— Хорошо, бабушка, но потом я пойду, а то мама будет волноваться.

Бабушка мгновенно засуетилась. Она торопливо допила последний глоток кофе, поставила чашку и кофейник в раковину, положила два печенья на блюдце и придвинула ко мне.

— Прежде чем ты уйдешь, Мари, я должна тебе кое-что показать.

Я смотрела, как она быстро идет в спальню. Дожевала печенье и последовала за ней. Запах бабушкиной комнаты — один из запахов детства, который пробуждает у меня самую сильную ностальгию: старое дерево со сладкими нотами талька и нафталина из шкафа, где все еще хранилась одежда дедушки. В изголовье высокой и широченной кровати стояли изображения святых, а ниже, у их ног, высились горы подушек. На тумбочке всегда лежала Библия и стояло пылающее красным стеклянное сердце Иисуса.

Бабушка включила свет и подошла к зеркалу.

— Что мы будем делать? — спросила я.

Но она не ответила.

Я ужасно удивилась, когда она спустила лямки сарафана, а затем и бюстгальтер — без тени смущения, словно это совершенно естественное поведение перед внучкой. Бюстгальтер повис на талии, а большая и дряблая грудь сползла на живот. Широкие темные ареолы были усеяны мягкими белыми волосками, дерзко торчавшими тут и там. Ее грудь не походила на грудь матери, которую я видела, когда была младше.

— В чем дело? — спросила я, пытаясь отвести взгляд от обнаженного торса бабушки, но она, всегда любившая поговорить, в этот раз молчала.

А потом схватила меня за руку и медленно поднесла ее к одной из своих грудей. И зашептала нежным голоском слова, которые, казалось, предназначались только мне, и никто другой не должен был их слышать:

— Ты тоже это чувствуешь?

И она разжала мои пальцы, чтобы я могла пощупать мягкую массу, окружавшую ареолу. Вначале я ощущала только тепло и бесконечную мягкость, в которой пальцы тонули, как в поднимающемся тесте.

— Закрой глаза, Мари, чтобы лучше понять.

Я сосредоточилась на том, что было скрыто под жаром и мягкостью, — на плоти, узелках, венах, скользящих под кончиками пальцев. А затем словно каменистое препятствие на пути… Вот оно. Твердый комок прямо под кожей. Я открыла глаза, когда пальцы замерли на этом загадочном камешке, таящемся в глубине.

— Вот, Мари, ты тоже это чувствуешь, верно?

Сухие морщинистые пальцы бабушки Антониетты сжимали мои. Ее дыхание было совсем рядом. И по непонятной причине я ощутила головокружение и тошноту. От чего-то большого — например, предчувствия осторожной и безмолвной боли, которая распространяется повсюду. Ощущения, когда нечто неотвратимо меняется, а все остальное становится неважно.

Я с ужасом отдернула руку, а бабушка принялась быстро одеваться, пытаясь спрятать под улыбкой тень тоски, омрачившую ее лицо.

— Что это такое, бабушка?

— Ничего, Мари, я просто хотела посмотреть, почувствовала ли ты это тоже. Но это пустяки, не волнуйся.

Она вернулась на кухню и убрала печенье.

— Я сейчас пойду домой, а то мама будет беспокоиться. Что это такое, бабушка? — настаивала я.

— Ничего, Мари, ничего. Но ты должна пообещать мне одну вещь. — И она сбегала за Библией, лежащей на тумбочке. — Положи руку сюда.

Я заглянула в смолянисто-черные глаза бабушки, такие же, какими станут когда-нибудь мои, и провела пальцами по обложке истрепанной книжки.

— Поклянись, что никогда никому не расскажешь, — потребовала бабушка. — Даже маме. Это будет нашим секретом.

Я покорилась, но в груди поселилась болезненная тяжесть. Оглядываясь назад, я думаю, что в той комнате неизбежно осталась часть моего детства.

Позже, дома, я не стала есть, притворившись, что у меня болит живот. Я провела остаток дня в постели. Время от времени смотрела на улицу через стекло, вздыхала и снова закрывала глаза. На следующий день я рассеянно слушала уроки. На физкультуре Касабуи спровоцировала меня, прицепившись к моим штанам с крошечными дырочками на коленях, которые мама забыла зашить.

— Де Сантис, ты и правда нищая, — бросила Паола со смехом.

На меня обрушилась хорошо знакомая ярость, дремавшая с того дня, когда я поколотила одноклассника в младшей школе. Я подскочила к Касабуи, расцарапала ей лицо и принялась драть за волосы, пока она извивалась, не в силах поверить в происходящее. Прежде чем монахини бросились нас разнимать, я успела оставить обидчице на память ужасную кровавую царапину от правого глаза к губам.

— И больше не называй меня Де Сантис! — крикнула я ей. — Меня зовут Малакарне. Запомни!

Меня отстранили от занятий до конца дня. Сестра Линда, убитая горем, предупредила, что, если такое повторится, она будет вынуждена исключить меня из школы.

— Благодари учителя Каджано: он попросил дать тебе еще один шанс. Я никак не ожидала такого от тебя, Мария.

Так закончился мой первый год в средней школе.

2

Бабушка умерла полтора месяца спустя, так и не рассказав никому о болезни, которая стремительно пожирала ее. На улице стоял июль. За неделю до кончины, когда бабушка Антониетта уже считала дни, оставшиеся ей на этом свете, она попросила меня зайти к ней домой. Она сильно похудела, лицо стало пепельным, кожа поблекла, как и глаза. Тетушкам она рассказывала, что перенесла тяжелый бронхит, лишивший ее сна и аппетита, а моей матери, которая настаивала на визите к доктору, ответила, что врачи ничего не понимают.

— Вот, возьми это, — сказала мне бабушка, открывая ящик комода. — Спрячь их, Мари, они тебе пригодятся, чтобы учиться у монахинь. Спрячь их и никогда не отдавай отцу.

Ему она не доверяла.

Бабушка вложила мне в руки семьсот пятьдесят тысяч лир — думаю, все свои сбережения, — затем положила сверху фотографию: она вместе с дедом, в юности.

— Ты была красивой, бабушка.

— Да, я была красивой. И ты похожа на меня, Мария. Видишь? У тебя мои глаза. Подожди, пока вырастешь, и тогда увидишь.

Я нежно дотронулась до фото, боясь оставить на нем пятна.

— Этот снимок принесет тебе удачу, Мари. Ты тоже найдешь хорошего паренька, который тебя полюбит. Твой дед очень меня любил. — Она поцеловала меня в лоб и в макушку. — И еще кое-что, Мари. Помни, что дурное семя, которое я видела в тебе, когда ты была маленькой, — это неплохая черта. Ты должна вытаскивать его наружу, когда понадобится, когда другие захотят раздавить тебя и наложить сверху кучу. Дурное семя необходимо тебе, чтобы выжить. — И она снова поцеловала меня в макушку. — И подожди, подожди, еще кое-что…

Бабушка слегка наклонилась в мою сторону, потому что слишком устала, чтобы сильно нагибаться, и нежно посмотрела на меня. Она казалась безмятежной. Именно эту успокаивающую картину я постаралась сохранить в памяти.

— Помни, что смерть не должна пугать. Ты знаешь, что сказал святой Августин?

Я резко помотала головой.

— Что умереть — это все равно что спрятаться в соседней комнате. Поэтому я всегда буду там. Постучи, и я приду.

В последний день бабушки Антониетты на этом свете мы все собрались у ее постели. Я смотрела на маму. Отчаяние и боль читались в ее взгляде, глаза взблескивали, как песок на дне моря. Тяжелые занавески закрывали окна и пропускали тусклые лучи, которые едва освещали комнату. Бабушка лежала на кровати в спальне, накрытая голубым одеялом с золотой окантовкой, похожая на принцессу. Волосы, совершенно белые, реяли вокруг головы, а по бокам завивались мелкими кудряшками. Глаза немного запали с тех пор, как я в последний раз видела бабушку, и кожа на шее стала еще более морщинистой и казалась сухой, шелушащейся. Щеки вдруг резко обвисли, и вся бабушка Антониетта неотвратимо старилась час от часу. Мое время тянулось с бесконечной медлительностью и, как злобный колдун, оттягивало момент окончательного взросления, а для бабушки словно прошли годы. Она превращалась в другого человека.

И вдруг ее беззащитное тело внезапно отвернулось от нас со вздохом, который заставил всех ошеломленно застыть, потерять дар речи и затаить дыхание. Мать, тетушка Наннина, ведьма, тетушка Анджелина и Цезира — все умолкли перед зрелищем уходящей жизни. Некоторое время бабушка оставалась неподвижной, лежа лицом к тому углу комнаты, который не освещала ни одна свеча, выставив на наше обозрение тонкую, почти детскую шею. Вдруг тело, скрытое полутьмой, — маленькое, хрупкое, состоящее из одних костей — снова испустило вздох, легкий и очень долгий. Тогда это и случилось — то, чего боялась мама, потому что видела это раньше у своего отца. Леденящий, похожий на хлюпанье, предсмертный хрип, который в наших краях называют непереводимым словом \'u iesm\' — своего рода последнее дыхание, стремление души выйти из тела.

— Умерла, — всхлипнула мама, наклонившись к своей матери.

И тогда пришел мой отец.

3

Мы все собрались для бдения над телом. На бабушке было выходное платье, которое она надевала в день моего первого причастия. Платок, завязанный на макушке «луковкой», поддерживал челюсть. Тетушки принесли вязанье и бобы для чистки. Говорили, что моя бабушка была трудолюбивой женщиной и предпочла бы, чтобы у ее тела они занимались полезным делом. Они сидели вокруг гроба и, пока работали, передавали друг другу изображение Иисуса с разделенной на четыре части грудной клеткой, из которой вырывался красный свет. Сердце было изображено как на детских рисунках, с острым кончиком. Джузеппе сообщил, что сядет на вечерний поезд.

Мама не хотела, чтобы я надевала черное платье, поскольку смерть и дети не должны смешиваться, и поэтому я выбрала женственное зеленое платье-футляр длиной до колен, плотно облегающее бедра, которых у меня не было. На грудь я в знак траура прикрепила черную пуговицу. Некоторые тетушки говорили, что бабушку свел в могилу тяжелый бронхит. Мама слушала и молчала. Она даже упоминать не хотела о болезни, которая вошла в тело бабушки и сожрала его. Недуг был слишком отвратительным, и мама боялась, что стоит только назвать его вслух, как сразу же сама им заболеешь. Поэтому она только вздыхала, то и дело недоуменно озираясь.

— Куда подевался твой брат? Как нехорошо не прийти попрощаться с бабушкой, — повторяла мама, судорожно оглядывая комнату. — Подойди, сядь рядом со мной, Корнелия, — сказала она вдруг и придвинула ближе пустой стул.

Папа опустился на колени и провел руками по глазам. Рядом больше не было бабушки, которая уговаривала его не беспокоиться, потому что маме нужно просто поговорить с кем-нибудь по душам.

В два часа пополудни волнение мамы из-за отсутствия Винченцо стало неукротимым. Я отправилась искать брата, радуясь возможности на время избавиться от удушающего аромата цветов, щекочущего ноздри. Было ужасно жарко, западный ветер гонял по всем переулкам пыль и обрывки бумаги. Рядом с церковью Буонконсильо я встретила учителя Каджано.

— Мария, что ты здесь делаешь? — удивленно спросил он.

— Бабушка вчера умерла, — ответила я, даже не поздоровавшись.

— Бабушка умерла? Так ты еще ничего не знаешь? И дома тоже ничего не знают? — Учитель взял меня за руку. Впервые я почувствовала, какова на ощупь его кожа. — А теперь давай найдем маму и папу.

— Меня отправили искать Винченцо. Я знаю, где мама и папа.

Синьор Каджано посмотрел на меня с нежностью, которой я у него никогда раньше не видела, затем наклонился ко мне, упираясь руками в колени:

— Послушай, Мария, иногда в жизни случаются вещи, которые мы не можем изменить. Надо просто принять их и продолжать путь.

— Вы говорите мне это, потому что бабушка умерла?

Учитель выпрямился и пошел дальше, снова взяв меня за руку. Тогда я увидела ряд машин, припаркованных на обочине дороги, патрульный автомобиль карабинеров с мигающими огнями, толпу людей на улице, стариков в окнах, детей, прячущихся за юбками матерей.

— Давай сначала позовем маму и папу, — снова сказал учитель, но любопытство заставило меня вырвать руку и побежать по направлению к толпе.

— Мария! Вернись, пожалуйста! — Но я бежала слишком быстро, и учитель остановился.

Женщины судачили: трагедия, бедные дети. Кто-то из пожилых возразил, что они это заслужили. В нашем районе случилось еще одно уличное ограбление. Так больше продолжаться не могло. Люди возмущались, что государство и правоохранительные органы бросили их на произвол судьбы. Поэтому карабинеры начали устраивать на улицах контрольно-пропускные пункты и останавливать мопеды этих злодеев, проклятых пиявок, как называли тех, кто не знал, что такое усталость и трудовой пот.

Один из карабинеров был молод. Он снова и снова кричал: «Стой, или я буду стрелять!», пытаясь перекричать грохот мопеда, на полной скорости несущегося по переулкам, донести серьезность предупреждения до двух наглецов с нейлоновыми чулками на головах, которые немногим раньше ограбили старуху на рынке.

«Стой, или я буду стрелять!» Но они не остановились.

«Стой, или я буду стрелять!» Они только прибавили газу.

«Стреляю… — Карабинер закрыл глаза. — Я стреляю».

Пуля пролетела по воздуху, потом срикошетила от какой-то части двигателя мопеда и наконец застряла в теле пассажира. Бандит за рулем даже не подозревал, что везет за собой мертвый груз. Через несколько метров труп рухнул на землю, всего в нескольких шагах от выстрелившего карабинера, и мопед остановился. Бандитом за рулем был Карло Бескровный. Молодой офицер, все еще с пистолетом в руке, плакал, а другой офицер приказывал ему заткнуться: засранец, что натворил, теперь проблемы у обоих будут. Сбежались местные жители, старики, дети, учитель. И наконец, я. Когда стащили чулок с мертвого парня, получившего пулю в грудь, его сразу узнали.

— Мадонна, это же сын Тони Кёртиса. А кто теперь скажет Тони? Тетушка Антониетта только что умерла. Как сказать этим несчастным, что их сын погиб?!

Когда я увидела Винченцо, он лежал на земле. Брат казался не таким мертвым, как бабушка, чье тело расползлось, пожелтело и воняло. Винченцо был целым и умиротворенным. Если бы не большое красное пятно на груди, он выглядел бы спящим. Голова повернута в сторону, нога неловко изогнута — единственная неестественная нота в позе, которая в остальном казалась нормальной.

Не могу сказать, что я почувствовала в тот момент. В конце концов, я не знала, действительно ли люблю своего брата Винченцо. Была какая-то тень близости, общая кровь; нас связывал альбомом с фотографиями, который мама заполняла все эти годы, что окончательно и бесповоротно помещало нас в одно пространство, скрепляло тонкой, невидимой, но вечной нитью. На мгновение время остановилось, лавой из пробудившегося вулкана вспыхнули воспоминания о нашей короткой жизни. Заплывы в Сан-Джорджо; оскорбления, когда я была младше; безразличие, когда папа избивал его.

Больнее всего стало, когда пришла мама. Большую часть своей жизни я была убеждена, что могу вытерпеть все, кроме боли моей матери.

Ее оглушительный вопль сотряс всю улицу. Продолжая кричать, мама подбежала сначала к неуклюже лежащему телу Винченцо, а затем к молодому карабинеру — ошеломленному, с виноватым видом, — и ударила его несколько раз кулаками по груди. Папа же принялся хулить небеса; он пинал камни и обрывки бумаги, обхватывал себя руками, чтобы затем снова начать ругаться:

— Иисус Христос, чертов ублюдок засратый!

Других людей, которые подошли к нему, он тоже проклял, может быть надеясь, что тотальный приступ ярости поможет смягчить боль. По той же причине женщины собрались вокруг моей матери, которая после первой вспышки гнева рухнула, увядшая, рядом с Винченцо. Плач потек из настежь распахнутых дверей и окон. Даже те, кто не знал моего брата, рыдали о матери, потерявшей сына. Потому что в нашем районе все были детьми.

Я попробовала подойти к матери и даже сделала несколько шагов, но замерла поодаль, глядя на мамины слезы. А через несколько минут заметила рядом Микеле. Он взял мою руку и крепко сжал. Вместе мы остановились возле припаркованной машины, оперлись на капот. Глаза у меня были сухие, но на сердце лежала страшная тяжесть. А еще появилось четкое ощущение, что с этой минуты все изменится. Что начнется совершенно новый период в моей жизни. Что я сама начнусь заново.

4

На кладбище сразу два гроба скрылись под комьями земли: один — блестящий, коричневый с золотыми ручками; другой — белый с черным крестом в головах. Мы шли по холмикам взрытой земли, неровной и рассыпающейся. Дождей не было уже несколько недель, почва стала красной и сухой. Скрипели шаги, распугивая птиц и ящериц, прячущихся под камнями. Когда приехал Джузеппе, раздавленный тем, что придется присутствовать на двойных похоронах, он рассказал, что ощутил чье-то присутствие рядом с собой в поезде.

— Вой ветра. Шепот: «Иди, иди домой, твой брат ждет тебя».

Он приехал, когда мы уже были на кладбище. Мама крепко обняла старшего сына и зарыдала, опираясь на его плечо. Джузеппе был в военной форме, как на фотографии, которую присылал нам. Женщины качали головами, отмечая, какой он красивый и вежливый; говорили, что сын, крепко стоящий на ногах, станет спасением и для матери. Папа просто пожал Джузеппе руку, затем отошел в сторону, позволив матери и сыну разделить общую боль. Я осталась с отцом. Мы стояли рядом, почти касаясь друг друга. Когда я покачнулась, потеряв равновесие, то уперлась плечом ему в живот, но тут же отстранилась. Вдоль главной аллеи кладбища, в тени кустов ладанника, тут и там торчали пучки цикламенов — длинная яркая дорожка, напомнившая мне о цветниках, разбитых вдоль виа Спарано. Я уставилась на малиновые лепестки, чтобы хоть какое-то время не видеть всего остального. Микеле стоял рядом со мной на другой стороне могилы, как член семьи. Передним горбился его брат Карло, невредимый и в слезах. Когда земля скрыла гробы под собой, папа крепко сжал мне руку, а я напрягла все мышцы на лице, чтобы не проронить ни слезинки. Послышались мягкие, с нотками боли голоса женщин. Соседки говорили:

— Он был хорошим сыном. Какая неудачная судьба ему досталась! Какая плохая жизнь, такая беспокойная! Но теперь он наконец обрел покой.

Винченцо простили все его грехи; все проделки были забыты и похоронены вместе с ним.

— А тетушка Антониетта, такая хорошая женщина. Отличная работница.

Все начали креститься и говорить «аминь», потом процессия черных ворон подлетела сперва к маме и Джузеппе, потом к нам с отцом. И наконец добралась до бабушки Ассунты и тети Кармелы. Поцелуи, объятия, рукопожатия, слова утешения. Я кивала, благодарила всех, пожимала руки, подставляла щеку для поцелуя. Потом услышала голос Микеле, шепчущий соболезнования. Я повернулась к нему и приняла его утешительный поцелуй. Глаза Микеле, яркие и красивые, цвета мокрой травы, блестели.

Затем до меня донесся голос бабушки Ассунты:

— Что такое, Мария, ты не плачешь?

В странном отупении я повернулась к ней и собиралась ответить: «Да», но меня прервал папа, стоявший позади:

— Мария, послушай меня внимательно.

И я посмотрела на него, все еще растерянная. Он присел на корточки, чтобы поговорить со мной серьезно.

— С этой минуты ты не должна с ним видеться, — сказал он, глядя на Микеле, который теперь стоял позади меня, — с этим уродливым сукиным сыном, ты понимаешь меня? Не смей с ним видеться. Это вина его брата, что Винченцо так плохо кончил. Именно Карло Бескровный толкнул моего сына на неправильный путь. Ты понимаешь? В каждом из их семейки сидит дьявол, они приносят несчастье. Они преступники, Мария. Просто преступники. — Затем отец обхватил мое лицо руками и крепко сжал. — Если узнаю, что ты все еще видишься с ним, я убью его своими руками. Клянусь, Мари, я убью его, как собаку. Он ляжет в домовину, как твой брат. Чего мне терять? Я все равно отправлюсь в ад. Ты больше не должна видеться с ним. Никогда. — И он повторил это слово, чтобы я хорошенько запомнила.

Глаза у отца запали, стали злыми; неопрятная борода подчеркивала жесткие линии лица и скрывала полные губы. Я кивнула, и слезы наконец покатились по щекам. Кожа горела от тревоги, от лихорадки, от всего. В тот момент я была уверена, что в случае необходимости отец действительно убьет Микеле.

Я повернулась к своему другу. Он улыбнулся мне, хотя глаза у него блестели, и я молча посмотрела на него. Он и представить не мог, что в этом взгляде скрывалось прощание. Я подошла к матери и Джузеппе, позволив их боли и жалости окутать меня. Так мы и стояли, все трое, прижавшись друг к другу, как потерпевшие кораблекрушение, сгрудившиеся на плоту. Месяцы, последовавшие за тем днем на кладбище, были очень долгими; время кристаллизовалось в жесты и слова, повторяемые до оскомины. Молчание и гнев, всегдашние спутники папы; немое отчаяние матери, заставляющее ее время от времени обвинять его во всем.

— Ты воспитал его в насилии, — говорила она. — И насилие убило его.

Она внезапно состарилась, волосы побелели, углубились морщины вокруг губ, под глазами. Мама каждый день провожала меня до автобусной остановки, провожала и встречала; обнимала, целуя в щеку, но лицо было унылым, она казалась мертвой. А я чувствовала себя очень одинокой. Я пряталась дома, концентрируясь только на книгах и школе. Наш район стал для меня чужим и неизвестным местом, параллельным миром, который я украдкой пересекала, стараясь не смотреть по сторонам. Я пыталась сдерживаться и не бросаться на Касабуи, чтобы избежать нового отстранения от занятий или, того хуже, исключения из школы. А еще я скучала по бабушке Антониетте, и по Винченцо тоже. И по Микеле. Однажды, по прошествии многих недель, он попытался застать меня дома. Папа погнался за ним, выкрикивая богохульства, и мой друг больше не появлялся. Но даже если я изо всех сил старалась ни о чем не думать и прятаться во снах, боль возвращалась без предупреждения. Болело, как старый перелом в ненастную погоду.

Сегодня, первые шаги

1

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа… Кто желает зла этой паре? Во имя Отца, Сына и Святого Духа… Не помышляет ли кто разрушить этот брак? Во имя Отца, Сына и Святого Духа… Пусть сгинут прочь. Как было в начале, так есть сейчас и будет всегда, во веки веков. Аминь.

Ведьма, вытирая руки о черную мантию и промакивая разгоряченный лоб белым носовым платком, подошла к кладовой, взяла таз, наполнила его водой и всыпала в воду тридцать три крупинки соли, по крупинке на год жизни Иисуса Христа. Опустила в таз правую руку и хорошенько перемешала.

— Тере, придвинь-ка своего сына поближе.

Мать сосредоточенно повиновалась, и Джузеппе позволил ей это сделать. Он знал, что ритуал проводят по просьбе его матери и невесты, поэтому покорно опустился на колени перед ведьмой, которая начертила мокрыми пальцами крест у него на лбу. Затем старуха повторила ту же процедуру с Беатриче.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа, пусть избегнет эта пара злых языков, злых дел и злых людей.

Когда все было кончено, мама вложила десять тысяч лир в руки ведьмы и добавила корзину свежайшей дорады, которую папа выловил утром.

— Вот увидишь, Тере, это будет благословенный брак, — пообещала ведьма.

Беатриче превратилась в красивую женщину — прекрасные глаза и волосы, изящная линия подбородка, гармоничные очертания бедер и груди. Они с моим братом любили друг друга, и их любовь длилась уже много лет. Свадьбу назначили на 5 июля, следуя страстному желанию моей матери, потому что это была седьмая годовщина смерти Винченцо. Джузеппе смиренно согласился, и Беатриче тоже, движимая искренним состраданием к судьбе будущей свекрови, потерявшей сына почти ребенком. Поэтому Беатриче всегда старалась советоваться с ней во всем, даже в подготовке к свадьбе. Она взяла с собой мою маму выбирать подвенечное платье и свадебные подарки. Беатриче понравилась маленькая хрустальная ваза с серебряными украшениями, но мама предпочла рамку:

— Так все гости смогут вставить туда свадебное фото.

С ней согласились, несмотря на злобные взгляды сватьи, которая плохо скрывала разочарование: мать жениха вдруг обрела такой вес, а на нее никто не обращал внимания.

Меня выбрали подружкой невесты, а когда я попыталась протестовать, мама велела мне не портить праздник.

— Ах, Мария, — бросила она, — не веди себя как обычно! Порадуй брата.

Я знала, что на самом деле этого хочет она, но больше не смела противиться. В последние годы наши отношения с мамой были странными и очень хрупкими. Я помню, как в первую годовщину смерти Винченцо, когда мы пошли на кладбище, мама разразилась безутешными рыданиями. Я обняла ее и почувствовала, как сильно она похудела за последние месяцы.

— Прости, — прошептала она сквозь слезы.

— За что, мама?

— Я потеряла сына и перестала быть тебе матерью. Прости, Мария. Ты сможешь меня простить?

Я взяла ее за руки, затем снова крепко обняла. Давно я не чувствовала себя такой счастливой. Мы прошли остаток пути, наслаждаясь пробуждением мира, срывая цветы на нежных стебельках, чтобы потом вставить их в мои спутанные кудри, смотрели друг на друга и улыбались, не говоря ни слова. Маме все еще не удалось отодвинуть на второй план свою боль, но она сделала первый шаг. Со временем мне пришлось смириться, что она по-своему будет реагировать на страдания, сплетая реальность с фантазиями. Она слушала меня и смотрела на меня, но мысленно была прочно привязана к тайному миру, населенному душами бабушки, тети Корнелии и Винченцо, с каждой из которых она вела нежные и странные разговоры. То, что она беседовала с кем-то из них, было понятно по выражению ее лица: таким же оно становилось, когда ей приходилось производить в уме сложные расчеты.

Папа тоже справлялся с болью по-своему. Он стал молчаливым, сторонился людей, и никто в нашем районе больше не смел называть его Тони Кёртисом. Отец выглядел неряшливо, отталкивающе. Хотя возраст сгладил жесткие черты лица, сделав его более округлым, папа старательно отращивал густую бороду, как у альпиниста, которую сам стриг, когда надоедало заляпывать ее супом. Одевался папа небрежно, в узкие брюки и выцветшие рубашки. Былые увлечения его больше не интересовали. Он смотрел на всех искоса, с мрачным выражением на лице. И по-прежнему, как и всю свою жизнь, был ужасно вспыльчивым: любая мелочь могла спровоцировать его страшный гнев.

Что касается меня, то прошедшие годы превратили меня в женщину. Девочка, всегда казавшаяся мне кем-то маленьким и незначительным, уступила место молодой женщине с мавританской внешностью, томной и текучей. Я не унаследовала пышных форм матери: у меня были длинные стройные ноги и более тонкая фигура. И огромные глаза.

Наш район определенно превратился для меня в незнакомую территорию. Я считала себя чужой, и это чувство, с одной стороны, успокаивало, а с другой — порождало некую неполноценность. Время от времени я встречала на улице Магдалину, Роккино, который стал толстым и неуклюжим, Полубабу или Паскуале, до сих пор поджарого и крепкого, как гвоздь. Но ни разу не видела Микеле. Хоть мы и выросли вместе, я больше не чувствовала связи ни с одним из них. Семь лет я вела жизнь, далекую от прежних друзей. Монахини, затем естественно-научный лицей Энрико Ферми. Наконец, лето с матерью в деревне, в доме бабушки Ассунты, куда нас отправил папа.

— Сельский воздух пойдет вам на пользу, — сказал он.

Потом опять учеба, и так до следующего лета. Словно марионетка, я следовала за судьбой, которая в каком-то смысле больше мне не принадлежала.

2

Утро 5 июля выдалось жарким; белое небо закрывала пепельная пелена удушающей влажности. Я, мама и папа присоединились к невесте в доме ее родителей. Я давно не видела отца таким ухоженным и красивым. Он надел новый, с иголочки, синий двубортный пиджак. Мы втроем ходили его покупать в ателье рядом с театром Петруццелли.

— Пойдем прогуляемся, — предложил отец нам с мамой, когда выбрал костюм и с неохотой согласился платить за него в рассрочку четыре месяца.

И мы отправились на проспект Кавур побродить по магазинами. Папа встретил пару друзей, с которыми не виделся долгое время, похвастался им моими оценками и добротой Джузеппе, хорошего парнишки, который всем нравится. Отец был милым и веселым. Много жестикулировал, часто улыбался и поглаживал бороду. Он показал мне площадь Умберто и университет, который облюбовал для меня, виа Спарано и проспект Витторио Эмануэле, как будто считал, что я не знаю ни одного из этих мест. Но у меня и в самом деле возникало ощущение, что я вижу Бари в новом свете, папиными глазами. Меня привлекали имена, которые он называл, шум дорожного движения, голоса, смех, улыбки, скачущие по лицам прохожих. Неужели эта часть города так отличалась от нашего района? И достаточно сделать несколько шагов, чтобы почувствовать себя другим человеком? Я поняла, что ходила по этим улицам тысячу раз, даже не остановившись, чтобы по-настоящему рассмотреть их. Наконец мы пришли к морю. Вдали медленно полз круизный корабль; рыбы щипали остатки хлеба, брошенного в воду каким-то стариком; на поверхности блестело сияющее покрывало, словно кто-то просыпал там множество бриллиантовых крошек. Я впервые за долгое время наконец-то ощутила покой. Папа подобрал камешек с линии прибоя и швырнул его в море.

— Вот так, Мари: если бросаешь камень в море, ты его теряешь, но смотри, как они прекрасны вместе, на морском дне; смотри, как они блестят. Мы тоже такие, Мари, как камни в море. Мы блестим, только если мы рядом с другими.

Когда мы повернули к району Сан-Никола и уже переходили улицу, папа взял меня за руку, словно хотел уберечь от проезжающих машин. Сердце у меня забилось быстрее, и хотя мне было уже девятнадцать, я почувствовала себя потерявшейся девочкой, как много лет назад; той самой девочкой, которая иногда приходила ко мне во сне, — с торчащими, как ручки сахарницы, ушами, большими глазами и дурацкой стрижкой.

Я наблюдала за отцом в тот день, когда мой брат женился. Папа сбрил бороду и с гладким лицом снова превратился в красавчика Тони Кёртиса. Моя мама по-прежнему была рядом с ним, и волосы у нее все еще оставались густыми, как у актрис из сериала «Дерзкие и красивые», за чьими страстными любовными историями она раньше с таким волнением следила. Ради возможности прилично одевать меня и папу она довольствовалась тем, что находила в секонд-хенде, на рынке, в лавочках, торгующих «американскими товарами», разными подержанными вещами, попадавшими в порт в больших контейнерах. Оттуда бандиты перепродавали их на местные рынки. Женщины часами копались в груде ярких тряпок, поднимали что-то к свету, затем бросали обратно; ткани были очень грубыми, обработанными неизвестно какими красителями; синтетика царапала кожу. Каждая из женщин глубоко запускала руки в кучу тряпья, опасаясь, что соседка вытащит что-нибудь получше. Именно в этом хаосе рук и голосов мама отыскала нарядное розовое платье с кружевами на груди и по подолу.

— Что скажешь, Мари? Вырез не слишком большой?

От радости мне захотелось обнять маму. Она даже не заметила, как только что сняла траур. Потом было мое платье подружки невесты. Тетушки передавали его из рук в руки, глаза у них горели страстным желанием. Никакого розового, серебристого, красного. Кремовое целомудрие, на фоне которого моя темная кожа выделялась, как шоколад на фоне молока. Две полосы ажурного кружева скользили по плечам, а пояс украшала белая роза из ткани.

— Вот моя маленькая девочка, — сказала растроганная мама, огладывая мою фигуру в зеркале.

Я тоже посмотрела на себя, сперва на правый бок, потом на левый, на широкий вырез, воланы ниже колен, и еще раз вспомнила маленькую Марию, черную кляксу в рое женщин, гудящем вокруг.

Мы шли к дому Беатриче с высоко поднятыми головами, с предвкушением на лицах; встречные на улице здоровались с нами, указывали на нас, улыбались нам. А когда мы пришли, то поразились шуму: кричали женщины из нашего района, пришедшие посмотреть на невесту; кричали родственники и сама Беатриче, терявшая то чулок, то сережку.

— Анто, ты помнишь, когда мы поженились?

— Эх, Тере, сколько лет прошло?

Затем, словно смутившись, отец принялся распрямлять складку на брюках, вытащил расческу из внутреннего кармана пиджака и пригладил челку.

— Ты такой красивый, Анто.

— Ты тоже, Тере.

И в этот момент необычный свет, горевший в глазах родителей, показался мне чудом.

3

В церкви Сан-Марко деи Венециани нас ждал дон Вито. Очень простой и довольно бедный интерьер, скудно украшенный алтарь, два букета ромашек и больше ничего. Со стороны ризницы, однако, бросались в глаза великолепные изображения святого Антония, святого Марка и Мадонны дель Поццо.

Все родственники и друзья жениха стояли справа, родственники и друзья невесты — слева. Довольно грузный фотограф непрерывно снимал, меняя угол, облокачивался на алтарь, за что дон Вито прожигал его взглядом, пытаясь упрекнуть в пренебрежении к святости этого места. Дон Вито был старомодным приходским священником. Именно он крестил Беатриче, а теперь выдавал ее замуж.

Невеста была великолепна, в ореоле ослепительной белизны, окутанная фатой с длинным шлейфом. Смелый вырез платья вызывал изумление у гостей постарше, однако невеста не выглядела вульгарно. Ткань оживала на ее молочно-белой коже и подчеркивала все остальное: золотистый сноп волос, алые губы, зеленые глаза.

Все были прекрасны — соседки, родственники, ребята из нашего района, друзья Джузеппе. Он тоже был красив, как кинозвезда: бархатистая кожа, миндалевидные глаза, гладко зачесанные волосы, разделенные длинным косым пробором. В середине церемонии, когда дон Вито углубился в сложную проповедь, заставившую самых пожилых гостей хмуриться и поднимать брови, ко мне подошел Алессандро.

— Чудесно выглядишь, — шепнул он.

— Что ты здесь делаешь?

— Хоть меня и не пригласили на свадьбу, я все равно хотел увидеть твоего брата, и тебя тоже.

Я обернулась к нему с улыбкой. Ярко-голубые глаза, очень высокий лоб. Безупречный цвет лица. Тевтонский облик, поразивший меня еще при первой нашей встрече.

Алессандро Зарра пришел в наш класс на третьем году обучения в лицее. Я не сразу почувствовала к нему симпатию, возможно потому, что он вел себя как избалованный ребенок, и это многих раздражало. Он два года проучился в классическом лицее, прежде чем решил, что это учебное заведение ему не подходит, и перешел в естественно-научный лицей. Очень яркие глаза и высокомерие человека, который считает себя лучше других. Возможно, его раздражал мой ум, или же это был такой способ преодолеть смущение, но Алессандро постоянно дразнил меня и подначивал, и темой для шуток всегда служило мужское превосходство во всем. Именно поэтому я сперва избегала его компании.

Но на вечеринке, устроенной одним из наших одноклассников, поведение Алессандро изменилось. Конечно же, я по-прежнему считала себя другой, не такой, как мои одноклассники: все они были из мира, сильно отличающегося от моего. Чтобы не прослыть неудачницей, я предпочитала держаться особняком, избегая слишком сильных привязанностей. Сверстники смотрели на меня с подозрением. Все, кроме Алессандро: моя непохожесть на других привлекла его.

Это была одна из тех немногих школьных вечеринок, на которую я все-таки пошла, чтобы порадовать маму. Все происходило в очень богатом районе виа де-Маринис, известном всем как район вилл.

Именинницей была толстая и неуклюжая дочь заведующего хирургическим отделением больницы Венере ди Карбонара. Я думаю, она пригласила меня лишь из жалости, иначе я осталась бы единственной, кого не позвали. Я же пошла исключительно из любопытства, чтобы посмотреть на виллу изнутри.

Именно тогда Алессандро пригласил меня на танец. Не могу сказать, почему я приняла приглашение. Возможно, потому, что его нордическая внешность волновала меня, очаровывала, или в тот период моей жизни тело вынуждало разум к поступкам, на которые в других ситуациях я бы никогда, не решилась. Мы были в большой гостиной, обставленной нарядной мебелью из каштана с обивкой в цветочек в колониальном стиле, который в целом мне очень нравился. Два больших ковра покрывали серый мраморный пол, на самой длинной стене красовался гобелен, изображающий сцены охоты.

Мы медленно двигались под саундтрек из фильма «Бум». Свет был тусклым, ноги неловкими, тела одеревенели от чувственности, обжигающей кожу.

— Я должен тебе кое-что сказать, — прошептал Алессандро мне на ухо.

Его светлая кожа была такой теплой, и я чувствовала пьянящий аромат лаванды от его белой рубашки и мускусный запах лосьона после бритья. Необычайно мягкий тембр его голоса обездвижил меня. Теплая дрожь пробежала по коже, как тысячи крошечных разрядов тока.

— Что?

— На самом деле я уже давно хочу поговорить с тобой, — добавил он. Его голос становился все теплее и теплее.

— Тогда говори! — резко сказала я, но ощутила необычное волнение, почти слабость, поэтому остановилась, хотя в большом зале еще не затихла романтическая мелодия.

Алессандро слишком долго медлил. Он еще не знал, какая я, не знал, что я не люблю чувствовать себя на привязи: неуверенность меня ослабляет.

— Мне пора идти, — сообщила я, почти раздраженная его внезапной мягкостью. Под показным безразличием я скрывала — прежде всего от самой себя, — что один вид Алессандро мешает мне справиться с чувствами.

— Уходишь? Сейчас? Еще же рано.

Не для меня. Я должна успеть на автобус, чтобы добраться домой.

— Я тебя провожу.

— Вовсе не обязательно, — быстро возразила я, но часть меня хотела, чтобы он это сделал.

Мы молча шли по улице де-Маринис. В этом районе располагалась школа Пресвятого Сердца. Я искала ее глазами со смесью ностальгии и отвращения. Мне казалось, что эта часть моей жизни закончилась, будто ее прожил кто-то другой.

— Вниз по улице находится школа, куда я ходила в средних классах, — сказала я, ежась в свитере, потому что уже стемнело и похолодало.

И тогда я прочитала в глазах Алессандро нечто новое. Он схватил меня за руку и толкнул к стене. Я попыталась вывернуться, движимая отвращением, но это было не единственное чувство, которое я тогда испытала. В желудке что-то завибрировало, сильный жар прокатился от бедер к животу.

— Я хотел сказать тебе с первого раза, как увидел… — выдохнул он мне в лицо.

Что он хотел мне сказать? Его дыхание на моих губах — вот и весь ответ. Именно тогда Алессандро поцеловал меня. Я ни с кем не целовалась с тех пор, как Микеле прикоснулся ко мне губами на берегу моря.

— Ты просто наглая маленькая девчонка, — прошептал он мне, не прекращая пробовать на вкус мои губы. — Думаешь, что отличаешься от меня, но ты еще буржуазнее, чем все мы.

И чем сильнее он пытался прижаться ко мне, тем сильнее разгоралось его желание. Мне в живот упиралось что-то твердое, прячущееся у него в штанах. Это было противно и волнующе. Я чувствовала стыд и желание одновременно. Ноги внезапно стали ватными, в нижней части живота вспыхнул пожар; огонь пылал на шее, на губах; желание сказать «нет», а потом «да». Оставь меня, держи меня.

Так началась история с Алессандро. Он был сыном полковника, человека, по его словам, честного и скучного. Бунтарь и нонконформист, Алессандро ненавидел иерархию, ненавидел правых, ненавидел подчиняться уставу.

Я была очарована его умом, легкостью, с которой он рассуждал о разных эпизодах истории двадцатого века, его широкими взглядами на мир, настолько отличными от моих. Он был убежденным коммунистом, всегда в первых рядах на студенческих демонстрациях, уверенно выступал на заседаниях школьного совета, размахивал флагом Че Гевары, вещал, что правильно, а что нет. Я шла за ним без какой-либо политической убежденности. Мы обсуждали уроки философии профессора Солдани. После занятий иногда гуляли среди деревьев в парке Второго июня. Алессандро целовал меня, когда я позволяла ему, касался моей груди поверх блузки, но когда пробовал двинуться дальше, я сопротивлялась и решительно останавливала его.

Теперь я знаю, что мне нравилось в нем: он воплощал собой жизнь, максимально далекую от моего района.

4

После церемонии настал черед сложного ритуала с поцелуями, объятиями и осыпанием молодых засахаренным миндалем и рисом. Десятки фотовспышек многократно увековечили эти моменты. Молодожены сели в сверкающий белый «мерседес», гости погрузились в свои автомобили и поехали к банкетному залу.

— Пока! — торопливо попрощалась я с Алессандро, прежде чем сесть в прекрасный автомобиль, который Джузеппе арендовал для нас по торжественному случаю.

Алессандро тоже попрощался, немного разочарованный.

— Кто это там? — спросил папа.

— Никто, друг из лицея.

— Ну, он симпатичный, — сказала мама, которой, конечно, не хватало разговоров о любви со своей дочерью; она ждала их, учитывая мой возраст.

Я только пожала плечами, пока папа смотрел на меня в зеркало заднего вида. Мы одними из первых вошли в зал; следом появились тетя Кармела, бабушка Ассунта и несколько дальних родственников, которых я впервые увидела на похоронах бабушки и Винченцо. Я никого не знала из семьи невесты. В итоге гости с каждой стороны просто исполняли положенный ритуал, словно два отряда, тщательно присматривающиеся друг к другу.

Подали канапе вместе с ледяным игристым вином в высоких бокалах. Я свалилась на стул. Было непривычно ходить на каблуках, щиколотки у меня опухли и болели. Оркестранты занимали свои места на сцене. Певец устанавливал микрофон и распевался. Пожилые гости, уставшие от жары, царящей в саду с пышной экзотической растительностью, усаживались за столики внутри. Они обмахивались салфетками: застегнутые на все пуговицы пиджаки, тщательно завязанные галстуки, которые никто не привык носить.

Мама все еще была на ногах и беседовала с тетей Беатриче, приехавшей из Монополи.

— Моя дочь учится в естественно-научном лицее, — говорила мама. — В следующем году хочет поступать в университет.

У ее собеседницы, красивой белокурой женщины с пышными формами, были такие большие глаза, что они казались вытаращенными от напряжения; над ними трепетали арки длинных ресниц, с виду — а может, и не только с виду — накладных.

Наконец приехали молодожены, и оркестр встретил их свадебным маршем. Гости разразились бурными аплодисментами, когда молодые, сияя, разрéзали атласную ленту и вошли в зал. Я была счастлива за них, но быстро заскучала. На банкете присутствовали и другие молодые люди, друзья моего брата, однако я никого из них не знала. Они заняли столы в глубине зала и болтали о своих делах. Мама была слишком занята, пытаясь подружиться с семьей Беатриче. Было жарко, тафта платья царапала кожу. Меня понемногу охватывало нетерпение. Джузеппе и Беатриче танцевали под «Unchained Melody»[17] в центре зала. Все смотрели на них. Время от времени певец кричал: «Аплодисменты!» Подходящее время, чтобы улизнуть. Я представила лицо Алессандро при виде всей этой показухи: «Вы просто посредственности. Чернь». И эта мысль заставила меня улыбнуться.

Ужасная жара обволакивала красивые белые стулья в стиле модерн, стоявшие в саду; зеленые камелии, ряды самшитов и рододендронов в кадках, расставленных по краям прохода, ведущего к банкетному залу. Треск цикад смешался с мелодиями оркестра. Я закрыла глаза, ожидая, пока дыхание, прерывающееся от жары, не восстановится, чтобы можно было сделать глубокий вдох, глотнуть чистого кислорода. Именно тогда я и услышала этот голос — пронзительный резкий голос зрелой женщины, который пожаловался:

— Говорила же тебе, что мы опоздали!

Я открыла глаза и сразу увидела ее. Она неловко ковыляла на очень высоких каблуках, глубоко вонзающихся в гравий. Я не сразу ее узнала. Меня обманули круглое лицо, пышная фигура и огромная грудь, которую подчеркивало глубокое декольте ярко-красного платья. Кто-то счел бы его вульгарным, но мне оно показалось сногсшибательным. И тут я поняла, кто это, — по длинным черным волосам, спускающимся на спину мягкими локонами.

— Магдалина… — выдохнула я.

Почему-то я невольно вскочила. Мне хотелось встретиться с ней, может, показать, как я изменилась: я теперь тоже была женщиной, а не ничтожной мелкой Малакарне. Она наклонилась, чтобы поправить туфлю на тонюсеньком каблуке, и только тогда я заметила ее спутника. Все мое внимание сосредоточилось на Магдалине, и тот, кто шел с ней рядом, показался мне сперва просто незнакомцем в сером костюме и светлой рубашке, но когда они оба остановились, я присмотрелась внимательнее и замерла, растеряв все слова и мысли. У спутника Магдалины были вытянутый заостренный овал лица, смолянисто-черные волосы и большой рот с жесткой и суровой складкой. Только глаза остались прежними, ярко-зелеными; очень длинные ресницы, густые брови. Мы узнали друг друга за один удар сердца.

— Микеле… — прошептала я.

— Мария.

И, словно в какой-то жестокой игре, прошлое вернулось ко мне. Запах моря, крики чаек. Его рука сжимает мою рядом с мертвым телом Винченцо. Я помнила, в каком месяце какого года мы встретились впервые; помнила, как учитель высмеивал его перед всеми. Жирдяй, жиртрест… Микеле так изменился. Стал красивым: широкие плечи, скульптурно вылепленные ноги, выпуклая челюсть. Каждый килограмм детского веса превратился в мускулы и силу. Но я вспомнила гораздо больше. Как будто, увидев его, я увидела и себя, проложив мост между настоящим и прошлым. Короткая яркая жизнь пролетела передо мной в мгновение ока. Я вспомнила слезы, свои и мамины; бабушку Антониетту, которая заставила меня прикоснуться к твердому комку под мягким маслом ее груди, измученное лицо папы: «Ты больше не должна видеться с ним. Никогда». Бесповоротное решение, невыносимая уверенность. И вот теперь он тут, в нескольких метрах от меня.

— Микеле… — прошептала я снова.

— Вы только гляньте, кто здесь! Маленькая Малакарне!

Ненавистный голос Магдалины вернул меня к реальности, заставил подскочить, будто ночью, когда внезапно просыпаешься оттого, что тебе снится падение. Пронзительная нота, разрушившая тихую гармонию.

Словно камни в море

1

С Микеле было нелегко разговаривать. Легкость, с которой я рассказывала о себе, когда мы были детьми, исчезла.

— Хорошо выглядишь, — сказал он тихо, но явно смущенно, в то время как Магдалина расточала мне поцелуи и объятия, не беспокоясь о пятнах яркой помады, остающихся у меня на щеках.

— Где ты был? Я давно тебя не видела в нашем районе.

— Ты тоже пропала.

Я пригладила волосы, заправила прядь за ухо. Конечно, я не могла сказать ему, что последние несколько лет жила как отшельница, каждый раз меняя путь, когда мне грозила встреча с прошлым.

— Много занималась. Я на последнем курсе естественно-научного лицея.

— Ах, учеба! — махнула рукой Магдалина. — У тебя мозги не хуже, чем у моего брата, но для чего они тебе? Работу все равно не найдешь. Тебе придется уехать, найти другой путь, чтобы не умереть с голоду. Я бросила школу много лет назад и стала парикмахершей. Хожу по домам, хорошо зарабатываю и собираюсь купить машину.

Вот, подумала я. Магдалина в своем репертуаре. Может испортить жизнь одной шуткой, обидеть единственным взглядом, неуместным замечанием.

— Посмотрим. Пока что я готовлюсь к экзамену на аттестат зрелости, — отрезала я.

И заметила, что Микеле смотрит на меня.

— Ты так внезапно исчезла, — сказал он осторожно, словно боялся, что я могу развоплотиться прямо у него перед носом. Я не ответила. Возможно, на самом деле он и не ждал ответа.

— Микеле служил в армии в Риме, знаешь? — заявила Магдалина, словно специально прерывая наш обмен взглядами. — Однажды я ездила к нему в гости, и он показал мне город. Такой красивый — самый красивый в мире, вот правда.

Внезапно я вспомнила, как много лет назад мой друг детства сказал перед всеми, что ему нравится Магдалина. И вот они тут, сейчас, у меня перед глазами, пришли на свадьбу к моему брату, вместе гуляли по Риму. Я попыталась представить Микеле в той же форме, которую видела на Джузеппе в день похорон. Теперь Микеле и Магдалина встречаются. И хотя у меня уже был Алессандро, непонятно по какой причине я вдруг поняла, что это совсем другое дело.

— Мне пора возвращаться, — сказала я смущенно и торопливо.

— Ах да, мы все идем внутрь. Мы ужасно опоздали. Микеле подобрал меня только полчаса назад.

Я хотела спросить, работает ли он теперь с отцом или с пресловутым Танком, чье существование когда-то так упорно скрывал. Но не стала. Однако не смогла приказать сердцу биться спокойнее. Мы вошли в зал, сопровождаемые высоким дребезжащим голосом певца. Кто-то танцевал, другие стояли и болтали. На лицах некоторых гостей я заметила гримасу разочарования, потому что официанты сначала обслуживали другие столы, а к ним еда попадала уже холодной; они злились, что их считают людьми второго сорта, не ровней другим и все такое прочее.

Все это раздражало. «Бедняжки, — подумала я, — они борются ни за что». Однако эта мысль меня не успокоила.

Я плюхнулась на стул. За нашим столом никого больше не было. Мама с папой танцевали и казались очень красивыми. Бабушка Ассунта и тетя Кармела болтали с родственниками, которых давно не видели. Молодожены исчезли, чтобы сфотографироваться в саду. Я подняла тарелку, которой мама прикрыла ризотто с морепродуктами. Снова накрыла — аппетита не было. Меня сжимали змеиные кольца давно знакомого чувства. Оно частенько меня сопровождало, заключая в ловушку приятных мучений. Я была лучше других, могла осознать их убожество, стать их судьей, потому что отличалась от них, а следовательно — была одинока. Я стояла в стороне и наблюдала, размышляла, анализировала, как поступали мы с Алессандро, когда с жаром спорили о мыслителях, которые на протяжении истории человечества меняли судьбы мира. Я думала о том, что никто из находящихся сейчас здесь, в этом зале, не свободен по-настоящему. Я не была свободна видеться с Микеле. Не была свободной даже в эту самую секунду, потому что не сказала ему правду.

— Хочешь прогуляться?

Именно голос Микеле отвлек меня от этих мыслей. Я вскочила со стула, и он улыбнулся:

— Ты не особенно изменилась. Всегда была немного странной.

Это заявление разозлило меня, но я все равно решила принять приглашение. Правда заключалась в том, что я умирала от желания хоть немного побыть рядом с другом.

— Ты уверен, что Магдалина не будет против?

— Она мне не хозяйка, Мария. К тому же сейчас слишком увлечена разговорами о модных стрижках.

Мы шли медленно, и солнце обжигало мне кожу, делая мысли все более путаными.

— Так странно, знаешь… Я имею в виду тебя и Магдалину. Видеть вас вместе. Хочу сказать, — добавила я, внезапно испугавшись собственных слов, — что в детстве вы с ней были очень разными.

Он остановился, внимательно посмотрел на меня и сунул руки в карманы брюк.

— Мы ничего заранее не решали. Конечно, Магдалина иногда может быть невыносимой, я понимаю. И хорошо помню, как она обходилась с тобой в детстве, но у нее есть свои достоинства. Она умная девушка.

Я покачала головой.

— Чтó я сказал не так?

— Идем, умник. Еще скажи, что у таких, как она, есть и другие достоинства, которые интересуют мужчину.

Микеле громко, от души расхохотался:

— Если бы я тебя плохо знал, то мог бы подумать, что ты ревнуешь. Тебя злит, что мы с ней вместе?

Сами того не желая, мы оба словно отмотали время вспять, обратно к тем дням, когда были настолько близки, что могли рассказать друг другу все на свете.

— Может быть, и так, я не знаю. Просто странно.

Мы дошли до небольшого пруда, на поверхности которого плавало множество прекрасных водяных лилий. За стеной банкетного зала виднелось море. Небо и вода сливались на линии горизонта. Микеле остановился, устремив взгляд на синюю полоску, казавшуюся отсюда такой далекой.

— Помнишь, я говорил тебе, что, когда вырасту, возьму лодку и поплыву на другую сторону?

— Конечно. Прекрасно помню.

— Твой отец все еще выходит в море? Как называется его лодка?

— «До свидания, Чарли», — сказала я с комком в горле.

— Меня тут год не было, знаешь. Рим прекрасен, но я словно никогда и не уезжал отсюда. По крайней мере, не в том смысле, в каком мне хотелось бы.

Мне было знакомо чувство, о котором он говорил. Своего рода апатия.

— Я никогда не уезжал отсюда надолго, но будто никогда не был и частью этого места.

Внезапно он перевел взгляд на меня. Выражение лица Микеле невозможно было разгадать, но его взгляда хватило, чтобы по спине у меня побежали десятки знобящих мурашек. Я почувствовала, как глаза наполнились слезами, и одна слезинка скатилась по щеке.

— Ты прекрасна, — пробормотал он, прежде чем наклониться и поцеловать меня.

Я испугалась и отстранилась от его теплых губ.

— Извини, — сказал он.

— Ничего страшного, — пробормотала я и сжала пальцами тафту платья, сочиняя правдоподобный повод немедленно вернуться в зал. — Я должна идти. Увидимся потом.

Я быстро попрощалась с ним. Губы у меня горели, щеки раскраснелись, в мыслях царили легкость и невероятная растерянность. Я была счастлива и одновременно печальна. Реальность казалась мне чем-то великолепным и полным подводных камней. Я была плодом обманной весны, лживого времени года.

2

Я оставила старого друга стоять у пруда и вернулась в зал, напуганная чувствами, которые вызвал у меня Микеле. Мы не виделись семь лет. Неужели моя мама ничего не знала о нем и Магдалине? В нашем маленьком районе события в семье Бескровных вызывали интерес у всех. У нас дома, однако, о них не говорили. Это имя было под запретом, и я никогда не спрашивала о нем.

Я заняла свое место за столом, не в силах больше обращать внимание на других и на происходящее вокруг — на музыку, голоса гостей, танцующие пары. В голове гудели сотни пчел, мешая ясно мыслить. Я встретила пытливый взгляд больших глаз Магдалины, которая, вероятно, задавалась вопросом, где я шлялась с ее парнем. Вскоре вернулся и Микеле. Он сел за свой стол, взял бокал вина и выпил его залпом. Я заметила, что Магдалина начала торопливо задавать ему вопросы. Она была очень бледна и больше не улыбалась с прежним лукавством. Микеле покачал головой, налил себе еще вина, выпил, потом снова покачал головой, пока Магдалина продолжала забрасывать его вопросами. Он выглядел потерянным и смущенным, втянул голову в плечи с отсутствующим взглядом.

— Где ты была? — спросила мать, пытаясь усмирить мятежные кудри, выбивающиеся из прически.

Я почувствовала, что лицо у меня пошло красными пятнами от нервозности и смущения.

— Виделась с Микеле. Моим другом.

— Ах, Микеле Бескровный… — Деланое спокойствие, с которым мама произнесла это имя, выдало, что новость не оставила ее равнодушной. — Должно быть, его пригласил твой брат. Он сказал, что придут его друзья. Всего дюжина. Микеле, наверное, с ними. Но с каких это пор Джузеппе с ним дружит?

— Микеле не его друг, мама. Он здесь с Магдалиной. Она привела его с собой.

И тогда я подумала, что, возможно, Магдалина сделала это специально. Может, после стольких лет ей все еще нравилось ставить меня в затруднительное положение.

— Кто? Внучка ведьмы? — спросила мама почти недоверчиво. — Он так похорошел, мог бы выбрать кого-нибудь получше.

— Мама, Магдалина прекрасна.

— Ну, я бы сказала, что скорее вульгарна.

Я перевела взгляд на их стол. Микеле стоял, Магдалина тянула его вниз обеими руками, но он сопротивлялся. Складывалось впечатление, что он готов утащить за собой и ее, и скатерть, и стол, и все, что на нем стоит. Микеле решительно вырвался. Она смущенно огляделась, слегка улыбнулась, скривив губы, достала из сумочки помаду и несколько раз провела ею по губам.

По горячей просьбе молодоженов оркестр снова заиграл «Unchained Melody». Пары заторопились на танцпол, свет померк, воцарилась более романтичная и интимная атмосфера. Джузеппе с Беатриче уже кружились в центре зала. На какое-то время я потеряла Микеле из виду, но потом услышала его голос:

— Хочешь потанцевать?

Он говорил с бесконечной нежностью. Когда ребенок, которого я знала, которому доверяла, с которым делила свои горести, превратился в мужчину? В этого мужчину.

Мама внимательно следила за мной и, вероятно, понимала, что со мной происходит сейчас и что будет дальше. Однако молчала. На мгновение я задалась вопросом, как сложилась бы моя жизнь, если бы на каждом из перекрестков я выбирала другой путь, не тот, которым шла сейчас. Очутилась бы я здесь, в этом самом месте? Испытала бы такой вихрь новых, жгучих, сладких и горьких ощущений, от которых у меня пересохло во рту?

Сама не осознавая этого, я протянула руку Микеле, и мы присоединились к другим танцующим парам. Пока певец с безнадежным отчаянием пытался взять самые высокие ноты, мы вспоминали детство. Ты помнишь? Я помню. Ты был там? Я была. А после? Что с тобой случилось? Изредка воспоминания перемежались фантазиями. Нам обоим нравилось, что этот волшебный миг не спешит заканчиваться. Переплетение давно забытых и знакомых ощущений, снова вынырнувших на поверхность. У меня появилось странное и восхитительное чувство, будто я катящийся с горы камешек и наша встреча была неизбежна, что все эти годы прошли с единственной целью — привести нас к этому мгновению. Я взволнованно разглядывала его глубокие глаза, линию бровей, оливковую кожу, крупные губы. И когда закрывала глаза, вспоминала прежнего Микеле, и два образа накладывались друг на друга. Теплый хриплый голос тоже двоился, к нему добавлялись высокие ноты, как у голоса мальчика из моих воспоминаний. Потом мы замолчали. Хрупкое томительное молчание, полное ожидания.

— Почему ты исчезла? — спросил он, когда понял, что песня подходит к концу.

Наши лица сблизились, и губы у меня задрожали, когда от несказанных слов сжалось сердце. «Никогда». Так бесповоротно. Так мучительно. Резкий приказ отца. Музыка звучала далекими шагами. Осторожный ритм барабанов под ногами, заставляющий наши тела двигаться. Наши бедра соприкасались и отдалялись друг от друга, создавая новое и удивительное единство.