

Кристина повиновалась. Холодный твердый металл люгера царапнул ее по зубам, длинное круглое дуло вызвало рвотный рефлекс. Сидевший рядом с ней Исаак оцепенел.

— Еще одно слово, — вопил офицер, — и оно будет для тебя последним. Понятно?

Кристина закрыла глаза и кивнула. Гауптштурмфюрер вытащил дуло из ее рта. На языке остался вкус металла.

— А ты резвая девица, ja? — он провел пистолетом по ее щеке, шее, ключице. Кристина не открывала глаз. — Теперь, когда никто не мешает, мне, пожалуй, стоит оставить тебе что-нибудь на память о себе, — он грубым движением шире раздвинул пленнице ноги, задрал ей юбку на бедра, проводя дулом пистолета по ее груди. Исаак задыхался от гнева, ярость и отчаяние сквозили в каждом его вздохе.

Дуло проделало путь вниз, по животу, к верхней части бедра. И тут Кристина услышала в отдалении звук приближающегося поезда. Гауптштурмфюрер досадливо крякнул и отступил, прижимая руку к ширинке. Он сунул люгер в кобуру, взял со стола фуражку и нацепил ее на голову.

От грохота подходящего поезда и без того неспокойный пульс Кристины участился. Ей пришлось подавить порыв побежать. Но офицер снова взял в руку пистолет и направил его на арестантов. Поезд приближался, шипение пара и визг тормозов слышались все громче. Состав остановился у станции. Стук поршней уподоблялся биению сердца исполинского черного чудовища, готового врезаться в самые стены здания и пожрать пленников живьем.

— Не сопротивляйся, — сказал Исаак Кристине. — Иначе тебя убьют на месте.

— Встать! — рявкнул гауптштурмфюрер.

Кристина и Исаак поднялись. Офицер указал им пистолетом дорогу:

— Туда!

Нацелив люгер в спину арестантам, он вытолкал их во вторую дверь на бетонную платформу. У платформы ждал поезд, выдыхая высокие столбы пара. Позади живого, дышащего локомотива подрагивали восемь вагонов для перевозки скота. Кристина увидела узкие щели, колючую проволоку, протянутые руки, перепуганные лица, услышала стоны, крики, умоляющие голоса. Солдаты погнали ее и Исаака в самый конец состава, и девушка чувствовала, что за ними следят тысячи глаз.

Два солдата отодвинули тяжелую дверь последнего вагона и движениями автоматов велели Кристине и Исааку забираться. Внутри над смутно вырисовывающимися телами словно парило множество бледных лиц с черными глазами. Спотыкающихся новичков запихали в вагон, втиснули в скопище людей. Кристина ощущала чужие руки, локти, ступни. Дверь задвинулась, девушка едва успела убрать ноги. Поток солнечного света медленно становился все уже и уже, пока его не поглотил полумрак. Снаружи опустили засов, и его лязг прозвучал как приговор.

Кристина и Исаак стояли лицом друг к другу, зажатые среди сотен тел. Товарный вагон был под завязку набит людьми, как бочка селедкой, — иголки не просунешь. Вокруг темнота и удушающая жара, воздух пропитался запахом мочи и фекалий. Кристина пыталась дышать ртом, прижимая лицо к Исааку, втягивая в себя запах его тела. Он зарылся лицом в ее волосы. Пронзительно взвизгнул гудок. Локомотив тронулся, и весь состав содрогнулся. Вагоны резко качнулись вперед, но падать было некуда, и никто не предпринимал попыток за что-нибудь ухватиться. Поезд начал медленное движение по рельсам, и тела стали еще больше тесниться друг к другу. Состав описал дугу вокруг города и у края долины набрал скорость. Кристина знала, что они проезжают у подножия холмов, покрытых садами и высокими соснами.

Когда глаза привыкли к темноте, новички увидели лица других арестантов. Справа у матери на руках повис мальчик, его веснушчатый нос находился совсем близко от носа Кристины, темные глаза смотрели из-под взъерошенных каштановых волос. В его взгляде девушка прочла собственный страх перед неизвестным, а в том, как он отчаянно вцепился в материнскую шаль, увидела отражение своей уязвимости.

Исаак обвил руки вокруг ее плеч:

— Я люблю тебя. Прости меня.

— Мы продержимся, — ответила Кристина. — Главное — не сдаваться. Мой отец перенес тяготы страшных лагерей, и ты тоже.

— Мы постараемся, — его слова прозвучали не слишком уверенно, и лицо не выразило твердости. Но Исаак крепче прижал ее к себе, и она почувствовала, что сердце его застучало быстрее и сильнее.

Первые несколько часов люди в вагоне тихо плакали и переговаривались. Где-то стонала женщина. Слушать это было невыносимо. Казалось, прошла вечность, прежде чем воцарилось безмолвие, лишь иногда кто-то произносил слова утешения, да стоявшая рядом мать тихонько пела сыну. Кристина предложила подержать малыша, чтобы соседка отдохнула, но мать с сыном отказались разомкнуть объятия.

В конце концов у Кристины начало сводить икры, а ступни заныли от неподвижного положения. В животе бурлило, в горле пересохло, а давление в мочевом пузыре стало почти нестерпимым. Она вдохнула через нос и выдохнула через рот, стараясь отвлечься от мучительных позывов тела.

— Что такое? — прошептал Исаак.

— Да ничего, — ответила она. — Все хорошо.

— Нет, не хорошо. Я же вижу.

Она подняла на него глаза.

— Мне нужно в туалет.

— Так не стесняйся.

Кристина покачала головой:

— Не могу.

— Послушай, это ничего. Теперь уже это неважно.

— Nein.

Исаак погладил ее по затылку.

— Стыд уже не имеет значения. Давай.

Она закрыла глаза и приникла лицом к его рубашке, а измученный мочевой пузырь принял решение за нее. Теплая жидкость потекла по внутренней стороне ног в кожаные ботинки и собралась под пятками чулок. По лицу Кристины полились слезы позора.

— Ты не виновата, — успокаивал ее Исаак, — ты не виновата.

Снаружи стемнело, и вагон погрузился в полный мрак. Кристина почти не видела лица Исаака. Она закрыла глаза, положила голову ему на грудь и попыталась заснуть, сбежать в блаженное неведение сна, но это было невозможно. У нее перед глазами мелькали образы того места, куда их везли, неумышленно нарисованные в ее воображении Исааком. Судороги в икрах и боль в ступнях стали острыми как нож. Кристина никогда не страдала боязнью замкнутого пространства, но если поезд вскоре не остановится, неизвестно, долго ли еще она вынесет это сдавленное положение, от которого мышцы на руках напрягались, а дыхание перехватывало. Ей пришлось побороть желание согнуть руку и толкнуть локтем стоявшего рядом человека. Воздуха не хватало, девушка не могла пошевелиться и опасалась, что сойдет с ума, если так будет продолжаться и дальше.

Наконец движение поезда стало замедляться. Железные колеса заскрежетали. Когда они подъехали ближе к жуткому месту назначения, пассажиры пришли в беспокойство, пытались изменить положение тела. Все сразу стали говорить. Дети заплакали, мужчины что-то объясняли. На протяжении всего долгого пути Исаак был тих и встревожен, но теперь он высоко задрал голову и закричал, перекрывая голосом людской гвалт:

— Как только мы сойдем с поезда, нас разделят: женщин в одну сторону, мужчин в другую. Не поддавайтесь панике. Они этого не любят, — все в вагоне смолкли и стали слушать. — Ведите себя спокойно и сдержанно. Что бы они ни делали, не давайте волю чувствам. Если хотите выжить, вы должны выглядеть способными к тяжелому труду. Если понадобится, соврите про свой возраст, им нужны люди между восемнадцатью и пятьюдесятью.

— Откуда ты знаешь? — выкрикнул мужской голос.

— Я уже был здесь, и раз я выжил, то и вы сумеете.

И снова все загалдели. Исаак взглянул на Кристину.

— Ты тоже сможешь выжить. Ты молодая и сильная. Скажи им, что ты не еврейка, что работала кухаркой. Это спасет тебе жизнь. Пожалуйста, выживи ради меня. Настанет день, когда все это кончится, и мы будем вместе. Мы найдем друг друга, поженимся и нарожаем детей.

Глаза Исаака были влажны от слез, но услышав его слова, Кристина ощутила странное чувство радости и переполнявшей ее силы. Он не потерял надежду. Он нашел в себе волю к жизни.

— Я буду сильной, — проговорила она. — Обещаю.

— Мы обязательно встретимся вновь, — он взял ее лицо в свои ладони и поцеловал долго и крепко, не отрываясь от ее губ, пока поезд полностью не остановился. — Я люблю тебя, Кристина.

Железные засовы подняли, вагоны отперли, и тяжелые двери отворились.

Глава двадцать третья

Моргая и щурясь на свет огромных прожекторов, прорезающих ночь, как прикрепленные к поверхности земли сияющие луны, Кристина и Исаак вместе с остальными изнуренными дорогой заключенными выбрались из товарного вагона. В нескольких сотнях метров от железнодорожных путей, между сторожевыми вышками и проволочными изгородями ждали вновь, поступивших открытые ворота концентрационного лагеря Дахау. Солдаты с автоматами в руках, держа на поводках лающих немецких овчарок, выстроились в ряд, готовые вернуть в строй отбившихся. Длинные мрачные здания и черная униформа охраны темнели в белом искусственном свете. Глаза и рты выглядели как движущиеся черные дыры на бесцветных лицах, отчего и надзиратели, и арестанты походили на мертвецов, восставших из ада. Картина в своей лаконичности казалась почти фантастической.

Зловоние вагона сменил какой-то тошнотворный запах. Кристина зажала рукой нос и рот: она узнала явственный смрад горящей плоти. Девушка посмотрела в сторону шипящего и хрипящего паровоза и увидела сотни людей, высыпавших из поезда на гравий вдоль железнодорожного полотна. Некоторые просто выпадали из вагонов; кое-кто ни за что не хотел выходить.

Группа солдат забралась в вагоны и выталкивала оттуда женщин, детей, стариков. На платформе толпились мужчины с чемоданами и женщины с маленькими детьми на руках, крепко державшие за руки ребятишек постарше. Из репродукторов внутри лагеря звучал в прохладном ночном воздухе немецкий вальс — металлическая, режущая слух, навязчивая и все же пугающе легкомысленная мелодия. На высокой электрической изгороди, по верху которой змеились кольца колючей проволоки, висела табличка: «Achtung Gefahr der Tötung durch Elektrischen Strom»[75]. Кованая надпись над главным входом в лагерь гласила: «Arbeit Macht Frei»[76].

Солдаты начали орать сразу, как только открылись двери вагонов, и продолжали без остановки:

— Живо! Выходите из вагонов! Оставляйте багаж у поезда! Вы получите его после того, как заселитесь!

Десяток заключенных в робах в серо-белую полоску передавали прибывшим куски мела и просили написать на чемоданах свои имена. У Кристины и Исаака не было с собой вещей, но девушка знала, что это не имеет значения. Исаак рассказывал ей, что нацисты отнимают всё. Солдаты врали намеренно, чтобы новички не догадались о своей участи и не вздумали бунтовать.

Кристина и Исаак брели вдоль вагонов в толпе шаркающих бормочущих людей, и ей вдруг вспомнилось, как отец поднырнул под поезд и сбежал. Когда они дошли до места стыка вагонов, Кристина посмотрела в просвет на дальние поля, обрамленные лесом. Искра надежды пронзила все ее тело, и на мгновение она почувствовала душевный подъем. Но чуть только она вознамерилась предложить Исааку план побега, как увидела, что по другую сторону поезда расхаживают вооруженные охранники. Тягостное ощущение беспомощности снова придавило ее. Заключенные явно уже пытались спастись таким путем.

Кристина и Исаак стиснули друг другу руки и пристроились к ряду людей, тащившихся через ворота лагеря. У главного входа их встречали шестеро охранников и толкали мужчин в одну сторону, а женщин с детьми в другую.

Впереди Кристина увидела мальчика с мамой, которые стояли рядом с ними в поезде. Охранник отобрал у матери сына и отдал его налево в толпу мужчин. Мать и ребенок тянулись друг к другу, отчаянно сопротивляясь разлуке. Когда надзиратель стал уносить малыша, другие женщины попытались удержать мать, но она вырвалась и побежала следом. Тогда надзиратель вытащил люгер и приставил его к голове ребенка. Еще один охранник запихал мать назад в колонну женщин. Она истошно кричала, и каждый крик был длиннее и громче предыдущего, звала сына по имени, пока не сорвалась в прерывистый хрип.

Охранник не отнимал пистолета от головы мальчика и угрожающе озирал толпу: дескать, попробуйте только пикнуть. Отвращение и дикий страх овладели Кристиной, у нее стало саднить в горле, словно она проглотила горсть зазубренного льда.

Мучителем оказался Штефан, жених Кати.

На мгновение их взгляды встретились, и Кристина заметила, как изменилось лицо Штефана: он узнал ее. Девушка не успела и рта открыть, чтобы сказать об Эйхмане Исааку, как изверг растворился в толпе, унося с собой плачущего ребенка. В ушах Кристины сливались воедино и все усиливались надрывный горловой вопль страдающей матери и жестяное верчение головокружительного вальса. Она закрыла уши руками и припала к Исааку. Неужели все это происходит наяву? Ледяной ужас засел глубоко под ложечкой, в пустом желудке. Должно быть, она спит. Наверно, это кошмарный сон.

Кристина и Исаак дошли до охранников. Не успела она оглянуться, как ее уже толкали направо к женщинам. Их разделили, и Исаак все больше и больше удалялся. Кристина не помнила, как отпустила его руку, и отчаянно пыталась вызвать в памяти ощущение его теплых пальцев в своей ладони. Почему она не вцепилась в него, не осязала его прикосновения, не вбирала в себя его запах как можно дольше! Все происходило невероятно быстро. Погружаясь все глубже и глубже в зияющую пустоту лагеря, они смотрели друг на друга сколько могли, пока между ними не воздвиглись длинные темные строения и высокий забор.

Кристина чуть не задыхалась, когда две эсэсовки в звании унтершарфюрера повели женщин в большое здание, где вдоль стен стояли деревянные скамьи. За ними молча ждали истощенные арестантки с огромными ножницами в руках. Они были в не подходящих по размеру полосатых платьях, с коротко остриженными свалявшимися волосами. Женщины смотрели на вновь прибывших впалыми безучастными глазами, кожа туго обтягивала их скулы, худые ключицы выпирали.

— Сесть! — скомандовали надзирательницы новым арестанткам.

Кристина еще не успела опуститься на скамью, а стоявшая сзади женщина уже взяла ее длинные светлые волосы в руку и отхватила их привычным движением ножниц. Кристина услышала, как тупые лезвия вгрызаются в ее волосы, словно крыса в стену. Она чувствовала, как дрожали руки женщины, когда она оттянула то, что осталось, и срезала в сантиметре от черепа. Затем ее побрили наголо. Кристина закрыла глаза.

Надзирательницы расхаживали между скамьями и выкрикивали указания:

— После того как вам сбреют волосы, вставайте и идите в глубину здания. Там вы разденетесь. Кладите обувь в кучу налево, одежду направо, часы и очки посередине.

Кристина встала и провела руками по лысой голове, пощупала чередующиеся участки жесткой щетины и гладкой кожи. На дрожащих ногах она побрела, куда было велено, к растущим кучам обуви и одежды. С противоположной стороны высились другие кучи, и поначалу девушка не поняла, что это. Эти груды казались огромной массой проводов и спутанной пряжи. Потом у Кристины перехватило дух, и она отвернулась. В двух дальних углах помещения вороха человеческих волос доходили почти до потолка.

Она стянула свои высокие черные башмаки и бросила поверх тысяч туфель, зимних сапог и кожаных ботинок. Затем сняла одежду и кинула в груду крестьянского платья и рваных передников, лежавших вперемешку с меховыми шубами и шелковыми сорочками. Зубы стучали, Кристина пыталась прикрыться руками.

— Шевелитесь, грязные свиньи! — кричали эсэсовки. — Разоблачайтесь! Сейчас вас отмоют как следует! Живее! Не стесняйтесь!

Сотни побритых наголо и раздетых арестанток стояли, нагие и дрожащие, как кошмарные видения: лысые головы, широко раскрытые испуганные глаза, оттопыренные уши… Пожилые, молодые, полные, тощие, маленькие девочки. Они сбились в кучу в ожидании своей участи.

«В голове не укладывается. Такого просто не может быть, — думала Кристина. — Что же это такое? Как я сюда попала?»

— Выстроиться в ряд! — скомандовали надзирательницы. — На санобработку!

Они открыли широкие двери, ведущие в длинное серое помещение без окон.

Из потолка торчало множество распылителей, а в середине бетонного пола проходили металлические дренажные трубы. Эсэсовки стали дубинками загонять женщин внутрь, ударами поторапливая тех, кто замешкался. Некоторые арестантки держались за идущих рядом и горько плакали, их рыдания разносились в пустом гулком помещении. Кто-то входил молча, другие молились и стонали. Матери несли маленьких детей на руках и тихо напевали им на ухо, глаза же их были прикованы к распылителям в потолке. По-видимому, не только Кристина знала, что в лагерях душат людей газом. Ей хотелось броситься отсюда, что есть мочи, и убежать куда глаза глядят, но на поясе у надзирательниц висели пистолеты.

Затолкнув последнюю узницу в холодное сырое помещение, тюремщицы захлопнули и заперли двери. Дрожа и прикрываясь, женщины и дети в молчаливом ожидании смотрели друг на друга. Раздался лязг металла, стук в трубах. Сверху полилась вода. Люди пронзительно закричали. Некоторые силились прорваться к дверям.

Поняв, что это не газ и не химикаты, все облегченно засмеялись и стали размазывать воду по лицам и бритым черепам. Но в воду было добавлено дезинфицирующее средство, которое жгло глаза и вызывало кашель. Кристина не поднимала головы и не открывала глаз, вода обжигала ей ноздри. Через несколько минут в противоположном конце помещения открылась дверь. Почти вслепую Кристина прошагала вместе со всеми в следующую комнату, моргая и отплевываясь. Она терла глаза, спотыкалась и налетала на соседей. Никто ничего не говорил, но девушка почувствовала, как кто-то продел руку ей под локоть и сунул ей арестантскую робу и пару башмаков.

— Робу наденете после того, как вас осмотрят! — выкрикнул голос.

Кристина вытерла арестантским платьем глаза и лицо, втиснула ноги в жесткие башмаки без шнурков. Неизвестная рука уже не поддерживала ее. Она взглянула на стоявших рядом женщин и попыталась выразить благодарность слабой улыбкой.

В другом конце комнаты возле стола ждали два офицера в звании группенфюрера, писарь-солдат и человек со стетоскопом. Женщин одну за другой опрашивали, солдат записывал сведения, а врач заглядывал им в рот, в глаза, в уши и указывал, куда идти дальше — направо или налево.

Те, кого отправляли направо — взрослые, на вид здоровые женщины, — надевали через голову одежду. Отобранным в левую группу старухам, больным и детям велели положить робы и обувь в кучу. Младенцев и малышей отобрали у рыдающих матерей и передали тем, кто стоял слева. Потом этих людей голыми провели через другие двойные двери, и они исчезли.

Кристина подошла к писарю, прижимая к груди одежду.

— Имя? — спросил группенфюрер.

— Кристина Бёльц, — ответила она, стараясь говорить как можно тверже. — Я не еврейка.

Группенфюрер заржал. Кристина смотрела прямо перед собой.

Врач в толстых черных очках, из-за которых его плаза казались огромными, приблизился к ней вплотную и заглянул в глаза и рот. Тяжело дыша открытым ртом, он обдал девушку горячим дыханием с резким запахом крепкого кофе и гнилых зубов.

— Адрес? — продолжал группенфюрер.

— Хессенталь. Шеллергассе, пять.

— Род занятий?

— Домработница. Ухаживаю за садом, веду хозяйство, стряпаю. Я попала сюда по ошибке. Меня несправедливо обвинили в укрывательстве еврея, — слова словно кислотой жгли ей горло. Но она знала, что Исаак бы не обиделся.

Второй группенфюрер подошел поближе.

— Умеешь готовить вкусные немецкие блюда?

— Jawohl![77] —.ответила Кристина. — Я очень хорошая кухарка, герр группенфюрер.

— Подними руки, — приказал врач, делая круговое движение пальцем.

Кристина подняла руки и покрутилась.

— Она заменит кухарку коменданта Грюнштайна! — сказал второй группенфюрер писарю.

Врач указал Кристине направо.

«Danke, Исаак», — подумала девушка, судорожно вздохнув от облегчения. Она натянула через голову платье и проследовала в соседнее помещение.

Там входившие женщины протягивали руки, а другие арестантки татуировали номера на внутренней стороне их запястий. Когда подошла очередь Кристины, она воззрилась на девушку, внимательно следя за ее работой. Она даже не почувствовала, как на ее правой руке выкалывали номер. Когда все было закончено, девушка улыбнулась ей. У нее не хватало многих зубов, а оставшиеся были гнилыми и желтыми. Кристина взглянула на черно-кровавые цифры: 11 091 986.

— Не пачкайте запястье, а то загноится, — проговорила девушка.

Надзирательница — блокфюрер — подошла к Кристине:

— Иди за мной!

Кристина торопливо последовала за ней на улицу. Они шагали через весь огромный лагерь мимо сотен деревянных бараков и работающих заключенных и спустя некоторое время подошли к низкому полукаменному зданию, окруженному высоким металлическим забором. Море темной жидкой грязи, затоплявшее весь лагерь, обрывалось у самой ограды. Дом, освещенный со всех сторон миниатюрными прожекторами, был простым и приземистым, но на фоне общей блеклости и уныния выделялся как переливающийся самоцвет в куче угольной пыли. В ожидании, когда блокфюрер откроет ворота, Кристина разглядывала двор. При искусственном свете она увидела аккуратно подстриженный зеленый газон, пурпурные эхинацеи вдоль крыльца и два глиняных горшка с красными геранями по сторонам входной двери.

Войдя внутрь, Кристина прошла за надзирательницей мимо комнат, украшенных картинами в рамах, персидскими коврами и старинной мебелью, в заднюю часть дома. За стоявшим посередине безупречно белой кухни столом арестантка средних лет с осунувшимся тонким лицом, лишенным всякого выражения, сосредоточенно чистила картошку. Она подняла взгляд и увидела пришедших; глаза ее расширились, а уголки рта поползли вниз.

— Ты здесь больше не работаешь! — рявкнула надсмотрщица.

Женщина уронила нож и наполовину очищенную картофелину. Лицо ее исказил ужас.

— Nein, — пробормотала она и заплакала.

— А ты смотри, чтобы твоя стряпня понравилась коменданту, а то тоже долго не протянешь, — предупредила надзирательница Кристину. Затем схватила кухарку за руку и потащила ее прочь из дома.

Кристина стояла посреди кухни и пыталась собраться с мыслями. Чтобы выжить, потребуется ловчить и проявлять смекалку. Она глубоко вздохнула, подошла к печи и сняла крышку с кипящей кастрюли. Там булькало жидкое варево с бледным куском свинины. В бульоне явно не хватало приправ и специй, поэтому девушка обыскала шкафы и обнаружила розмарин, соль и перец. На нижней полке лежала сетка с луком. Кристина нашинковала луковицу и добавила в кастрюлю. Потом отрезала две полоски от куска бекона, который нашла завернутым в бумагу, и тоже положила к мясу.

Пытаясь не обращать внимания на спазмы и урчание в пустом желудке, она закончила чистить картошку и поставила ее вариться. На столе лежали несколько морковин. Кристина почистила их, измельчила все, кроме одной, и сложила в миску. Оставшуюся морковь она спрятала в горке очистков и стала откусывать от нее небольшие кусочки, держа ухо востро и не упуская из виду дверь на кухню. Натертую морковь новоиспеченная кухарка заправила уксусом, растительным маслом и добавила столовую ложку сахара с горкой. Закончив приготовление салата, она остановилась, мучаясь страшными опасениями, что коменданту не понравятся ее блюда. Она не имела представления о вкусах человека, который приходит сюда и садится в одиночестве за трапезу в столовой.

Кристина присела на табурет около дровяной печи и попыталась собрать мысли в кучу. Она уронила голову на руки, уставившись на перепачканную драную обувь, глубоко вдохнула и медленно выдохнула через рот. Через несколько минут выпрямилась, вытащила ноги из слишком тесных ботинок и осмотрела красные волдыри, вздувшиеся на пятках. А что, если снимать обувь, когда она находится одна на кухне? Кристина обрадовалась, что все еще может мыслить логически. Затем она услышала шаги на крыльце. Ручка входной двери щелкнула и повернулась. Дверь открылась и закрылась.

Кристина быстро сунула ноги в башмаки, встала с табуретки и вытерла лицо ладонями. Шаги приближались по коридору к кухне. Кристина услышала, как мужчина вздохнул и что-то пробормотал себе поднос, а затем последовал тугой скрип кожаных сапог. Она поспешила к столу и собрала картофельные и морковные очистки в горку. Дверь кухни распахнулась. Кристина не поднимала головы и смотрела на овощную кожуру. Тяжелые сапоги остановились рядом с ней. Толстая рука, покрытая старческими пятнами, легла на стол, нестерпимо резкий запах Kölnisch Wasser[78] «4711» наполнил комнату.

— Guten Tag, фройляйн, — произнес низкий жесткий голос.

Кристина не шелохнулась. Хозяин дома взял девушку за подбородок и повернул ее лицо к себе, глядя на нее голубыми глазами с тяжелыми веками. Брови, чрезвычайно широко расставленные, словно растягивали к вискам и без того широкий и высокий лоб. Нос тоже был широкий, а губы полные и красивые, как у женщины. Комендант был не стар, но уже приближался к солидному возрасту; талия его порядком раздалась от излишеств.

— Меня зовут Йорге Грюнштайн, — представился офицер. — Но ты должна звать меня герр комендант. Бояться меня не надо. Если будешь повиноваться и проявлять усердие, эта работа спасет тебе жизнь.

Он снял фуражку и расстегнул китель, сбросил его и перевесил через руку, при этом в тишине кухни зазвенели, как китайские колокольчики, медали. От пота его седеющие волосы прилипли ко лбу, а фуражка оставила на коже красные полосы. На лацканах черной эсэсовской униформы блестели серебряные череп и кости, но, как ни странно, Кристина его не испугалась. Комендант выглядел безобидно, как чей-нибудь дедушка. Только глаза его показались ей беспокойными.

— Как тебя зовут? — поинтересовался комендант.

— Кристина. Я не еврейка. Мой отец сражается за нашего дорогого фюрера, — ненависть к себе скрутила ей нутро.

Он покачал головой — не желал этого слушать.

— Это меня не касается. Можешь доедать остатки продуктов, но так, чтобы я не видел и ничего не знал. Ясно?

Кристина не ответила, однако слабость стала проходить.

— Твоя жизнь висит на волоске, — продолжал он. — Так что заруби себе на носу: чем лучше ты выполняешь свою работу, тем дольше проживешь. Будешь убирать в доме, готовить еду и ухаживать за огородом позади дома. Ты умеешь работать на огороде?

Кристина кивнула.

— Gut[79]. Подавай ужин в столовую, — он вышел из кухни, держа китель и фуражку под мышкой.

Когда девушка закончила мыть стол, сердце ее вернулось к нормальному ритму. Она слила воду с картошки, посыпала ее свежей петрушкой, сверху положила кусок настоящего сливочного масла, выложила дымящуюся свинину на блюдо и понесла морковный салат в столовую. Комендант следил за каждым ее шагом. Кристина подала остальное, пытаясь думать только о том, что нужно будет сделать дальше: убрать неиспользованную супницу, нарезать мясо на блюде, долить воды ему в стакан, — и все это ступая осторожно, чтобы невзначай не грохнуться на пол.

— Я хотел бы вина, — сказал комендант, указывая на дверь погреба между столовой и кухней. — Рислинг, bitte.

— Ja, герр комендант.

Кристина спустилась по ступеням в погреб, где на деревянных полках выстроились сотни пыльных бутылок.

Затхлый запах бетона, земли и картошки напомнил ей об овощном погребе в Хессентале, о чудесном времени, проведенном там с Исааком, и об ужасных днях, когда она пряталась там с семьей от бомбежек. Печаль сдавила ей грудь. По крайней мере, тогда она была не одна.

Кристина взяла с ближайшей полки бутылку вина — Liebfraumilch[80]. Она плохо разбиралась в спиртных напитках, не имела представления, к каким винам относится рислинг — красным или белым, поэтому стала вытаскивать одну бутылку за другой, пока не увидела нужную этикетку. Тогда она крепко прижала бутылку к груди и стала подниматься по ступеням, цепляясь свободной рукой за перила. Девушка двигалась с величайшей осторожностью — не приведи господь упасть и разбить бутылку с вином. Пока она была в безопасности. Но где Исаак? Что с ним?

«Обещаю, я выживу, — шептала она. — Я не позволю им раздавить меня».

После ужина комендант допил вино и закурил сигару. Кристина убрала со стола грязные тарелки и, когда бегала несколько раз из столовой в кухню и обратно, чувствовала на себе его взгляд. Прежде чем подать свинину, она потихоньку съела несколько волокон сочного нежного мяса. Теперь, поставив посуду в фарфоровую раковину, она доела остатки с его тарелки, пальцами засовывая мясо, картошку и морковь в рот, жуя и проглатывая как можно быстрее. Потом, включив горячую воду, она заметила то, что раньше ускользнуло от ее внимания. Тарелки и миска по краям были окантованы синей полосой, а по центру был изображен символ СС — две молнии, тоже синего цвета. В то время как заключенные Дахау страдали от голода, эсэсовцы ели мясо и овощи из сервизов, декорированных специально для них. Ворованная пища колом встала в ее желудке.

Кристина помыла посуду и призадумалась. Что ей делать дальше? Где она будет спать? Не дай бог здесь, с комендантом. Она бы не вынесла прикосновений его иссохших старческих рук к своей коже, его дыхания на своем лице и шее, его потного тела, придавливающего ее. Неужели и это тоже придется вытерпеть, чтобы выжить? И станет ли необходимость отдаться ему последней жертвой? Горячая волна ужаса пробежала по телу девушки, и она стала молиться, чтобы в ее обязанности не входило ублажать коменданта. В этот миг Грюнштайн вырос у нее за спиной.

— Спать будешь в бараке с другими женщинами, — сказал он. — Сейчас за тобой придут.

Глава двадцать четвертая

Появлению эсэсовки-блокфюрера, которая пришла отвести Кристину в барак, предшествовал резкий стук в дверь. Несмотря на страх, Кристина обратила внимание на безупречную кожу надзирательницы и тщательно уложенные волосы под фуражкой и испытала недоумение: эта женщина вполне могла бы стать манекенщицей или артисткой. Что, скажите на милость, она делает в подобном месте? Но когда надзирательница насупилась, схватила Кристину за плечо и потащила в ночь, красоты ее и след простыл.

Кристина не имела представления, сколько сейчас времени, но смрад горящей плоти все еще пронизывал воздух. Она подняла голову к беззвездному небу и подумала: «Как Бог допускает такие злодеяния?» В темноте серая луна, казалось, тлела по краям, как будто весь мир был объят огнем. Надсмотрщица стремительно шла мимо длинных рядов мрачных бараков, по временам оглядываясь, проверяя, следует ли за ней заключенная. Кристина слышала стук поршней и визг колес прибывающего поезда и отдаленный скрипичный вихрь издевательски звучавшего вальса. Когда они дошли до последнего барака без окон, блокфюрер отперла дверь и грубо впихнула девушку в кромешную темень.

Кристина споткнулась и чуть не упала, но успела удержать равновесие. Вонь от фекалий, мочи и рвоты ударила ей в нос, и она закашлялась, отшатнулась назад и прижала руку ко рту. Потом она почувствовала, как ее ощупывают чьи-то руки, изучающе шарят по лицу, шее, рукам, ногам. Впотьмах ей ничего не оставалось, как стоять столбом и ждать, что будет дальше. Из мрака выплыли хриплые женские голоса. Тонкие ледяные пальцы сжали ее ладонь, потянули вперед.

— Не бойся, — произнес скрипучий голос. — Мы тебя не обидим.

— Здесь мало места, — промолвил другой голос, — но мы потеснимся.

Глаза Кристины стали понемногу привыкать к темноте. Она смогла различить бритые головы выше и ниже, сотни пар глаз, устремленных на нее. Барак был битком набит женщинами разного возраста, лежавшими на трех-четырехъярусных деревянных нарах, расположенных меньше чем в полуметре друг от друга. Нары больше походили на книжные полки, чем на кровати, а узницы лежали чуть ли не штабелями, как дрова в поленнице.

Незнакомая рука повела Кристину к полке и осторожно потянула ее внутрь. Кристина ощупью пробиралась в потемках, нечаянно касаясь лысых голов и выпирающих от худобы грудных клеток, ослабленных рук и костлявых ног. Она влезла на полку, легла на бок и, стиснутая между двумя истощенными женщинами, прижала сложенные руки к груди. Какое-то время вокруг нее шелестели, приглушенно шептались голоса на немецком, польском, венгерском, русском, французском. Потом стало тихо.

— Как тебя зовут? — спросил полос из темноты.

— Кристина Бёльц.

— Ты еврейка?

— Nein. Но я прятала на чердаке своего жениха, еврея, и его нашли.

— Его расстреляли? — оживленно поинтересовался кто-то.

— Да уж конечно, — произнесла другая женщина.

— Nein, скорее его вздернули! — предположила бойкая арестантка. — Или перерезали ему горло!

Кристина зажмурилась. Они все сошли с ума!

— Так что же? — не унималась любопытная. — Его убили?

— Nein, — проговорила Кристина, и ей обожгло глотку. — Привезли сюда вместе со мной.

— Ты его больше не увидишь, — напророчил все тот же полный воодушевления голос.

— Не слушай ты ее, — прошептала Кристине лежавшая рядом женщина.

Девушка повернулась на ее голос и попыталась разобрать черты лица соседки. Тщетно. Было темно хоть глаз выколи.

— Я могу как-нибудь узнать, где он?

Ответа не последовало.

Кристина лежала неподвижно, уставившись во тьму и прислушиваясь. Кашель, невнятное бормотание, шмыганье носов и жалобный плач… В каждом вздохе чувствовался горький запах смерти. С нарастающей тревогой она начала осознавать, что в необъятной темноте барака собрались сотни женщин. А ведь только в одной этой части лагеря было неисчислимое множество точно таких же строений.

— Кто-нибудь знает женщину по имени Нина Бауэрман? — спросила она. — Или ее дочь Габриеллу?

— Давно их привезли? — уточнил кто-то.

— Прошлой осенью, — ответила Кристина.

— Евреи?

— Ja.

— Я здесь полтора года, — произнес новый голос. — Некоторые еврейские женщины собираются позади бараков на кадиш. Я помню Нину Бауэрман. Несколько месяцев назад ее отправили в карантинный лагерь. Тиф.