— Почтенный маг, — простонал от боли Йолосин. — Я… ранен. Камень атаковал меня.

«Очень может быть, что правда то, что я говорил, — по крайней мере, он ничего не возразил мне. Но не так надо было говорить. Мало же я изменился, если я мог так увлечься недобрым чувством и так оскорбить его и огорчить бедную Наташу», думал он.

Нудин повернул к Йолосину мучнистое опухшее лицо.

Зрачки у него расширились до края радужки, и вдруг чернота зрачков помутнела, став серебристой. Маг глядел на него бельмами глаз.

XXXIV

— Я знаю, мальчик мой. Иначе ничего не выйдет, мне нужна твоя магическая сила. — Он ободряюще сжал ему ладонь. — Уже через мгновение твоя боль прекратится.

Нудин открыл глаза, и следующий крошечный осколок малахита, пролетев через зал, впился в тело Ранти. Осколки отделялись от камня все быстрее. Прежде чем половина учеников стали жертвами странного нападения, остальные заметили: что-то происходит. Они стали кричать Нудину, что он должен что-то предпринять.

— Оставайтесь на месте! Или вы хотите все испортить? — Он по-прежнему стоял с закрытыми глазами.

Партия, в которой шла Маслова, отправлялась с вокзала в 3 часа, и потому, чтобы видеть выход партии из острога и с ней вместе дойти до вокзала железной дороги, Нехлюдов намеревался приехать в острог раньше 12-ти.

Те, кто еще не был ранен, не стали обращать внимания на слова мага. Они попытались покинуть круг прежде, чем их постигнет участь товарищей, но им это не удалось. С ужасом они обнаружили, что не могут оторвать ладонь от руки соседа, и уже в следующее мгновение осколки поразили и их.

Из малахита ударили темно-зеленые лучи. Они коснулись тел учеников, скользнув по ранам, оставленным осколками.

Нудин поднял веки, и в его глазах блеснуло безумие. Распахнув мантию, он прокричал второе слово.

Укладывая вещи и бумаги, Нехлюдов остановился на своем дневнике, перечитал некоторые места и то, что было записано в нем последнее. Последнее перед отъездом в Петербург было записано: «Катюша не хочет моей жертвы, а хочет своей. Она победила, и я победил. Она радует меня той внутренней переменой, которая, мне кажется, — боюсь верить, — происходит в ней. Боюсь верить, но мне кажется, что она оживает». Тут же, вслед за. этим, было написано: «Пережил очень тяжелое и очень радостное. Узнал, что она нехорошо вела себя в больнице. И вдруг сделалось ужасно больно. Не ожидал, как больно. С отвращением и ненавистью я говорил с ней и потом вдруг вспомнил о себе, о том, как я много раз и теперь был, хотя и в мыслях, виноват в том, за что ненавидел ее, и вдруг в одно и то же время я стал противен себе, а она жалка, и мне стало очень хорошо. Только бы всегда вовремя успеть увидать бревно в своем глазу, как бы мы были добрее». На нынешнее число он записал: «Был у Наташи и как раз от довольства собой был недобр, зол, и осталось тяжелое чувство. Ну, да что же делать? С завтрашнего дня новая жизнь. Прощай, старая, и совсем. Много набралось впечатлений, но всё еще не могу свести к единству».

Осколок камня длиной с палец, вспыхнув, вонзился в его тело. К осколку протянулся зеленый луч, становившийся все больше. Луч пульсировал и подрагивал, в то время как зеленые нити силы, соединявшие учеников с малахитом, становились все тоньше. Вскоре они погасли.

— Свершилось! — С уст Нудина сорвался нечеловеческий возглас, а затем маг зашелся жутким хохотом. — Наконец-то все свершилось! Наконец-то можно прекратить весь этот маскарад и стать самим собой, Нод\'онном Двуликим.

Ученики попадали на пол. Йолосин и Рантя, как и все остальные, не могли говорить: камень лишил их тела не только магии, но и силы.

Проснувшись на другое утро, первым чувством Нехлюдова было раскаяние о том, чтò у него вышло с зятем.

Те из учеников, кто был послабее, погибли первыми. Их сердца прекратили биться, а дыхание замерло.

«Так нельзя уезжать, — подумал он, — надо съездить к ним и загладить».

Йолосин и Рантя вместе с немногими оставшимися в живых сумели собрать остатки сил и поползли к выходу, пытаясь сбежать от Нудина.

Маг протянул тонкие пальцы к осколку в груди. Вытащив кроваво-красный камень, он с удовлетворением оглядел его и вновь вставил в свое тело.

Но, взглянув на часы, он увидал, что теперь уже некогда, и надо торопиться, чтобы не опоздать к выходу партии. Второпях собравшись и послав с вещами швейцара и Тараса, мужа Федосьи, который ехал с ним, прямо на вокзал, Нехлюдов взял первого попавшегося извозчика и поехал в острог. Арестантский поезд шел за два часа до почтового, на котором ехал Нехлюдов, и потому он совсем рассчитался в своих номерах, не намереваясь более возвращаться.

Он подошел к малахитовому диску.

— Ты выполнил свою службу. Хватит! — Маг коснулся парящего камня ониксом посоха, и тот, упав, разлетелся вдребезги.

————

«Не задерживайся, пора плести следующее заклинание».

Подняв мешок с артефактами, Нод\'онн направился к выходу. Подойдя к выжившим ученикам, он вогнал каждому из них в спину острие посоха. Кленовое дерево окрасилось кровью.

На пороге он еще раз оглянулся, обведя взглядом зал, в котором запах разложения вскоре станет еще сильнее. Его это не беспокоило. У него не было больше причин входить в зал Совета, ведь его план был почти выполнен.

Стояли тяжелые июльские жары. Не остывшие после душной ночи камни улиц, домов и железо крыш отдавали свое тепло в жаркий, неподвижный воздух. Ветра не было, а если он поднимался, то приносил насыщенный пылью и вонью масляной краски вонючий и жаркий воздух. Народа было мало на улицах, и те, кто были, старались итти в тени домов. Только чернозагорелые от солнца крестьяне-мостовщики в лаптях сидели посередине улиц и хлопали молотками по укладываемым в горячий песок булыжникам, да мрачные городовые, в небеленых кителях и с оранжевыми шнурками револьверов, уныло переминаясь, стояли посереди улиц, да завешанные с одной стороны от солнца конки, запряженные лошадьми в белых капорах, с торчащими в прорехах ушами, звеня, прокатывались вверх и вниз по улицам.

И тут он заметил Йолосина и Рантю. Одним сильным ударом он раскроил юноше череп, а свою ученицу перебросил через порог обратно в зал.

Перевернувшись на спину, Рантя в слезах попыталась произнести заклинание самоисцеления, но ей это не удалось.

Когда Нехлюдов подъехал к острогу, партия еще не выходила, и в остроге всё еще шла начавшаяся с 4-х часов утра усиленная работа сдачи и приемки отправляемых арестантов. В отправлявшейся партии было 623 мужчины и 64 женщины: всех надо было проверить по статейным спискам, отобрать больных и слабых и передать конвойным. Новый смотритель, два помощника его, доктор, фельдшер, конвойный офицер и писарь сидели у выставленного на дворе в тени стены стола с бумагами и канцелярскими принадлежностями и по одному перекликали, осматривали, опрашивали и записывали подходящих к ним друг зa другом арестантов.

Присев перед девушкой на корточки, Нод\'онн нежно погладил ее по длинным каштановым волосам. Он хорошо знал ее и считал одной из своих лучших учениц. Возможно, когда-то она могла бы стать его наследницей в Лиос-Нудине, но она никогда не согласилась бы на его план.

— Ты не сможешь колдовать, потому что в твоем теле осколок камня, осушивший твои запасы магии, — объяснил он. — Ты умрешь вместе с остальными, Рантя.

Стол теперь уже до половины был захвачен лучами солнца. Становилось жарко и в особенности душно от безветрия и дыхания толпы арестантов, стоявших тут же.

Темные глаза девушки с презрением взглянули на мага, которому она доверяла и которого знала много лет.

Вид умирающей наполнил душу мага печалью.

— Да что ж это, конца не будет! — говорил, затягиваясь папиросой, высокий толстый, красный, с поднятыми плечами и короткими руками, не переставая куривший в закрывавшие ему рот усы конвойный начальник. — Измучали совсем. Откуда вы их набрали столько? Много ли еще?

— Мне жаль, что пришлось забрать столько жизней, чтобы получить силу, — сказал он. — Но ты никогда не согласились бы на мое предложение, точно так же, как Сабора, Тургур, Лот-Ионан, Андокай и Майра. У меня был лишь один выход, и это решение далось мне нелегко. Сама судьба захотела, чтобы я действовал именно так. Я должен спасти Потаенную Страну от ужасной участи, — мягко сказал он, видя вопрос в ее глаза.

— Не может быть ничего худшего, чем ужас севера, — возразила она. — Ты предатель! Боги покарают тебя!

Писарь справился.

— Возможно, — задумчиво ответил Нудин. — Возможно. Я готов принять на себя гнев богов, если я сумею спасти людей. — Он встал, и по его знаку огромные створы дверей захлопнулись. — А это возможно лишь при помощи нескольких избранных и Мертвых Земель.

— Ты безумен, — прошептала Рантя, и ее взор помутнел. — Ты… Ее тело обмякло, и голова откинулась назад.

— Еще 24 человека да женщины.

— Нет, — подавленно ответил Нод\'онн. — Никто меня не понимает. Но меня предупреждали об этом…

Развернувшись на каблуках, он поспешно зашагал по дворцу, направляясь в подвал, а лучшие маги Потаенной Страны обрели последний покой в зале Совета.

— Ну, что стали, подходи!.. — крикнул конвойный на теснившихся друг зa другом, еще не проверенных арестантов.

Двуликий спустился по ступенькам в ту зону, где поток магии, пронизывавший всю его страну, ощущался сильнее всего. Лиос-Нудин находился в самом центре магической энергии, и отсюда нити силы тянулись в пять других волшебных королевств. Но так будет продолжаться недолго.

Он, конечно, победил магов и их лучших учеников, но нужно было позаботиться и о тех, кто находился на самых низких уровнях мастерства. Нод\'онн не мог остановить магический поток, но у него была другая цель, добившись которой он сумеет лишить всех той силы, которой они обладали.

Арестанты уже более трех часов стояли в рядах, и не в тени, а на солнце, ожидая очереди.

«Но сперва нужно заняться кое-чем не менее важным». Сняв зеленую тесемку, он открыл сумку с артефактами и перевернул ее, вытряхивая вещицы на пол.

Работа эта шла внутри острога, снаружи же, у ворот, стоял, как обыкновенно, часовой с ружьем, десятка два ломовых под вещи арестантов и под слабых и у угла кучка родных и друзей, дожидающихся выхода арестантов, чтобы увидать и, если можно, поговорить и передать кое-что отправляемым. К этой кучке присоединился и Нехлюдов.

Разбились, упав на мраморный пол, песочные часы. За ними из сумки выпали два амулета и свиток.

Он простоял тут около часа. В конце часа за воротами послышалось бряцанье цепей, звуки шагов, начальственные голоса, покашливание и негромкий говор большой толпы. Так продолжалось минут пять, во время которых входили и выходили в калитку надзиратели. Наконец послышалась команда.

Нод\'онн в ярости уставился на эти предметы. «Это не те артефакты! — Маг разметал острием волшебного посоха просыпавшийся песок. — Проклятье!»

Он заставил себя успокоиться. Можно было отправить в штольни Лот-Ионана орков, чтобы те забрали там его вещи.

С громом отворились ворота, бряцанье цепей стало слышнее, и на улицу вышли конвойные солдаты в белых кителях, с ружьями и — очевидно, как знакомый и привычный маневр, — расстановились правильным широким кругом перед воротами. Когда они установились, послышалась новая команда, и парами стали выходить арестанты в блинообразных шапках на бритых головах, с мешками за плечами, волоча закованные ноги и махая одной свободной рукой, а другой придерживая мешок за спиной. Сначала шли каторжные мужчины, все в одинаковых серых штанах и халатах с тузами на спинах. Все они — молодые, старые, худые, толстые, бледные, красные, черные, усатые, бородатые, безбородые, русские, татары, евреи — выходили, звеня кандалами и бойко махая рукой, как будто собираясь итти куда-то далеко, но, пройдя шагов 10, останавливались и покорно размещались, по 4 в ряд, друг за другом. Вслед за этими, без остановки, потекли из ворот такие же бритые, без ножных кандалов, но скованные рука с рукой наручнями люди в таких же одеждах. Это были ссыльные... Они так же бойко выходили, останавливались и размещались также по 4 в ряд. Потом шли общественники, потом женщины, тоже по порядку, сначала — каторжные, в острожных серых кафтанах и косынках, потом — женщины ссыльные и добровольно следующие, в своих городских и деревенских одеждах. Некоторые из женщин несли грудных детей зa полами серых кафтанов.

Сосредоточившись, маг мысленно нащупал поток магии и, почувствовав свою связь с полем, произнес заклинание, которому его научили Мертвые Земли. Так он отдал похищенную силу учеников.

С женщинами шли на своих ногах дети, мальчики и девочки. Дети эти, как жеребята в табуне, жались между арестантками. Мужчины становились молча, только изредка покашливая или делая отрывистые замечания. Среди женщин же слышен был несмолкаемый говор. Нехлюдову показалось, что он узнал Маслову, когда она выходила; но потом она затерялась среди большого количества других, и он видел только толпу серых, как бы лишенных человеческого, в особенности женственного свойства существ с детьми и мешками, которые расстанавливались позади мужчин.

Несмотря на то, что всех арестантов считали в стенах тюрьмы, конвойные стали опять считать, сверяя с прежним счетом. Пересчитывание это продолжалось долго, в особенности потому, что некоторые арестанты двигались, переходя с места на место, и тем путали счет конвойных. Конвойные ругали и толкали покорно, но злобно повинующихся арестантов и вновь пересчитывали. Когда всех вновь перечли, конвойный офицер скомандовал что-то, и в толпе произошло смятение. Слабые мужчины, женщины и дети, перегоняя друг друга, направились к подводам и стали размещать на них мешки и потом сами влезать на них. Влезали и садились женщины с кричащими грудными детьми, веселые, спорящие за места дети и унылые, мрачные арестанты.

Несколько арестантов, сняв шапки, подошли к конвойному офицеру, о чем-то прося его. Как потом узнал Нехлюдов, они просились на подводы. Нехлюдов видел, как конвойный офицер молча, не глядя на просителя, затягивался папиросой, и как потом вдруг замахнулся своей короткой рукой на арестанта, и как тот, втянув бритую голову в плечи, ожидая удара, отскочил от него.

— Я тебя так произведу в дворянство, что будешь помнить! Дойдешь пешком! — прокричал офицер.

Одного только шатающегося длинного старика в ножных кандалах офицер пустил на подводу, и Нехлюдов видел, как этот старик, сняв свою блинообразную шапку, крестился, направляясь к подводам, и кок потом долго не мог влезть от кандалов, мешавших поднять слабую старческую закованную ногу, и как сидевшая уже на телеге баба помогла ему, втащив его за руку.

Когда подводы все наполнились мешками, и на мешки сели те, которым это было разрешено, конвойный офицер снял фуражку, вытер платком лоб, лысину и красную толстую шею и перекрестился.

— Партия, марш! — скомандовал он.

Солдаты брякнули ружьями, арестанты, сняв шапки, некоторые левыми руками, стали креститься, провожавшие что-то прокричали, что-то прокричали в ответ арестанты, среди женщин поднялся вой, и партия, окруженная солдатами в белых кителях, тронулась, подымая пыль связанными цепями ногами. Впереди шли солдаты, за ними, бренча цепями, кандальные, по четыре в ряд, зa ними ссыльные, потом общественники, скованные руками по-двое наручнями, потом женщины. Потом уже ехали нагруженные и мешками и слабыми подводы, на одной из которых высоко сидела закутанная женщина и не переставая взвизгивала и рыдала.

XXXV.

Шествие было так длинно, что, когда передние уже скрылись из вида, подводы с мешками и слабыми только тронулись. Когда подводы тронулись, Нехлюдов сел на дожидавшегося его извозчика и велел ему обогнать партию с тем, чтобы рассмотреть среди нее, нет ли знакомых арестантов среди мужчин, и потом, среди женщин найдя Маслову, спросить у нее, получила ли она посланные ей вещи. Стало очень жарко. Ветру не было, и поднимаемая тысячью ног пыль стояла всё время над арестантами двигавшимися по середине улицы. Арестанты шли скорым шагом, и нерысистая извозчичья лошадка, на которой ехал Нехлюдов, только медленно обгоняла их. Ряды за рядами шли незнакомые странного и страшного вида существа, двигавшиеся тысячами одинако обутых и одетых ног и в такт шагов махавшие, как бы бодря себя, свободными руками. Их было так много, так они были однообразны и в такие особенные странные условия они были поставлены, что Нехлюдову казалось, что это не люди, а какие-то особенные, страшные существа. Это впечатление разрушило в нем только то, что в толпе каторжных он узнал арестанта, убийцу Федорова, и среди ссыльных комика Охотина и еще одного бродягу, обращавшегося к нему. Все почти арестанты оглядывались, косясь на обгонявшую их пролетку и вглядывавшегося в них господина, сидевшего на ней. Федоров тряхнул головой кверху в знак того, что узнал Нехлюдова; Охотин подмигнул глазом. Но ни тот ни другой не поклонились, считая это непозволенным. Поравнявшись с женщинами, Нехлюдов тотчас же увидал Маслову. Она шла во втором ряду женщин. С края шла раскрасневшаяся коротконогая черноглазая безобразная женщина, подтыкавши халат за пояс, — это была Хорошавка. Потом шла беременная женщина, насилу волочившая ноги, и третья была Маслова. Она несла мешок на плече и прямо глядела перед собой. Лицо ее было спокойно и решительно. Четвертая в ряду с ней была бодро шедшая молодая красивая женщина в коротком халате и по-бабьи подвязанной косынке, — это была Федосья. Нехлюдов слез с пролетки и подошел к двигавшимся женщинам, желая спросить Маслову о вещах и о том, как она себя чувствует, но конвойный унтер-офицер, шедший с этой стороны партии, тотчас же заметив подошедшего, подбежал к нему.

— Нельзя, господин, подходить к партии — не полагается, — кричал он, подходя.

Приблизившись и узнав в лицо Нехлюдова (в остроге уже все знали Нехлюдова), унтер-офицер приложил пальцы к фуражке и, остановившись подле Нехлюдова, сказал:

— Теперь нельзя. На вокзале можете, а здесь не полагается. Не отставай, марш! — крикнул он на арестантов и, бодрясь, несмотря на жару, рысью перебежал в своих новых щегольских сапогах к своему месту.

Глава 8

Нехлюдов вернулся на тротуар и, велев извозчику ехать зa собой, дошел в виду партии. Где ни проходила партия, она повсюду обращала на себя смешанное с состраданием и ужасом внимание. Проезжающие высовывались из экипажей и, пока могли видеть, провожали глазами арестантов. Пешеходы останавливались и удивленно и испуганно смотрели на страшное зрелище. Некоторые подходили и подавали милостыню. Милостыню принимали конвойные. Некоторые, как загипнотизированные, шли за партией, но потом останавливались и, покачивая головами, только провожали партию глазами. Из подъездов и ворот, призывая друг друга, выбегали и из окон вывешивались люди и неподвижно и молча глядели на страшное шествие. На одном из перекрестков партия помешала проехать богатой коляске. На козлах сидел с лоснящимся лицом толстозадый, с рядами пуговиц на спине, кучер, в коляске на заднем месте сидели муж с женой: жена, худая и бледная, в светлой шляпке, с ярким зонтиком, и муж в цилиндре и светлом щегольском пальто. Спереди против них сидели их дети: разубранная и свеженькая, как цветочек, девочка с распущенными белокурыми волосами, тоже с ярким зонтиком, и восьмилетний мальчик с длинной, худой шеей и торчащими ключицами, в матросской шляпе, украшенной длинными лентами. Отец сердито упрекал кучера за то, что он во время не объехал задержавшую их партию, а мать брезгливо щурилась и морщилась, закрываясь от солнца и пыли шелковым зонтиком, который она надвинула совсем на лицо. Толстозадый кучер сердито хмурился, выслушивая несправедливые упреки хозяина, который сам же велел ему ехать по этой улице, и с трудом удерживал лоснящихся, взмыленных под оголовками и шеей вороных жеребцов, просивших хода.

Потаенная Страна, Ионандар,

конец лета 6234 солнечного цикла

Городовой желал всей душой услужить владельцу богатой коляски и пропустить его, приостановив арестантов, но он чувствовал, что в этом шествии была мрачная торжественность, которую нельзя было нарушить даже и для такого богатого господина. Он только приложил руку к козырьку в знак своего уважения перед богатством и строго смотрел на арестантов, как бы обещаясь во всяком случае защитить от них седоков коляски. Taк что коляска должна была дождаться прохождения всего шествия и тронулась только тогда, когда прогремел последний ломовой с мешками и сидящими на них арестантками, среди которых истерическая женщина, затихшая было, увидав богатую коляску, начала опять рыдать и взвизгивать. Только тогда слегка шевельнул вожжами кучер, и вороные рысаки, звеня подковами по мостовой, понесли мягко подрагивающую на резиновых шинах коляску на дачу, куда ехали веселиться муж, жена, девочка и мальчик с тонкой шеей и торчащими ключицами.

Трое гномов купили пони, чтобы двигаться быстрее, и спешивались лишь тогда, когда все тело уже ломило от езды верхом. Тогда они шли пешком, ведя животное под уздцы.

Ни отец ни мать не дали ни девочке ни мальчику объяснения того, что они видели. Так что дети должны были сами разрешить вопрос о значении этого зрелища.

Девочка, сообразив выражение лица отца и матери, разрешила вопрос так, что это были люди совсем другие, чем ее родители и их знакомые, что это были дурные люди, и что потому с ними именно так и надо поступать, как поступлено с ними. И потому девочке было только страшно, и она рада была, когда этих людей перестало быть видно.

Близнецы научили Тунгдила гномьим песням, распространенным во всех племенах. Эти песни были последним связующим звеном, объединявшим детей бога-кузнеца Враккаса.

Но не смигивая и не спуская глаз смотревший на шествие за арестантов мальчик с длинной, худой шеей решил вопрос иначе. Он знал еще твердо и несомненно, узнав это прямо от Бога, что люди эти были точно такие же, как и он сам, как и все люди, и что поэтому над этими людьми было кем-то сделано что-то дурное — такое, чего не должно делать; и ему было жалко их, и он испытывал ужас и перед теми людьми, которые были закованы и обриты, и перед теми, которые их заковали и обрили. И оттого у мальчика всё больше и больше распухали губы, и он делал большие усилия, чтобы не заплакать, полагая, что плакать в таких случаях стыдно.

Мелодии были простыми, а слова навевали меланхолию. Должно быть, все дело было в том, что его народ жил в вечной полутьме. Веселье проскальзывало, лишь когда речь шла о золоте и сокровищах, как в песнях «Золото мерцает в глубине» и «Огонь бриллиантов, холодный и светлый». Застольную «Много кружек, много дружек» они выучили после того, как Боиндил купил небольшой бочонок пива.

На следующее утро Тунгдил мечтал, чтобы у него не было головы.

Боендал заверил, что после гномьего пива похмелья не бывает, а пиво долговязых никуда не годится.

XXXVI.

По дороге путники разговорились с бродячим торговцем по имени Зами. Он рассказал им о странных слухах.

— Говорят, что в Лиос-Нудин поехали лучшие ученики из всех пяти волшебных королевств, — сообщил он Тунгдилу, пока тот рассматривал всякие безделушки у фургона.

Нехлюдов шел тем же скорым шагом, которым шли арестанты, но и легко одетому, в легком пальто ему было ужасно жарко, главное — душно от пыли и неподвижного горячего воздуха, стоявшего в улицах. Пройдя с четверть версты, он сел на извозчика и поехал вперед, но на середине улицы в пролетке ему показалось еще жарче. Он попытался вызвать в себе мысли о вчерашнем разговоре с зятем, но теперь эти мысли уже не волновали его, как утром. Их заслонили впечатления выхода из острога и шествия партии. Главное же — было томительно жарко. У забора, в тени деревьев, сняв фуражки, стояли два мальчика-реалиста над присевшим перед ними на коленки морожеником. Один из мальчиков уже наслаждался, обсасывая роговую ложечку, другой дожидался верхом накладываемого чем-то желтым стаканчика.

Гном обещал Фрале привезти что-нибудь красивое в подарок, и собирался купить ей какое-нибудь украшение, пока помнил о своем обещании. Близнецы терпеливо ждали, пока гном что-нибудь выберет.

— А что новенького говорят о Зеленой Роще?

— Лес эльфийки заняли Мертвые Земли, и Роща превратилась в настоящий кошмар. Король Брурон решил поджечь лес, чтобы туда не забрели неосторожные путники, — ответил Зами и указал гному на бруски травяного мыла. — Тебе бы это не помешало, подземыш.

— Где бы тут напиться? — спросил Нехлюдов своего извозчика, почувствовав непреодолимое желание освежиться.

— Мы гномы! Ты что, хочешь сказать, что мы воняем? — прорычал Боиндил. — А ну-ка, наклонись, и я тебя взмылю, ты, долговязый!

— Нет, вы меня не так поняли. Я думал, что он выбирает что-то для дамы, — попытался оправдаться торговец.

— Сейчас тут трактир хороший, — сказал извозчик и, завернув за угол, подвез Нехлюдова к подъезду с большой вывеской.

— Ну, раз ты это упомянул, — ухмыльнулся Тунгдил, бросая Боиндилу брусок ядрового мыла. — Вот тебе.

Он купил жасминового мыла, расческу с выжженным на ней рисунком и пару кукол для Иканы и Суни.

Понюхав мыло, Боиндил отковырнул кусочек и попробовал на вкус.

Пухлый приказчик в рубахе за стойкой и бывшие когда-то белыми половые, за отсутствием посетителей сидевшие у столов, с любопытством оглядели непривычного гостя и предложили свои услуги. Нехлюдов спросил сельтерской воды и сел подальше от окна к маленькому столику с грязной скатертью.

— П-ф-ф, мыться! Оно ж совсем невкусное. — Он сунул мыло в сумку.

— Мертвые Земли продвигаются? — спросил у торговца его брат.

— Возможно. Говорят, что эльфы сидят в том, что осталось от Аландура, и защищаются от постоянных атак альвов. Кое-кто из длинноухих уже снялся с места и просит защиты в Табаине. Собираются осесть на их пшеничных полях. — Торговец завернул подарки в грубую ткань. — Некоторые считают, что альвы медленно, но уверенно теснят родственничков. Если хотите знать мое мнение, то я думаю, что Аландур падет и в Потаенной Стране больше не останется эльфийских королевств. — Он передал Тунгдилу пакет. — Все это обойдется вам в серебряную монету, уважаемый господин подземыш.

Два человека сидели за столом за чайным прибором и белого стекла бутылкой, обтирали со лбов испарину и что-то миролюбиво высчитывали. Один из них был черный и плешивый, с таким же бордюром черных волос на затылке, какой был у Игнатья Никифоровича. Впечатление это напомнило Нехлюдову опять вчерашний разговор с зятем и свое желание повидаться с ним и сестрой до отъезда. «Едва ли успею до поезда, — подумал он. — Лучше напишу письмо». И, спросив бумаги, конверт и марку, он стал, прихлебывая свежую шипучую воду, обдумывать, что он напишет. Но мысли его разбегались, и он никак не мог составить письма.

— Гном, — исправил его Тунгдил.

— Что, простите?

«Милая Наташа, не могу уехать под тяжелым впечатлением вчерашнего разговора с Игнатьем Никифоровичем...» начал он. «Что же дальше? Просить простить за то, чтò я вчера сказал? Но я сказал то, что думал. И он подумает, что я отрекаюсь. И потом это его вмешательство в мои дела... Нет, не могу», и, почувствовав поднявшуюся опять в нем ненависть к этому чуждому, самоуверенному, непонимающему его человеку, Нехлюдов положил неконченное письмо в карман и, расплатившись, вышел на улицу и поехал догонять партию.

— Нас называют гномами, а не подземышами.

— Да, точно. Я забыл, — извинился Зами, опасливо поглядев на Боиндила.

Жара еще усилилась. Стены и камни точно дышали жарким воздухом. Ноги, казалось, обжигались о горячую мостовую, и Нехлюдов почувствовал что-то в роде обжога, когда он голой рукой дотронулся до лакированного крыла пролетки.

Бешеный в этот момент как раз внимательно осматривал свои подбритые щеки в зеркале.

Тунгдила обеспокоили все эти новости.

Лошадь вялой рысцой, постукивая равномерно подковами по пыльной и неровной мостовой, тащилась по улицам; извозчик беспрестанно задремывал; Нехлюдов же сидел, ни о чем не думая, равнодушно глядя перед собою. На спуске улицы, против ворот большого дома, стояла кучка народа и конвойный с ружьем. Нехлюдов остановил извозчика.

— Интересно, что на все это скажет Совет гномов?

— Он будет в восторге, — пожал плечами Боиндил. — С одними ушастыми покончено, а с другими мы разберемся, если они только сунутся в наши горы. Я не потерплю эльфорожих в наших Синих горах. Ни альвов, ни эльфов. Пускай эти беженцы держатся от нас подальше.

— Что это? — спросил он у дворника.

— А орки? — почесал бороду Тунгдил.

— Если верить россказням, то сейчас они находятся в трех регионах Потаенной Страны. — Зами недовольно поморщился. — На дорогах беспокойно. Королю Брурону не удается остановить и уничтожить порождений Тиона, так что они продолжают разбойничать, а мы — волнуйся теперь о своем здоровье и собственности!

— С арестантом что-то.

Боиндил жадно облизал губы, и Тунгдил услышал, как он пробормотал: «У-и-и! У-и-и!»

Попрощавшись с торговцем, они отправились дальше.

Чтобы подзаработать денег, Тунгдил работал в кузницах на хуторах и в селах, а близнецы либо помогали ему, либо занимались другим гномьим ремеслом: наносили на оконные и дверные балки крестьян красивые орнаменты. К тому же троице удавалось получить достаточно ветчины и сыра в дорогу. Постепенно они приближались к штольне.

Нехлюдов сошел с пролетки и подошел к кучке людей. На неровных камнях покатой у тротуара мостовой лежал головой ниже ног широкий немолодой арестант с рыжей бородой, красным лицом и приплюснутым носом, в сером халате и таких же штанах. Он лежал навзничь, раскрыв ладонями книзу покрытые веснушками руки, и после больших промежутков, равномерно подергиваясь высокой и могучею грудью, всхлипывал, глядя на небо остановившимися, налитыми кровью глазами. Над ним стояли нахмуренный городовой, разносчик, почтальон, приказчик, старая женщина с зонтиком и стриженый мальчик с пустой корзиной.

— У тебя куски сыра в бороде, — как-то сказал Тунгдил Боиндилу во время привала.

— Ну и что?

— Это выглядит… не очень красиво, — дипломатично заметил тот.

— Ослабели, сидевши в зàмке, расслабли, а их ведут в самое пекло, — осуждал кого-то приказчик, обращаясь к подошедшему Нехлюдову.

Бешеный отряхнул бороду, смахнув таким образом самые больше крошки.

— Там еще…

— Помрет, должно, — говорила плачущим голосом женщина с зонтиком.

— Все остальное пусть остается на месте, — отрезал Боиндил. — Так борода будет гладкой и блестящей.

Будто в подтверждение его слов, на курчавую бороду упала крошка хлеба.

— Развязать рубаху надо, — сказал почтальон.

Тунгдил представил себе, что волосы могут жить своей собственной жизнью, поедая остатки пищи. Возможно, именно по этой причине в них не заводились вши. Когда насекомые попадали в копну волос, волосы их пожирали.

— А что говорят гномки, когда вы в таком виде…

Городовой стал дрожащими толстыми пальцами неловко распускать тесемки на жилистой красной шее. Он был, видимо, взволнован и смущен, но всё-таки счел нужным обратиться к толпе.

— Что, опять о бабах? — Боиндил пошло усмехнулся. Между зубами у него застряли кусочки сыра.

— Терпение, книгочей. Если все пройдет как надо, то вскоре познаешь еще одну премудрость жизни. На мой взгляд, ты вовсе не урод, так что найдешь себе кого-нибудь, — успокоил его Боендал, а Боиндил хлопнул его по спине.

— Чего собрались? И так жарко. От ветра стали.

— И… что мне тогда делать?

Боиндил ткнул его под бок.

— Должен доктор свидетельствовать. Которых слабых оставлять. А то повели чуть живого, — говорил приказчик, очевидно щеголяя своим знанием порядков.

— Состроишь ей глазки, потом споешь песенку и скуешь кольцо. Так ты завоюешь ее сердце. Поцелуешь ей ножки, натрешь ее любимым сортом сыра и четыре раза прокрутишь ее в воздухе. Тогда откроются врата, ведущие в ее Потаенную Страну.

— В книгах… об этом ничего не написано, — беспомощно протянул Тунгдил.

Городовой, развязав тесемки рубахи, выпрямился и оглянулся.

Посмотрев на Боендала, он заметил блеск в его глазах. В тот же момент Бешеный фыркнул и зашелся от смеха.

— Разойдитесь, говорю. Ведь не ваше дело, чего не видали? — говорил он, обращаясь за сочувствием к Нехлюдову, но, не встретив в его взгляде сочувствия, взглянул на конвойного.

— Вот дурачье, — поморщился Тунгдил. — По-моему, это не смешно, — обиженно пожаловался он. — Что я могу сделать, если ничего не знаю о гномках?

Боиндил отер слезы смеха.

Но конвойный стоял в стороне и, оглядывая свой сбившийся каблук, был совершенно равнодушен к затруднению городового.

— Не обижайся на него. Именно так мой брат всегда добивается расположения женщин.

— Чье дело, те не заботятся. Людей морить разве порядок?

— Арестант — арестант, а всё человек, — говорили в толпе.

— Положите ему голову выше да воды дайте, — сказал Нехлюдов.

— За водой пошли, — отвечал городовой и, взяв под мышки арестанта, с трудом перетащил туловище повыше.

— Что за сборище? — послышался вдруг решительный, начальственный голос, и к собравшейся вокруг арестанта кучке людей быстрыми шагами подошел околоточный в необыкновенно чистом и блестящем кителе и еще более блестящих высоких сапогах. — Разойтись! Нечего тут стоять! — крикнул он на толпу, еще не видя, зачем собралась толпа.

Теперь уже оба брата хохотали, и их смех разносился над невысокими холмами Ионандара.

Подойдя же вплоть и увидав умирающего арестанта, он сделал одобрительный знак головой, как будто ожидая этого самого, и обратился к городовому:

— Как так?

— Просто будь собой, — сказал Боендал уже серьезнее. — Конечно, я не могу говорить за всех, но я на собственном опыте убедился, что они быстро распознают притворство.

Городовой доложил, что шла партия, и арестант упал, конвойный приказал оставить.

— Он всегда хотел быть поэтом, — улыбнулся его брат. — Вот только его никто не слушал. Но в твоем случае это должно сработать.

— Так что же? В участок надо. Извозчика.

— А какие им нравятся подарки?

— Побежал дворник, — сказал городовой, прикладывая руку к козырьку.

— Умно! Решил их подкупить? Нет единого для всех способа завоевать сердце незамужней гномки, которому ты мог бы научиться из книг, книгочей, — сказал Боендал. — Либо ты ей понравишься, и она даст тебе это понять, либо ты ей не понравишься.

Приказчик что-то начал было о жаре.

— И тогда она тоже даст тебе это понять, — рассмеялся Бешеный.

— И не спрашивай, как именно, — улыбнулся Боендал. — Если ты ей понравишься, произойти может все что угодно. Но сейчас хватит о женщинах.

— Твое дело это? А? Иди своей дорогой, — проговорил околоточный и так строго взглянул на него, что приказчик замолк.

Они двинулись в путь. Через несколько восходов Тунгдил стал узнавать местность, а значит, они приближались к штольне мага.

— Воды надо дать выпить, — сказал Нехлюдов.

Он радостно предвкушал встречу с учениками, а в первую очередь со своей дорогой Фралой и ее дочурками. «Вот они удивятся, когда узнают, чего от меня хочет народ гномов». Чтобы Фрала поняла, что он не забыл о ней, гном повязал на шею ее платок.

Околоточный строго взглянул и на Нехлюдова, но ничего не сказал. Когда же дворник принес в кружке воду, он велел городовому предложить арестанту. Городовой поднял завалившуюся голову и попытался влить воду в рот, но арестант не принимал ее; вода выливалась по бороде, моча на груди куртку и посконную пыльную рубаху.

Вскоре спутники подошли к реке. У противоположного берега качалась лодка. На набережной стоял домик паромщика, и из трубы шел дым.

— Вылей на голову! — скомандовал околоточный, и городовой, сняв блинообразную шапку, вылил воду и на рыжие курчавые волосы и на голый череп.

Тунгдил уже потянулся к колоколу, висевшему на ветке у пристани, намереваясь подать знак хозяину, чтобы тот перевез их на другой берег.

Глаза арестанта, как будто испуганно, больше открылись, но положение его не изменилось. По лицу его текли грязные потоки от пыли, но рот так же равномерно всхлипывал, и всё тело вздрагивало.

— Что ты делаешь? — перехватил его руку Боиндил.

— А этот что ж? Взять этого, — обратился околоточный к городовому, указывая на нехлюдовского извозчика. — Давай! Эй, ты!

— Собираюсь позвать паромщика, — ответил гном. — Или ты за время похода научился плавать и хочешь так перебраться на другой берег?

— Занят, — мрачно, не поднимая глаз, проговорил извозчик.

Бешеный взглянул на реку. На берег накатывали волны.

— Это мой извозчик, — сказал Нехлюдов, — но возьмите его. Я заплачу, — прибавил он, обращаясь к извозчику.

— Поищем другую переправу, — решил он. — Здесь слишком глубоко. Мы можем выпасть из лодки и утонуть.

— Ну, чего стали? — крикнул околоточный. — Берись!

Городовой, дворники и конвойный подняли умирающего, понесли к пролетке и посадили на сиденье. Но он не мог сам держаться: голова его заваливалась назад, и всё тело съезжало с сиденья.

— Ты можешь и с пони грохнуться, сломав себе при этом шею, — едко заметил Тунгдил. — Путь до следующей переправы займет по меньшей мере два дня!

— Клади лежмя! — скомандовал околоточный.

Взглянув в упрямые лица близнецов, он понял, что дальнейшие разговоры бесполезны.

— Ничего, ваше благородие, я так довезу, — сказал городовой, твердо усаживаясь рядом с умирающим на сиденье и обхватывая его сильной правой рукой под мышку.

— Идем туда, — вздохнул он, показывая вверх по течению реки. — Почему вы не хотите переправиться через реку в этом месте?

Конвойный поднял обутые в коты без подверток ноги и поставил и вытянул их под козла.

Боендал рассказал ему гномью легенду о том, почему вода опасна для гномов.

Околоточный оглянулся и, увидав на мостовой блинообразную шапку арестанта, поднял ее и надел на завалившуюся назад мокрую голову.

— Богиня Эльриа, восставшая из воды и связанная с этой стихией, не любила гномов. Дети Кузнеца, работавшие с огнем, были воплощенной противоположностью ее творениям, жившим в воде. Чтобы мы не вступали в контакты с ее детьми, Эльриа наложила на всех гномов проклятие. Если мы осмелимся войти в воду вне гномьих королевств, мы тут же в ней утонем.

— Марш! — скомандовал он.

Извозчик сердито оглянулся, покачал головой и, сопутствуемый конвойным, тронулся шагом назад к частному дому. Сидевший с арестантом городовой беспрестанно перехватывал спускавшееся с качавшейся во все стороны головой тело. Конвойный, идя подле, поправлял ноги. Нехлюдов пошел за ними.

Будь то море, озеро, река, пруд или ручей либо даже большая лужа, близнецы считали, что все эти воды способны их убить, так что избегали всех водоемов, казавшихся им достаточно глубокими.

— Ну что ж, по крайней мере это неплохая отговорка для того, чтобы не мыться, — пожал плечами Тунгдил.

Весь остаток дня они ехали вверх по реке и на следующее утро обнаружили переправу. Близнецы стали переходить реку вброд. Быстрый поток буквально сбивал с ног, будто река действительно пыталась утопить гномов.

К вечеру они подошли ко входу в штольню, где находилась школа Лот-Ионана. Близнецы чувствовали себя неуютно, слишком уж близко они подобрались к магическому полю.

XXXVII.

— Мы и так уже настрадались, пока тебя искали. Маг, возможно, и милый человек, но все равно он колдун, — проворчал Боиндил. — Из всех этих фокусов добра не выйдет. Мы, гномы, об этом знаем и таким не занимаемся. Если бы Враккас хотел, чтобы мы овладели магией, то подарил бы нам этот талант. — Он подозрительно взглянул на Тунгдила. — Ты, надеюсь, знаешь об этом? Или он тебя тоже к этому приучил?

— Я не могу колдовать и никогда не пытался, — успокоил своего раздраженного друга Тунгдил. — Я хочу, чтобы вы уважительно отзывались о Лот-Ионане, — остановившись, потребовал он. — Когда-то он спас меня, приняв к себе. Иль запамятовали, что без него не было бы вашего наследника трона…

Подъехав к части мимо пожарного часового, пролетка с арестантом въехала во двор полицейской части и остановилась у одного из подъездов.

— Помилуйте, сдается мне, будто вновь я слышу речи книгочея, — подколол его Боендал. — Когда говорит он, высокомерие слышится в словах его, и строит фразы свои он страннообразнейшим способом, чтобы подготовиться к разговору с другими…

— Нет слова «страннобразнейший», — улыбнулся Тунгдил. — Все, я понял, простите меня. Главное, будьте приветливы или молчите, если вам так легче. А то можете подождать перед воротами, я не обижусь.

На дворе пожарные, засучив рукава, громко разговаривая и смеясь, мыли какие-то дроги.

Когда они подъехали к штольне вплотную, был уже вечер. Еще издалека Тунгдил подметил что-то странное: створки врат были слегка приоткрыты. Какой-то нерадивый ученик наверняка забыл тщательно закрыть ворота и поставить на них защитное заклинание.

На загорелом лице Тунгдила появилась ухмылка, а кожа у глаз собралась в морщинки. Кто бы ни допустил подобную халатность, вскоре он об этом пожалеет. Гном собирался напугать учеников и слуг.

Как только пролетка остановилась, несколько городовых окружили ее и подхватили безжизненное тело арестанта под мышки и ноги и сняли его с пищавшей под ними пролетки.

— Вы только посмотрите, — с упреком отметил Боиндил, увидев открытые ворота. — Во имя Враккаса, это что, ловушка, в которую заманивают неосторожных путников, и двери закрываются после того, как войдешь?

— И что они будут делать с путником? — удивился его брат.

Привезший арестанта городовой, сойдя с пролетки, помахал закоченевшей рукой, снял фуражку и перекрестился. Мертвого же понесли в дверь и вверх по лестнице. Нехлюдов пошел за ним. В небольшой грязной комнате, куда внесли мертвого, было 4 койки. На двух сидели в халатах два больных, один косоротый с обвязанной шеей, другой чахоточный. Две койки были свободны. На одну из них положили арестанта. Маленький человечек с блестящими глазами и беспрестанно двигающимися бровями, в одном белье и чулках, быстрыми, мягкими шагами подошел к принесенному арестанту, посмотрел на него, потом на Нехлюдова и громко расхохотался. Это был содержавшийся в приемном покое сумасшедший.

— Ну, не знаю. Поставят на нем какой-нибудь магический эксперимент… Они же будут применять заклинание на самих себе только после того, как будут уверены, что оно сработает? — Он взглянул на Тунгдила, чтобы тот подтвердил его слова, но тот промолчал. — И если на меня хоть один из этих колдунишек плохо посмотрит, он об этом пожалеет, — пробормотал он себе в бороду, достав один из топоров.

Боендал рассмеялся.

— Если они превратят тебя в мышь или кусок мыла, я за тебя отомщу. — Он многозначительно похлопал по своему боевому молоту.

— Хотят испугать меня, — заговорил он. — Только нет — не удастся.

Ничего не ответив, его брат нахмурился.

Вслед за городовыми, внесшими мертвого, вошли околоточный и фельдшер.

Тунгдил заметил, что оба гнома втянули головы в плечи и вообще стали двигаться так, будто ожидали нападения. Чтобы перестраховаться, Тунгдил пошел вперед, возглавив небольшую процессию.

— Потише, — попросил он их. — Я хочу устроить сюрприз.

Фельдшер, подойдя к мертвому, потрогал желтоватую, покрытую веснушками, еще мягкую, но уже мертвенно-бледную руку арестанта, подержал ее, потом пустил. Она безжизненно упала на живот мертвеца.

— Ты думаешь, это хорошая идея? — подозрительно спросил Боиндил. — А что, если они, испугавшись, нас заколдуют? А что, если они тебя вообще не узнают?

Отмахнувшись, Тунгдил вошел в штольню, чувствуя знакомые запахи.

Аромат бумаги, папируса и пергамента, а также сотен запыленных книг, смешивался со специфическим запахом камня. Чувствовалась в этом букете ароматов и нотка готовящегося ужина.

— Готов, — сказал фельдшер, мотнув головой, но, очевидно, для порядка, раскрыл мокрую суровую рубаху мертвеца и, откинув от уха свои курчавые волосы, приложился к желтоватой неподвижной высокой груди арестанта. Все молчали. Фельдшер приподнялся, еще качнул головой и потрогал пальцем сначала одно, потом другое веко над открытыми голубыми остановившимися глазами.

— Что-то жарится.

Оглянувшись, он увидел, что близнецы осматривают стены тоннеля и тихо обсуждают то, кто же их делал.

— Не испугаете, не испугаете, — говорил сумасшедший, всё время плюя по направлению фельдшера.

— Это явно были долговязые. Сразу же видно, — с видом знатока заявил Бешеный. — Работа слишком грубая, и, вообще, они понятия не имеют, как обрабатывать скалистую породу. Они рыли штольню, пробивая разные слои, вместо того чтобы следить за жилами. — Он указал на узор стен. — Если хоть немного постараться, можно заметить, как следует обрабатывать камень. Даже я это вижу, а я воин, а не каменотес.

— Тут слишком высокое содержание песка. — Боендал задумчиво осмотрел потолок, который через каждые пару метров поддерживали балки. — Смелое решение. Штольню явно строили не горняки и не инженеры. — Взяв оружие, он осторожно ударил им о потолок, и сверху мгновенно посыпались мелкие камешки. — Я не мастер, но я бы этот проход полностью перестроил. Из-за тепла песчаные слои в скале пересохли. Твой маг понятия не имеет, на что нужно обращать внимание в штольне. Хорошо, что мы еще раз…

— Что ж? — спросил околоточный.

— Потише, пожалуйста, — настойчиво повторил Тунгдил. — Вы испортите сюрприз!

— Нет, ну вы только посмотрите! Теперь я понимаю, почему Враккас приказал нам хранить долговязых, — закатил глаза Боиндил. — Ни охраны, ни сигнальной системы, ничего. У нас все не так, — шепнул он брату достаточно громко, чтобы его услышал и Тунгдил. — Сюда же легче зайти, чем в пещеру мертвого дракона.

— Что ж? — повторил фельдшер. — В мертвецкую убрать надо.

Тунгдил тихо двигался вперед. Его глаза быстро привыкли к неяркому свету. Ему показалось, что в штольне было слишком тихо. Не слышалось ни стука дверей, ни гомона голосов. Если бы не соблазнительный запах еды, он бы подумал, что маг и его ученики перебрались в другую штольню.

— Может, они оставили повара здесь, а сами куда-то уехали? — размышлял вслух Бешеный. — Может быть, они заметили, что тоннель вот-вот обрушится.

— Смотрите, верно ли? — спросил околоточный.

Боендал с упреком взглянул на близнеца.

— Ну, и почему они оставили тут именно повара?

— Потому что он плохо готовил, — ухмыльнулся Боендал. — И в наказание он должен остаться здесь и готовить до тех пор, пока тоннель не обрушится. А может, они вообще сварили его в собственном соку.

На этот раз Тунгдил не стал их утихомиривать, а направился в кабинет своего опекуна. Он постучал в массивную дверь и, не услышав никакого ответа, вошел.

— Пора знать, — сказал фельдшер, для чего-то закрывая раскрытую грудь мертвеца. — Да я пошлю за Матвей Иванычем, пускай посмотрит. Петров, сходи, — сказал фельдшер и отошел от мертвеца.

— Мы лучше тут подождем, чтобы не мешать вашей встрече, — сказал ему вслед Боендал.

Заглянув в кабинет мага, гном замер на пороге. В одной половине комнаты царил полнейший хаос. Повсюду были разбросаны книги, записи и листы бумаги. В то время как в другой половине все было убрано.

— Снести в мертвецкую, — сказал околоточный. — А ты тогда приходи в канцелярию, — распишешься, — прибавил он конвойному, который всё время не отставал от арестанта.

Тунгдил еще никогда не видел кабинета Лот-Ионана в таком состоянии. Обычно книги по магии в алфавитном порядке стояли на полках, бумаги были аккуратно сложены в стопки, а чернильница и перья находились на специально оборудованных подставках.

«Наверное, он разрабатывал новое заклинание для уборки, — удивленно подумал гном. — И решил испытать его лишь на одной части комнаты. Надеюсь, это заклинание не убрало заодно и его».

— Слушаю, — отвечал конвойный.

Он прошелся по комнате, пытаясь обнаружить хоть что-нибудь, что объяснило бы тишину в штольне и магической школе.

Городовые подняли мертвеца и понесли опять вниз по лестнице. Нехлюдов хотел итти за ними, но сумасшедший задержал его.



— Вы ведь не в заговоре, так дайте папиросочку, — сказал он.

Нехлюдов достал папиросочницу и дал ему. Сумасшедший, водя бровями, стал, очень быстро говоря, рассказывать, как его мучают внушениями.

Боиндил громко втянул в себя воздух.

— Ведь они все против меня и через своих медиумов мучают, терзают меня...

— У меня от всего этого ожидания аппетит разыгрался, — объявил он. — Пойду поищу кухню долговязых. Может, если их вежливо попросить, они нас чем-нибудь угостят.

— Нужно дождаться Тунгдила, — предложил его брат. — Помни о том, что нас тут никто не знает…

— Извините меня, — сказал Нехлюдов и, не дослушав его, вышел на двор, желая узнать, куда отнесут мертвого.

— Да ладно, как-нибудь познакомимся, — рассмеялся Боиндил.

Городовые с своей ношей уже прошли весь двор и входили в подъезд подвала. Нехлюдов хотел подойти к ним, но околоточный остановил его.

Он двинулся вперед: голод заставил его забыть все предубеждения.

— Вам что нужно?

— А ты можешь здесь подождать, если хочешь. У меня желудок уже до колен достает, так есть хочется, — бросил он напоследок.

— Ничего, — отвечал Нехлюдов.

Боендал не хотел отпускать брата одного. Они были здесь гостями, поэтому нужно было вести себя прилично. А в способности своего брата вести себя прилично Боендал не очень-то верил.

— Ничего, так и ступайте.

— Тунгдил, мы — на кухню. Я присмотрю за ним, — громко прокричал он и побежал за Боиндилом, как раз свернувшим в боковой коридор.

Нехлюдов покорился и пошел к своему извозчику. Извозчик его дремал. Нехлюдов разбудил его и поехал опять к вокзалу.