«Вот черт! — думает Фред. — Все становится намного хуже».

— Честно говоря, я даже не знаю, где она сейчас.

— Она у нас дома, — сообщает Джо. — Можешь зайти и убедиться.

Фред понимает, что, вообще-то, нужно было пригласить их в квартиру, а не вести разговоры в дверях, но тут ему делают опережающее предложение.

— У нас есть сок с шариками[16], — говорит Джо.

— С шариками?

— Да. Коричневый сок с шариками, белый сок с шариками и зеленый. — Он явно рад, что может предложить выбор.

— Наверняка Фред занят.

Он оглядывает кипы книг, которые не успел поставить на полку, и понимает, что сыт по горло необходимостью за одно-единственное утро разобраться со всеми своими детскими книгами.

— Сок с шариками — это отлично.

— Или кофе? — предлагает она.

— Еще лучше. Я бы предложил сам, но…

— Нет молока?

— Да, допил последнее.

Через несколько минут Фред оказывается в квартире, где едва ли не больше аккуратно подписанных коробок, чем у него самого.

— Это временно, — говорит Венди. — У нас строится дом в Файфе[17], так что мы продали квартиру неподалеку отсюда и снимаем эту, пока не закончатся строительные работы. Это был единственный способ избежать постоянной смены школ.

— Похоже, у вас масштабный проект.

— Уже почти заканчиваем, надеюсь, что въедем еще до Рождества. Мой муж там практически живет, он пытается сделать так, чтобы работы шли быстрее, пока не стало рано темнеть.

— Как в телепередаче про ремонт. На этом фоне мои сомнения насчет того, стоит ли брать жаростойкую столешницу, кажутся довольно жалкими.

Она пробирается вдоль стены из гипсокартона в сторону кухни.

— Это вообще ни в какое сравнение не идет. То, что выделаете, куда сложнее. — Венди улыбается. — Дети в передней развлекают кошку игрушечной мышью. Так что, вам действительно сок с шариками? Или все-таки кофе?

— Кофе, пожалуйста.

— Ага.

— Они серьезно насчет кошки? — Фред понимает, что задает вопрос, на который не очень-то хочет знать ответ.

— Совершенно серьезно, но вам не о чем беспокоиться. Я не намерена просить отдать ее нам, ни в коем случае. Уверена, что ее вполне устраивает тихо жить с вами.

Он берет у нее горячую кружку:

— Никогда не думал, что это скажу, но я рад. Все-таки я привязался к ней.



«Разобраться с тем, что осталось, то есть со швейной машинкой» — на сегодня это главный пункт в списке его дел. Но было бы куда проще решить, что с ней делать, если бы она не была закрыта. Фред уверен, что ключ от футляра где-то в квартире, но пока он не найден, придется спрашивать совета у всезнающего Интернета. Особенно компетентный сайт советует вооружиться «мягкой тряпочкой — например, старой футболкой» и отверткой, которой «нужно пользоваться осторожно».

У одиночества есть свои преимущества. Некому высмеивать его привычки, так что сушильный шкаф, очищенный от древних полотенец и выцветших байковых одеял, ныне вмещает выглаженные футболки, разложенные по цвету. Фред считает себя человеком организованным, но не помешанным на порядке. Футболки напоминают о его карьере бегуна, если можно так сказать. Он бегал по всей стране, включая один марафон в родном ветреном и влажном городе. После этого соревнования он поклялся больше так далеко не бегать — слишком много миль и слишком много холмов. На нижней полке в менее аккуратной куче футболки сложены в определенном порядке: от «новых» — к «хорошим», а затем «для бара», «помыть машину» и «покрасить стены».

Фред выбирает футболку с одного из самых первых забегов, взвешивает ее в руке и понимает, насколько она тонкая и невесомая. «Сейчас ты познакомишься с моющим биосредством», — думает он.

Расчистив кухонный стол, он водружает на него машинку в деревянном футляре и осторожно, как и советовали, вытирает влажной тряпкой многолетнюю пыль. Дерево рассохлось, старый лак облупился и осыпался. На передней части футляра потускневшими золотыми буквами написано легендарное название: «Зингер».

Кошка вспрыгивает на стол и начинает тереться о его руку.

— Крэбби, ну прекрати. Иди займись чем-нибудь полезным — поймай настоящую мышь, например.

Она как будто бы поняла, что он больше не собирается от нее избавляться.

Фред отходит включить чайник и бросает чайный пакетик в единственную чистую кружку на кухне. Его стандарты съезжают все ниже.

Погода на улице сырая и неприветливая. Он мысленно вычеркивает из списка дел пункт «побегать».

— Итак, моя пушистая подруга, что ты думаешь насчет нее? — Фред указывает на все еще закрытую футляром швейную машинку. — Она чего-нибудь стоит? Можно ее продать на «Ибэе»? И сколько за нее дадут? Должны же быть какие-то коллекционеры, которые ее с руками оторвут. Тяжеленькая. На почте меня за нее не полюбят.

Чайник выключается, и Фред заливает кипятком пакетик, а через полминуты вынимает его, чтобы потом использовать еще раз.

— Хорошо бы с кем-нибудь разделить чайный пакетик. Ты симпатичная, но поддержать разговор не умеешь.

Проигнорировав просьбы кошки о молоке и помня о наказе Евы, он наливает Крэбби воды в блюдечко, на которое кошка смотрит с отвращением.

Вернувшись к столу, Фред вынимает из ящика с инструментами отвертку и вставляет ее в замочную скважину. Маловата. Следующая отвертка, похоже, подходит, и он начинает ее медленно поворачивать, чтобы не нанести никакого ущерба. К его удивлению, в Интернете не наврали: замок легко открывается.

— Отлично, а сейчас посмотрим, что там внутри.

Немного усилий — и крышка снимается без особых проблем.

— О, очень мило! Правда мило!

Фред поправляет лампу и наклоняется, чтобы ближе рассмотреть знаменитую швейную машинку.

— Интересно, сколько тебе лет? Надо бы опять посмотреть в Интернете.

Блоги, форумы и новостные рассылки — это настоящая энциклопедия коллективного разума, и он перекапывает сайт за сайтом. На экране появляются сотни и сотни изображений. Тысячи. Фред чувствует себя как ребенок, которому нужно выбрать один предмет из множества подобных. «Птичку или автобус было бы распознать легче», — думает он.

— Наверное, можно узнать проще.

Фред снова смачивает тряпку, тщательно выжимает и вытирает медную табличку в передней части машинки. Проступает серийный номер — F1567 и что-то еще. Он снова возвращается к компьютеру и изучает даты выпуска.

— Вот это да! Тысяча девятьсот одиннадцатый!

Он водит пальцем по табличке с номером, чувствуя на ней небольшие вмятины.

— Ты весьма пожилая дама, но все равно очень красивая.

Фред возвращается к компьютеру с открытым сайтом аукциона и принимается изучать различные предложения. Найдя то, что искал, открывает черную записную книжку, куда вносит все — от покупок до эскизов расположения комнат — и начинает записывать.

— Итак, Крэбби, сколько стоят такие старинные машинки?

Страница мало-помалу заполняется номерами моделей и датами. Фред находит несколько аукционов, которые уже близки к завершению, и прикидывает ставки. Дело явно непростое: одни модели определенно более желанны, чем другие, а продавцы, готовые выслать товар по почте или с курьером, имеют заметное преимущество.

Закрыв одну вкладку браузера, он переходит к следующей, где приведен список местных агентов по недвижимости. Фред открывает нужную страницу и методично заносит их адреса в записную книжку, а затем один за другим заполняет столбцы: «Дата», «Цена» и «Итог». Это далеко не так интересно, как винтажные аукционы.

В квартире совсем тихо, лишь иногда включается и выключается компрессор старого холодильника. Время от времени с улицы долетает звук автомобильного гудка, но он едва слышен. По соседству играют дети, но и их крики приглушены.

Через пару часов, отдохнув на сложенном диване, Фред возвращается к аукционам, снова проверяет предложения и делает еще кое-какие заметки.

— Итак, много ли дают за такие вещи? Дорогая Крэбби, ответ: не очень!

Кошка прыгает на диван рядом с ним, и он чешет ее за ушами, гладит по холке.

— Если бы эта вещь была в первозданном виде, с оригинальным чеком о покупке и руководством, без царапин и с прижимными лапками, что бы это ни значило, то за нее дали бы максимум сотню. — Фред вздыхает. — Скорее всего, ее вообще не стоит пытаться продать.

Машинка оказывает на него какой-то магнетический эффект; он снова подходит к столу, чтобы взглянуть на нее. В третий раз сняв крышку, Фред пытается повернуть ручку, но снова терпит неудачу. Кажется, ее заклинило, и игла не двигается вверх-вниз.

— Не знаю, работает ли она вообще, а значит, ее не возьмут даже в благотворительный магазин. Может, если мне удастся ее запустить, она чего-то да будет стоить.

Фред еще на двадцать минут ныряет в бездны Интернета — просматривает ролики на «Ютьюбе» и наконец находит простую инструкцию «Как смазать швейную машинку». Правда, там строго-настрого велят использовать только специальное масло, а все, что у него есть, — это почти закончившийся баллончик распыляемой смазки, использовать которую явно нельзя — от этого может испортиться блестящая черная краска. Не утратив присутствия духа, он решает продолжить исследования и снимает машинку с основания, чтобы изучить механизм.

— А, вот оно что!

Сразу становится понятно, почему колесо заклинило: под машинкой, в том месте, где должны свободно двигаться стержни и зубчики, все основание заполнено каким-то предметом в коричневой упаковочной бумаге. Он выкладывает его на стол.

— Похоже, заворачивал специалист. Интересно, многие ли сейчас могут так профессионально упаковать сверток? — говорит он. — Я вот точно не могу.

Он подумывает о кухонных ножницах, но потом решает делать все как полагается и начинает развязывать веревочку — один тщательно завязанный узел за другим. Интересно, что же внутри?

«Деньги! Пусть это будут деньги», — думает он.

Но это не деньги.

В коричневой упаковке оказалось шестнадцать небольших блокнотов. У некоторых обложка самодельная. Фред замечает, что одна из них сделана из атласа автомобильных дорог, а на другой — изображение горошка из каталога семян. Есть обложка из школьной тетради и старого гроссбуха. Блокнот на дне кипы обернут в знакомые обои с автомобилями.

— Моя спальня, — тихо произносит он.

Фред открывает первый из блокнотов. Каждая его страница имеет вертикальный шов у внешнего края. На первой странице стежки желтые, потом идут белые, синие, черные. И каждый раз этим швом пришит кусочек ткани размером примерно два на один дюйм. Есть на страницах и записи, и он задерживает дыхание: почерк тот же, что и на первых шести открытках на его день рождения и на банках с джемом в чулане.

В другом блокноте Фред тоже видит стежки, а рядом — описания, сделанные другой рукой. На первой странице написано:


Платье. Грудь — 34 дюйма.
Широкая юбка. Белый воротничок.
4 ярда. Ширина — 36 дюймов.
Ткань покупательницы — Дж. Хардвик.
Начато 13 сентября 1949 года.
Закончено 27 сентября 1949 года (Кэтлин).


Он медленно проводит пальцами по шву абрикосового цвета. Стежками прикреплен прямоугольник хлопковой ткани с узором из цветочков и светло-зеленых листьев.

Джин


Апрель 1915 года. Лит




Каждый день, ожидая Дональда с работы, Джин выглядывала из окна верхнего этажа, чтобы не пропустить тот момент, когда муж покажется из-за угла. Как только он появлялся, она бежала ставить чайник, так что вода успевала закипеть еще до того, как Дональд заходил в квартиру. Чтобы все получилось вовремя, нужно было налить определенное количество воды. Казалось бы, мелочь, на которую он наверняка не обращал внимания, но ей все равно нравилось делать это для него. Горячий чай после долгой работы на воздухе — настоящее благословение.

Мужчины всегда возвращались из доков вместе: они маршировали по улицам, как солдаты, хотя в армию их не брали. Иногда ей удавалось услышать их раньше, чем увидеть: они громко приветствовали своих детей и требовали, чтобы те шли домой помогать матерям. Но в последнее время все стало по-другому: теперь им приходилось строить военные корабли, и они относились к этому очень серьезно. Дональд рассказывал, что они с товарищами стали меньше болтать, сократили перерывы, быстро съедали сэндвичи и сразу возвращались к работе.

Когда его ботинки загрохотали уже по последнему лестничному пролету, а чайник начал весело дребезжать на плите, Джин сняла с гвоздя плотную тряпку в клеточку и намотала на руку, чтобы не обжечься о металлическую ручку: ожог мог быть очень болезненным. Заварочный чайник уже ждал на столе, оставалось только залить чайные листья кипятком.

— Привет, любимая, — сказал Дональд, войдя в квартиру, и Джин не чувствовала никакой обиды оттого, что эти слова относились не к ней, а к шестимесячной Энни, которая лежала в колыбельке с набитым животиком — оставалось надеяться, что ближайшие пару часов она останется спокойной и довольной. Им повезло: кроха спала хорошо, и пока что всем им удавалось вписываться в новый распорядок дня.

— Тсс! — предупредила Джин. — Я ее только что уложила. Поиграете потом, когда поешь.

Он протянул к ней руки, привлек к себе, так что ее домашние туфли почти оторвались от пола, и закружил по квартире, как некогда делал в Клайдбанке.

— Тогда мне придется поиграть с тобой.

— Дональд, хватит. Вдруг она слушает. — Джин в шутку отпрянула от него, когда он поставил ее на пол, а потом снова быстро прильнула, обняла и поцеловала.

— Хорошо, мисс, — сказал он, — я буду вести себя прилично.

— Тогда помой руки и лицо, а я поставлю на стол ужин.

Он потянул носом:

— Чую кролика.

— Так и есть, но на тарелках не появится еды, пока эти руки не будут вымыты, так что, если ты пришел голодным, тебе лучше пойти в ванную и сделать то, о чем я прошу.

До нее донесся запах розовой карболки. Дональд начал мыть руки, тщательно натирая их по локоть мыльной пеной и смывая грязь. Затем он повторил всю процедуру, чтобы окончательно избавиться от крошечных частиц металла. Насухо вытерев руки, Дональд вернулся к колыбельке. Пока Джин стояла к нему спиной, раскладывая дымящееся рагу по белым тарелкам, он наклонился над спящей дочерью:

— Ты слышала, как меня третирует твоя мать? Может, я лучше съем на ужин тебя, мой кролик Энни?

Ребенок начал ворочаться. Ее пальчики сжались в кулачки, и она повернула к нему головку. Глаза ее щурились от еще яркого предвечернего света, заливавшего комнату.

Джин появилась у него за спиной и похлопала по плечу:

— И что ты сейчас делаешь?

Она положила руки ему на бедра. Впрочем, Джин понимала, что бесполезно его убеждать оставить Энни в покое: он никогда не мог удержаться.

— Просто здороваюсь.

— Вот сам теперь и разбирайся. Ее нужно будет держать, пока мы едим, и я уступаю эту честь тебе, Дональд Кэмерон!

— Да я и не возражаю.

— А будешь, когда она срыгнет тебе на рубашку.

Он вынул дочку из колыбели и удобно устроил у своего плеча.

Джин порезала для Дональда тушеное мясо из рагу.

— Только не думай, что я стану это делать для тебя в старости, — сказала она. — Тогда у меня будут дела поважнее, серьезно тебе говорю.

Конни


Сентябрь 1955 года. Эдинбург




Конни выглянула из окна верхнего этажа корпуса Даймонд-Джубил и, стены которого выложены красным песчаником. Внизу, между высокими зданиями отделений, садовники косили траву. Конни чувствовала ее аромат, и ей казалось, что это последние запахи лета: скоро начнется листопад. «Приятно, должно быть, работать на улице, когда светит солнце», — подумала она. Уж лучше, чем в мастерской, куда из расположенной этажом ниже кухни проникают запахи больничных обедов.

К концу дня в мастерской остались только Конни и миссис Арчер. Рабочий день уже закончился, но несколько комплектов формы нужно было срочно перешить, и Конни предложила остаться, чтобы все доделать.

Раздался нерешительный стук в дверь, но обе женщины его услышали.

Мисс Арчер посмотрела на часы и покачала головой:

— Идите домой. Мы уже почти все закончили, а остальное подождет до завтра. Мы много сделали.

— Вы слышали стук?

— Да, и я его игнорирую.

— Хотите, чтобы открыла я? — Конни взяла шерстяное пальто — слишком теплое для последних солнечных деньков в сентябре, — свернула и положила в свою корзинку.

— Скажите, чтобы приходили завтра. Режим работы указан на двери. Никакой уважительной причины быть не может.

— Что ж, тогда до завтра.

— До завтра. Спасибо за помощь.

Конни ожидала увидеть оставленную в коридоре тележку с кипой простыней или врачебных халатов. Но вместо нее увидела высокого человека, чье лицо было ей смутно знакомо.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Я могу вам чем-то помочь?

— Э-э… я надеюсь, — ответил мужчина.

Она готова была поклясться, что он покраснел до ушей.

— Вы заблудились?

— Это швейная мастерская?

— Да. — Она указала на табличку.

— Простите, не могли бы вы помочь мне с брюками?

— С брюками?

— Мне надо их починить, коленки прохудились.

— А вы кто?

— Альф Моррисон.

— Да…

Она была права: они раньше встречались — он играл в шахматы с ее отцом. Тот случай у библиотеки она до сих пор вспоминала со стыдом.

Он показал ей пару коричневых вельветовых брюк с дырками на коленях.

— Нельзя ли это починить?

Конни услышала, как мисс Арчер встает со стула и подходит к двери.

— Вы здесь работаете?

— Я садовник.

— Боюсь, мы этим не занимаемся. Мы чиним форму медсестер, шторы для отделений, покрывала. Одежду мы не ремонтируем.

— Жаль, извините, что побеспокоил. Я решил, что можно попробовать.

— Я провожу вас, — предложила Конни и тут же поняла, что это звучит смешно: ведь он как-то сюда попал, стало быть, и выбраться сможет. Она закрыла за собой дверь, и они направились вниз по широкой лестнице.

— Мы раньше не встречались? — Его вопрос звучал вполне невинно.

— В библиотеке. — Она избегала его взгляда. — В прошлом году. Боюсь, я убежала, не поблагодарив, а ведь вы тогда спасли меня от автобуса. Мой отец очень сердился, когда узнал, что я чуть не покалечилась.

— Конечно, Брюс Бакстер! Шахматный кубок Бакстера назван в его честь. — Он помолчал. — Очень прискорбно было узнать, что ваш отец скончался.

— Спасибо. Год был очень трудным. Мама, наверное, до сих пор не пришла в себя.

— Должно быть, тяжело, когда долго любишь кого-то — и вдруг его больше нет.

Они вместе вышли из больницы на Лористон-плейс. Конни думала, что сейчас он под каким-нибудь предлогом попрощается и пойдет в другом направлении, но Альф не отставал от нее.

— Вы идете домой? — спросила она.

— Пока не знаю, — ответил Альф. — Отличный солнечный вечерок, может, лучше пройтись.

Конни прекрасно понимала, чего он хочет, но была, скорее, польщена его вниманием, так что решила подыграть:

— Тогда мы можем пройтись вместе: я иду в Шандон.

Они шли по улицам с невзрачными жилыми домами и разговаривали о Яне Флеминге, шахматах и о розах Пис мисс Арчер. Когда они наконец дошли до ее дома, Конни задала тот вопрос, который готовила последние сорок минут:

— Так что насчет брюк?

— То есть?

— Могу их починить.

— Я охотно заплачу. Найти одежду впору мне очень трудно, так что я до последнего ношу ту, что есть… — До этого слова лились из него свободным потоком, а тут поток вдруг иссяк.

— Не глупите, я вовсе не собираюсь брать деньги. Просто отдайте мне брюки и возвращайтесь через пару дней. Я живу здесь, звонок с фамилией Бакстер. Приходите, например, в пятницу.

— Большое спасибо!

— Поблагодарите, когда сделаю. А сейчас мне пора, мама ждет.

Она проводила его взглядом. Он отбрасывал на тротуар длинную тень, и Конни подумала, что, наверное, в его гардеробе есть что заштопать или куда пришить пуговицы. Но времени, чтобы это выяснить, было предостаточно.



— С кем ты разговаривала на улице? — спросила Кэтлин, стоило дочери открыть дверь.

Конни вздохнула:

— Эх, ничего-то от тебя не скроешь.

— Если тебе нечего скрывать, ты мне скажешь.

— Даже если бы и было что, мне бы это не удалось. — Она закатила глаза. — Его зовут Альф Моррисон. Он работает садовником на территории больницы. Кажется милым. Достаточно?

— Знакомое имя. — Кэтлин прищурилась. — Дайка попробую вспомнить…

— Он играет в шахматы.

— Да, точно! Я была уверена, что слышала это имя раньше. Кажется, он принимал участие в турнире имени твоего отца.

— Да?

— Ну, он не выиграл и не попал в число призеров, но кто-то из комитета упоминал его имя, когда они заходили ко мне сообщить результаты. Кажется, он произвел неплохое впечатление.

— Ну раз уж ты знаешь про него не меньше моего, не могла бы ты их починить? — Конни поставила на стол корзинку и вынула пару рваных брюк.

Кэтлин подняла их и встряхнула плотный вельвет:

— Теперь мы чиним его одежду?

— Это всего один раз, мама.

— С этого все и начинается. Ты собираешься их зашивать прямо сейчас?

— Почему бы нет. Пойдем со мной, будем разговаривать, пока я шью.

Они пошли в гостиную. Место на стуле перед швейной машиной со временем перешло от матери к дочери. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как голубой платок с красным кантом был вписан в один из блокнотов.

Конни вывернула штанины наизнанку и тщательно изучила порванное место.

— Очень странно, что брюки порвались именно здесь, где меньше всего ожидаешь. — Она стала рыться в коробке в поисках коричневых ниток нужного оттенка. — А ткань с заднего кармана недостаточно плотная, чтобы поставить заплатку. Ничего, если я поищу среди лоскутков от папиной одежды?

— Давай, это может стать добрым знаком.

— Ну хватит, мама. Ты невыносима.

— Так я завоевала сердце твоего отца.

— Штопая?

— Я как раз вернулась к преподаванию после…

— Да-да? — Конни сосредоточилась на выборе самой подходящей заплатки и не очень слушала. — Наверное, можно взять этот кусок саржи, если сложить вдвое. Как думаешь?

— Да, подойдет.

— Извини, я отвлеклась, продолжай, пожалуйста.

— Он устраивал рождественский спектакль, и не хватало костюмов. — Кэтлин открыла ближайший к ее креслу ящик письменного стола и вынула оттуда какой-то пакет, обернутый малиновым шелком и перевязанный ярко-красной ленточкой. — Здесь мои старые записи, — объяснила она. Развязав узел, она стала исследовать содержимое. — Сейчас посмотрим. Это было Рождество тысяча девятьсот восемнадцатого года. — Она вынула один из блокнотов.

Конни отложила работу. Она никогда не просматривала эти старые записные книжки, которые велись, когда ее еще даже не было на свете. Их от нее не прятали, но ей всегда казалось, что это будет некрасиво, примерно так же, как и читать чужие письма.

— А зачем мы продолжаем хранить эти записи? — Она перелистала страницы. — Ну то есть я храню, потому что ты их не выбрасываешь, но ты ни разу не объяснила почему.

— История долгая.

— У меня весь вечер свободен, — улыбнулась Конни, — и я люблю хорошие истории.

— Тогда ты разочаруешься, потому что все началось не с этого. — Кэтлин отложила блокнот к остальным. — Все было не так.

— Я слушаю.

— Ну ладно. — Кэтлин помолчала, будто решая, что сказать дальше. Наконец она глубоко вдохнула и произнесла слова, которые могла бы унести с собой в могилу, если бы все сложилось иначе: — Я была замужем дважды. Первый брак был с человеком по имени Филипп Райт.

Кэтлин пропустила ленту между пальцами, как портняжный метр, оставив один конец свисать на пол, потом снова принялась сворачивать ее.

— Он был бухгалтером и вел все финансовые дела нашего семейного бизнеса. Мой отец считал его замечательным человеком: вежливый, эффективный — сплошные достоинства. Да и сам Филипп Райт считал себя совершенством, хотя я не сразу это поняла.

Рассказывая, она методично сворачивала ленту, аккуратно поправляя ее края.

— Мы поженились в тысяча девятьсот десятом году, после того, что ты, наверное, назвала бы бурным романом. Мой отец был очень рад тому, что я пристроена, и, конечно, мне пришлось уйти из школы, но это не казалось важным: ведь теперь я была замужем, и муж мог меня обеспечивать. Отец настолько обрадовался, что даже купил нам эту квартиру. — Кэтлин окинула взглядом комнату. — С тех пор она не очень-то изменилась: новые шторы, стены посветлее, новая плита на кухне рядом со старой печкой, но в целом квартира осталась почти такой же, какой была, когда я сюда въехала.

Конни не проронила ни слова. Она продолжала пришивать и отпарывать заплатку на брючине, приделывая ее то так, то эдак, и старалась ничем не отвлекать мать от воспоминаний.

— Филипп Райт захотел, чтобы мы купили швейную машинку. Он говорил, что это будет подарок на первую годовщину свадьбы. Я помню тот день, когда мы пошли за ней в магазин, словно это было вчера. Он настаивал, чтобы я купила самую большую и дорогую ножную машинку в самом красивом футляре.

— И как же ты взяла эту?

— Я не хотела такого монстра. Мне вообще, честно говоря, не нужна была швейная машинка. — Кэтлин улыбнулась своим воспоминаниям. — Я сказала продавцу, что педальные швейные машинки — это не для леди.

Тут уже Конни не сдержалась:

— Что ты сказала?!

— Тогда так считалось. Не знаю, откуда взялось такое мнение, но в то время оно широко обсуждалось. Некоторые женщины полагали, что пользоваться педалями неприлично. Я надеялась, что мы сможем уйти из магазина вообще без покупок, но Филипп Райт, — это имя она выговорила особенно четко и слегка передернулась при этом, — сказал, что я выгляжу усталой и бледной, и предложил мне посидеть в магазине, а сам зашел с черного хода, чтобы оформить покупку. — Кэтлин снова передернула плечами. — Я понятия не имела, что он там заказал, потому что он мне так и не сказал, но через месяц в дверь постучали — и доставили это. — Она указала на швейную машинку, стоящую перед ними.

— И тогда?

— И тогда Филипп Райт исчез.

Конни много раз читала о таком в романах и журналах, но никогда не имела с этим дела в реальности. Она потеряла дар речи.

Кэтлин перестала возиться с лентой и взяла в руки стопку блокнотов, как карточную колоду. Все они были разного размера — не было даже двух одинаковых. Она тасовала их и тасовала, каждый раз постукивая ими о колено, но никак не могла аккуратно разложить.

Наконец Конни смогла открыть рот:

— Как это исчез?

— Испарился. — Кэтлин сильнее сжала блокноты. — И забрал с собой все до пенни со всех банковских счетов нашего семейного бизнеса. Я была единственной дочерью вдовца, и теперь я понимаю, что все это было частью его плана. — Она выпрямилась в кресле. — Отец умер через два месяца.

Конни стало нехорошо.

Теперь, когда Кэтлин начала говорить, это словно бы приоткрыло крышку сундука с многолетними семейными тайнами.

— Наш поверенный сказал, что семейный дом придется продать, чтобы заплатить долги фирмы, и спасло меня только то, что документы на эту квартиру оказались на мое имя. Филипп Райт там даже не упоминался. Теперь я вспоминаю, как ходила к юристу с отцом и как он следил за тем, где я расписываюсь. Интересно, понимал ли отец уже тогда, что однажды это окажется очень важным.

— Мама, уже темнеет. Я доделаю эти брюки завтра. — Конни встала со стула. — Учитывая все, что ты рассказала, я не понимаю, как ты вообще можешь шить на этой машинке.

— Я очень долго об этом не вспоминала. А сейчас я устала. Может, мне лучше просто пойти лечь.

— Ты уверена?

— Да. Обещаю, что завтра все расскажу. Честно говоря, выговориться — это, оказывается, большое облегчение. Прошло столько лет.


Шторы для миссис Сандерсон из номера 81. ОПЛАЧЕНО.
Заплатка на коричневые вельветовые брюки. А. Моррисон. Бесплатно (Конни).
Замена воротничка рубашки (Конни).


Фред


Конец сентября 2016 года. Эдинбург





Вчера я отправил Сэм письмо, где написал, как мне жаль, что у нас ничего не вышло. Хотя через неделю после расставания я не очень в этом уверен. Но должен же я продемонстрировать хорошие манеры.
Утром пришли два письма. Во-первых, уведомление об увольнении — окончательное доказательство моей бесполезности. Во-вторых, квитанция о последнем начислении зарплаты. Я надеюсь продержаться еще несколько недель, прежде чем подам на пособие. Мне сейчас не так много нужно. Еще достаточно светло, так что примерно до восьми я не включаю электричество, а то счетчик крутится с устрашающей скоростью.
Меня беспокоит отопление. Пока все хорошо, но, наверное, стоит вызвать мастера для ремонта старого бойлера. Интересно, долго ли мне удастся просуществовать, на всем экономя?
Мне нужно составить список дел на зиму, которая уже не за горами.
Подумать о стеклопакетах и уплотнителе.
Перебраться жить в одну комнату? Раньше же так делали, а я живу один, так, что почему бы нет?
Покрасить стены белой краской, чтобы они лучше отражали свет. (Возможно, это уже чересчур.)
Заменить лампочки на энергосберегающие.
Не слишком ли я зациклен на всем этом? Возможно.
Хотя многие так и поступают, и десятки сайтов содержат советы, как жить экономно. К сожалению, большая часть рекомендаций относится, скорее, к тем, кто живет где-то в глуши, питается обильными плодами своего огорода и содержит фруктовый сад. А также может жечь дрова — но в моем случае, подозреваю, это все-таки запрещено.
Я подумываю начать продавать вещи, но эта идея кажется мне все менее привлекательной. То есть я все равно могу попытаться, но внезапно я понял, что очень, очень, очень этого не хочу. Дедушка писал, чтобы я не делал из квартиры музея, но мне не хочется избавляться от вещей, а потом жалеть об этом.
Однако стоит быть решительнее и отставить в сторону сантименты — надо ведь что-то есть.
А шампанское пока останется в чулане.


Фред уже собирается выключить компьютер, как вдруг знакомый звук извещает о получении электронного письма. Оно из агентства.


Вы были выбраны для первого собеседования сегодня в 16:00 на должность в отделе продаж. Пожалуйста, подтвердите, что придете.


Настроение немного улучшается, и Фред немедленно отвечает:


Да, я подтверждаю, что сегодня приду.
Фред Моррисон


Он улыбается при мысли о новой работе и отправляется в спальню, где теперь ночует: диван после визита Сэм получил отставку. Крэбби свернулась калачиком посреди кровати и дремлет — прямо на его лучших брюках, которые лежали там за неимением плечиков. Фред сгоняет кошку и идет в ванную бриться. Может быть, дела пойдут на лад.

Бритье занимает больше времени, чем обычно: сейчас ведь надо брить и голову, а он еще недостаточно поднаторел, чтобы делать это быстро. К тому времени, когда Фред заканчивает, кошка уже снова завладела кроватью, и ей явно не нравится, что ее сгоняют во второй раз. Когда он поднимает ее, она протестует и впивается когтями в его брюки. Фред замечает торчащие нитки и быстро отбрасывает кошку, но поздно: его лучший костюм для собеседования испорчен.

Постирать что-то другое Фред уже не успевает. В отчаянии он открывает гардероб и вынимает оттуда брюки деда. Они слишком длинные. Старик был ростом шесть футов пять дюймов, а Фред — едва пять футов девять дюймов[18]. Им овладевает паника, и он бежит на кухню, чтобы посмотреть, не высохли ли его черные джинсы, висящие над плитой.

Но нет, они все еще влажные.

Рядом с камином стоит швейная шкатулка бабули Он открывает крышку и видит там портновские ножницы. В мгновение ока Фред хватает их, несет дедовские брюки на стол и накрывает их сырыми джинсами.

— Прости, дедушка, — говорит Фред и отрезает нижнюю часть старинных брюк вместе с аккуратными отворотами.

Доставать гладильную доску из-за кучи коробок в гостиной уже нет времени, так что он просто включает утюг, выворачивает брюки наизнанку и кладет на них полотенце. Фред на глаз оценивает длину обеих брючин и надеется, что не ошибся. Рядом с ним на столе стоит швейная машинка, и ему даже на мгновение приходит в голову безумная идея ею воспользоваться, но он все же отвергает ее, берет ящик с инструментами, достает оттуда серебристую клейкую ленту и отрывает две длинные полоски.

Через десять минут Фред готов к выходу: на нем чистая рубашка, галстук, пусть и не совсем подходящего цвета, черные туфли. Единственный ремень, который подходит к пострадавшим от его вандализма брюкам, при ходьбе немного скрипит, но все это уже не важно. Вечером у него должна быть работа с зарплатой, и, может быть, он даже позволит себе отметить это бокалом шампанского.

Джин


Ноябрь 1915 года. Лит




Со своего наблюдательного пункта у окна Джин увидела мужчин, возвращающихся с работы. Сажа въелась в их одежду, машинное масло перепачкало лица и шеи, покрыло маслянистыми пятнами комбинезоны.

Дональда с ними не было.

Мысли в ее голове заметались. Несчастный случай — вряд ли: кто-нибудь сразу примчался бы из доков и сообщил ей. Все они были очень близки друг с другом и с уважением относились к женам товарищей.

Она баюкала дочку, у которой прорезались зубы. Повинуясь материнскому инстинкту, качала ее, держа часами на руках и стараясь хоть как-то облегчить страдания ребенка. Энни выглядела очень несчастной: с красными щечками, с раздражением на попке, с температурой, капризная и беспокойная. Не было ни минуты покоя: пеленки моментально заполнялись зловонным поносом, и от контакта кислых фекалий с потрескавшейся кожей малышка просыпалась. Крем, в эффективности которого убеждала реклама, ничем не помогал, так что Джин вернулась к старому доброму вазелиновому маслу, намазывая его толстым слоем на раздраженную кожу, потому что больше все равно ничего не помогало.

Когда Дональд наконец вернулся домой, было уже совсем темно.

— Где ты был?! Я так беспокоилась! Уже решила, что в доках что-то случилось.

— Ничего не случилось, — ответил он. — Как Энни?

— Только-только заснула, пожалуйста, не трогай ее. Я не выдержу, если она опять проснется.