— Ну и чудная же ты девочка.

Папа тоже сжал ей руку, но с такой силой, что она едва не вскрикнула от боли.

— Ну, спокойной ночи, Молли, — сказал он. — Я не говорил маме, что позволил тебе вчера не спать допоздна, пока сам не пришел тебя укладывать, но у нас не должно быть секретов от нее, сама понимаешь.

Понять было нетрудно. В том, какой смысл несло это пожатие, ни малейших сомнений не оставалось. Было ясно, что этот секрет от мамы останется секретом навсегда, и с того вечера тревога Молли переросла в настоящий панический страх.

Теперь она всеми силами старалась избегать отца, и это стало настолько очевидным, что мать сказала ей:

— Не понимаю, что с тобой творится, Молли. Вы что, поссорились с папой или что? В последнее время ты с ним почти не разговариваешь. Что случилось? Скажи мне — может, я знаю, как поправить дело.

Молли попыталась рассказать, но из этого ничего не вышло: мать сразу же пришла в ярость.

— Как ты смеешь говорить такое о своем отце! — вскричала она. — Он любит тебя и хочет, чтобы ты тоже его любила, вот и все. Ты очень испорченная девочка, иначе не говорила бы таких вещей. Еще хоть раз услышу что-нибудь подобное — расскажу отцу, что ты о нем болтаешь.

И, должно быть, правда рассказала, потому что папа устроил Молли нахлобучку за то, что выдумывает всякие глупости и расстраивает маму, и пригрозил дать ремня, если она вздумает повторять это впредь. Молли в своей невинности понятия не имела, какой смысл извлекли родители из ее слов об отце. Она знала, как появляются на свет телята и ягнята, это было ей с детства привычно, но о человеческих отношениях такого рода она ровным счетом ничего не знала; ее реакция на прикосновения отца была просто инстинктивной. Она и не думала ни в чем его обвинять, но он, услышав в ее словах обвинение, пришел в ярость, и этот случай не забылся. С того самого дня стоило Молли, по его понятию, в чем-то провиниться, он всякий раз бил ее — рукой или ремнем, и она жила в вечном страхе перед его гневом. Мама пыталась уладить дело, выступая в роли буфера между ними, но вскоре поняла, что Молли пора уходить из дома. Как только она подросла достаточно, чтобы ее могли нанять в услужение, Джейн Дэй обратилась к миссис Нортон, экономке сквайра, и та устроила Молли в поместье на должность прислуги за все.

Поначалу жизнь в поместье казалась Молли странной, да к тому же пришлось быстро выучиться не попадаться на язык язвительной миссис Нортон. Но здесь, по крайней мере, никто никого не бил, и вскоре Молли привыкла к порядкам в доме и зажила сравнительно счастливо. Половина ее жалованья шла отцу, так что на руках оставалось всего ничего, но, поскольку и тратиться ни на что не приходилось, ей хватало, и возможность уйти с фермы Вэлли в любом случае того стоила. С матерью они, кажется, даже сильнее сблизились с тех пор, как больше не жили под одной крышей, а с отцом у Молли установился своего рода вооруженный нейтралитет.

Сегодня у них вышел первый настоящий спор с тех пор, как Молли ушла из дома — почти пять лет назад, и то, что он вновь сумел внушить ей страх, ее потрясло. Они с матерью прошли по тропинке и начали собирать ежевику, а она все думала об отцовском ультиматуме.

«Не буду я больше там жить, — яростно сказала она себе. — Никогда больше не буду жить в его доме». Теперь Молли была взрослой и не такой наивной: она уже имела некоторое представление о том, чего хотел от нее отец. Поняла она и то, что мать, скорее всего, поверила ей тогда, но не могла ее защитить. Она сама боялась Эдвина, и, хотя Молли никогда не видела на мамином лице настоящих синяков, всего остального она тоже не видела под одеждой — кто знает, может, там такие же синяки, как были у нее самой.

Сегодня после стычки с отцом Молли вновь ощутила привычный страх, но вместе с ним и еще что-то — какое-то совершенно новое чувство. Это был гнев, и этот гнев заглушал страх. «Почему он со мной так обращается? — сердито думала она, срывая спелые ягоды ежевики и почти не замечая, как шипы колют пальцы. — По какому праву указывает, что мне можно, а чего нельзя, где мне работать, а где нет? Пусть он мой отец, но я не его собственность». Она повторила это несколько раз вполголоса: «Пусть он мой отец, но я не его собственность!»

Мать, услышав ее издали, переспросила:

— Что ты говоришь, Молли?

Внезапно ощутив прилив храбрости, Молли прокричала в ответ:

— Пусть он мой отец, но я не его собственность и ни на какой военный завод работать не пойду! Я поеду сестрой милосердия во Францию вместе с мисс Сарой.

Выкрикивая эти слова, Молли уже знала, что решение принято. Она поставила ведро на землю и подошла к матери, застывшей с удивленно открытым ртом.

— Прости, матушка. Я как раз сегодня хотела с тобой об этом поговорить, но все пошло как-то… не так. — Она взяла у матери корзинку и поставила на землю, а затем подняла взгляд. — Матушка, — мягко сказала она, — матушка, прости меня, но я поеду с мисс Сарой. Она спросила сегодня утром, хочу ли я ехать с ней во Францию, помогать нашим раненым солдатам. Я сказала, что подумаю, и подумала. В госпитале во Франции от меня будет больше пользы, чем на любом военном заводе. Вот я и сделаю кое-что для фронта, против этого даже папа не поспорит. Я не вернусь домой. Я поеду во Францию.

— Отец тебя не отпустит, — отрезала мать. — Не позволит он тебе ехать в такую даль, в твои-то годы.

— Он меня не удержит, — твердо сказала Молли. — Разве что запрет в сарае и выбросит ключ. — Она взяла руку матери и крепко сжала. — Я могу уехать потихоньку и ничего ему не говорить, — вполголоса добавила она. — Он и не узнает, если ты ему не скажешь… а ты не скажешь.

Джейн Дэй неотрывно смотрела на дочь, покусывая губы от волнения. Сегодня Молли была какая-то совсем другая — непривычно взрослая и решительная, и Джейн ощутила страх за нее. Слишком хорошо она знала, что бывает, если пойти против воли Эдвина, и вот теперь она увидела в глазах Молли то же упрямство, которое так часто видела в глазах мужа.

— Знать ничего не знаю о твоих дурацких затеях, Молли, — равнодушно сказала она, высвобождая руку и отворачиваясь. — Иди к сквайру и бери расчет, а через месяц вернешься домой. Раньше-то вряд ли получится.

Она взяла корзину и зашагала обратно к дому. С минуту Молли смотрела ей вслед, гадая, был ли это намек на то, что матушка в этот раз не станет рассказывать отцу о ее планах. Понимать ли это так, что у нее теперь есть целый месяц времени в запасе, или же мама и вправду ожидает, что к концу этого месяца она, Молли, вернется домой? Молли взяла ведро и зашагала следом за матерью. Мать вошла в дом, заварила еще чая и усадила Молли перебирать ежевику, словно бы того разговора и не было между ними. В этот день Молли ушла раньше обычного — еще до того, как отец явился домой к ужину.

2001

7

Рэйчел подъехала к дому своей бабушки, Роуз Карсон, перед самым обедом и короткой перебежкой под проливным дождем добралась до двери. Бабушка, такая же страстная поборница независимости, как и Рэйчел, жила на первом этаже в специальном доме для престарелых и инвалидов на окраине города. С прежней квартирой она рассталась, как только Рэйчел съехала от нее, и теперь с комфортом обосновалась в Котсуолд-Корт, где на ее независимость никто не посягал, но в случае необходимости всегда можно было обратиться к коменданту. Была у нее в квартире и крошечная кухонька, где при желании можно было готовить еду, но обед ежедневно подавали в полдень в общей столовой. Роуз Карсон это целиком устраивало.

У Рэйчел был свой ключ, и, чтобы не вынуждать бабушку лишний раз подходить к двери, она открыла сама и крикнула:

— Привет, бабушка, это я!

Бабушка сидела в гостиной, ее инвалидное кресло стояло у окна, из которого открывался вид на мокнущий под дождем сад. На коленях лежало вышивание, но в иголке, брошенной рядом на столе, не было нитки, и аккуратно сложенная местная газета осталась, по-видимому, непрочитанной. Бабушкино лицо озарилось улыбкой, когда Рэйчел шагнула в комнату и подошла к ней — с объятиями и шоколадными конфетами, купленными накануне в магазинчике в Чарлтон Амброуз.

— Привет, дорогая! Какая прелесть — «Черная магия», мои любимые! — Апатия, в которой бабушка, кажется, пребывала до сих пор, мигом слетела, и она развернулась на вращающемся кресле спиной к окну. — Ну и погодка сегодня! Обед будет готов примерно через полчаса. Может, нальешь нам обеим чего-нибудь выпить?

— Да, сейчас. Ох и холодина у тебя тут, бабушка! — посетовала Рэйчел. — Ты бы не выключала камин.

Рэйчел подошла к камину и нажала на кнопку. Газ с тихим сипением загорелся, и в комнате сразу стало как-то веселее.

— Да я почти никогда и не выключаю, — спокойно ответила бабушка. Она уже привыкла к тому, что Рэйчел вечно упрекает ее за скупость, но это была уже ее вторая натура. Всю жизнь ей приходилось считать каждый пенни, и она не могла заставить себя тратить деньги на газ, когда одеяло на коленях и шаль на плечах отлично греют. Рэйчел с нежностью посмотрела на нее и включила еще торшер. Комната наполнилась теплым светом, и от этого вид за окном стал казаться еще более унылым.

«Чего-нибудь выпить» у бабушки означало бокал сладкого хереса. Рэйчел подошла к шкафчику в углу и налила два бокала.

— Как прошла неделя? — спросила она, протягивая один стакан бабушке, а с другим усаживаясь напротив камина. Они немного поболтали, а затем Рэйчел достала запеканку, стоявшую у бабушки в духовке.

— Между прочим, — сказала Рэйчел, — мне нужно тебе кое-что передать. Один человек по имени Ник Поттер шлет тебе привет.

Бабушка весело удивилась:

— Да ты что? Это который волшебник?

Рэйчел рассмеялась.

— Нет, — серьезно сказала она. — Тот — Гарри Поттер! А этот самый обыкновенный человек.

— Вот как? И почему же вдруг этот самый обыкновенный человек передает мне приветы?

— Я сказала ему, что поеду к тебе сегодня, вот он и передал.

— Как мило с его стороны, — сказала бабушка с задумчивой улыбкой. — Передай и ему привет от меня.

— Передам, если увижу, — небрежно сказала Рэйчел.

За обедом Рэйчел начала рассказывать бабушке об Эшгроуве.

— Да, я видела твою статью в «Кроникл», — сказала бабушка, — там столько всего о Чарлтон Амброуз. Очень интересно. Я ведь жила там в детстве, ты знаешь.

Это было сказано не вопросительно, а утвердительно, и Рэйчел удивленно подняла взгляд.

— Нет. Я этого не знала. Когда ты там жила?

— Там жили мои бабушка с дедушкой, — сказала Роуз. — Когда я родилась, мама вернулась домой, к ним. Мой отец погиб на войне во Франции. Я его никогда не видела.

Рэйчел изумленно уставилась на бабушку.

— Я ничего об этом не знала! — сказала она. — То есть я знала, что твой отец погиб в Первую мировую, но не знала, что ты жила в Чарлтон Амброуз. Я думала, ты всегда жила в Белкастере. А где был твой дом? Долго ты там жила?

— С перерывами — лет до четырнадцати, пожалуй, — ответила бабушка.

— До четырнадцати! — Рэйчел покачала головой. — Выходит, ты была там, когда сажали Эшгроув!

— Выходит, так, — согласилась бабушка.

— А ты помнишь, как это было?

— Смутно помню, как люди стояли в деревенской роще и сажали деревья, — сказала бабушка, — но я тогда совсем не понимала, к чему это.

— Но бабушка, это же потрясающе! Ты это видела своими глазами! А ты не можешь вспомнить кого-нибудь из жителей деревни… семьи какие-нибудь?

Бабушка засмеялась.

— Милая, мне же всего четыре года было.

— Но ты же говоришь, что до четырнадцати там жила.

— В основном да, но я там почти никого не помню. Мы жили очень уединенно.

— Значит, ты не знаешь никого из тех, кто там сейчас живет?

Бабушка покачала головой:

— Нет, никого.

«Как странно, — думала Рэйчел, глядя на бабушку, свою милую бабушку, которая когда-то без малейших колебаний забрала ее к себе после гибели родителей в автокатастрофе. — Я столько лет с ней прожила и так мало знаю о ее молодости. Она никогда об этом не рассказывает, да я ведь, — виновато подумала Рэйчел, — никогда и не спрашивала».

Она сказала это вслух, и бабушка грустно улыбнулась.

— Все это было так давно, — ответила она. — Я не говорила об этом, потому что старалась забыть. Детство у меня было не самое счастливое.

— Так ты все детство провела в Чарлтон Амброуз? Я и не знала, — снова сказала Рэйчел.

— Не все. Мы с мамой уехали оттуда, но потом она умерла и мне пришлось вернуться и жить с бабушкой и дедушкой. Они взяли меня к себе из чувства долга, и я ушла от них, как только окончила школу.

— Из чувства долга?

— Да. Видишь ли, они меня не одобряли, — глаза у бабушки заблестели. — Я была позором семьи. Мои родители были не женаты! Отец погиб, так и не успев сделать маму законной женой.

— Ты-то в этом никак не виновата, — возразила Рэйчел.

— Да, но тогда мир был совсем другим, — напомнила ей бабушка. — Порядочные девушки не беременели. Моя мать хоть и была всего-навсего дочерью мелкого фермера, но воспитывали ее в самых строгих правилах. Я была дитя позора. Поначалу они, кажется, пытались представить дело так, будто мама вышла замуж и сразу же овдовела, но после войны правда выплыла наружу, и хотя они еще какое-то время держались за эту легенду, им никто не верил, а брачного свидетельства, которое можно было бы ткнуть сплетникам под нос, у них, конечно, не было.

— Ох, бабушка, как ужасно! — воскликнула Рэйчел. — Бедная твоя мама и бедная ты.

— Вот поэтому мы и уехали в город, — сказала бабушка. — Мне тогда было лет пять-шесть. Мама работала в пабе буфетчицей — ей дали комнату и позволили поселиться вместе со мной, но с условием, что я буду помогать по хозяйству, как только смогу.

— Как, в пять лет? — воскликнула Рэйчел.

— Я уже могла вытирать пыль и полировать дверные ручки, и очень рано научилась гладить. — Она улыбнулась. — Потом все это мне пригодилось, когда я решила уйти от бабушки с дедушкой. Мне удалось устроиться помощницей горничной.

— А что случилось с твоей матерью?

Бабушкино лицо окаменело.

— Заболела и умерла. Мне никто не говорил, что с ней случилось, и я до сих пор не знаю наверняка. Теперь-то я догадываюсь, что, судя по всему, часть ее работы заключалась в том, чтобы быть любезной с хозяином, понимаешь? Я его ненавидела и боялась. Он был жирный, сальный и вонючий. Терпеть не могла, когда он подходил близко. Он все тыкал в меня пальцем. А палец у него был похож на грязную сардельку.

Рэйчел мгновенно представила себе владельца бара, и ее передернуло.

— Я была совсем маленькой, — продолжала бабушка, — но никогда не забуду его руки. Толстые пухлые руки с грязными ногтями. До сих пор передергивает, как вспомню. — На мгновение она прервала свой рассказ, и взгляд ее застыл, устремленный куда-то в пространство, а затем она улыбнулась Рэйчел. — В общем, однажды вечером мама поднялась наверх со стоном. У нас была только одна кровать, мы спали на ней вдвоем. Я уже лежала в постели, и мама легла рядом со мной. Помню, я очень испугалась, но она сказала, что ей вот-вот станет лучше. Лучше, конечно, не стало, а потом я заметила, что сквозь одеяло сочится кровь. Я стала кричать, и в конце концов на мой крик пришла хозяйская жена — сказать, чтобы я умолкла. Когда она увидела мою мать и кровь, и весь этот ужас, она взвизгнула и побежала за мужем. Меня унесли из комнаты, и я больше никогда не видела маму. Никто никогда не рассказывал мне, что с ней случилось — я знала, что она умерла, и больше ничего. Могу только предположить, что она сделала подпольный аборт.

Рэйчел взяла бабушкины руки в свои. Ее тарелка с недоеденной запеканкой стояла на столе, отодвинутая и забытая.

— И ты вернулась к бабушке с дедушкой?

— Бабушка приехала и забрала меня. Я знаю, что и так-то была ей не нужна, а то, что случилось, видимо, еще добавило нам скандальной славы. Мою мать похоронили на кладбище в Чарлтоне, и после этого о ней больше никто не вспоминал.

— Как чудовищно, бабушка! — ужаснулась Рэйчел. — Забыть родную дочь!

— По-моему, они давно уже не считали ее дочерью, — тихо сказала бабушка. — Они взяли меня к себе и кормили, пока я не доросла до того, чтобы самой зарабатывать — и я при первой же возможности ушла, не оглядываясь.

— Куда? — спросила Рэйчел. — Где ты работала?

— В Белстоне, в «Сент Мэри», — сказала бабушка, — в «Грейндж». Для меня было большим облегчением уехать от них, особенно от дедушки… и, думаю, они тоже были рады от меня отделаться.

— А почему от дедушки особенно? — спросила Рэйчел, но тут же поняла, что уже знает ответ. — Он не?..

— Не так, как ты думаешь, — ответила бабушка. — Ничего особенного, только трогал и… в общем, мне всегда было не по себе, когда я оставалась с ним наедине, и я старалась не оставаться.

— А твоя бабушка знала? Наверняка знала. Не могла же она не догадываться, что происходит?

Бабушка грустно улыбнулась.

— Я уверена, что догадывалась, но закрывала на это глаза. Знаешь, такие вещи всегда замалчивали. Во всяком случае, в приличных домах. Мужчины чаще всего были полными хозяевами в доме, и жены редко осмеливались им перечить. — Она вздохнула. — Я часто думаю, не поэтому ли моя мама тогда снова уехала — не приставал ли он и к ней. Может быть, она боялась за меня. Это только предположение, правды мы никогда не узнаем. Достаточно сказать, что я была счастлива сбежать на службу в «Грейндж», в относительную безопасность.

— Милая, милая бабушка! Как это все ужасно.

Рэйчел почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы. До чего же непохоже было бабушкино детство на то, как она сама растила ее, Рэйчел, как любила, как делала все для того, чтобы она чувствовала себя желанным ребенком. Бабушка изо всех сил старалась заменить Рэйчел мать и отца. Поощряла все ее занятия — в школе и не только. В холодные зимние дни стояла у площадки и смотрела, как Рэйчел играет в хоккей, ходила на родительские собрания, на школьные спектакли и концерты и продолжала работать, когда ей уже давно пора было на покой — ради того, чтобы Рэйчел могла поступить в университет. Какой контраст с холодным домом, в котором пришлось жить самой бабушке!

— Но, бабушка, почему ты решила рассказать все это сейчас, через столько лет? Что тебе вдруг вспомнилось?

Бабушка пожала плечами.

— Сама не знаю, — сказала она. — Может быть, из-за твоей статьи.

— Из-за моей статьи? О Чарлтон Амброуз? Почему?

— Ну, я стала читать про деревню, про ее дела, и это заставило меня оглянуться назад, в прошлое. — Она печально улыбнулась. — В мои годы только в прошлое смотреть и остается, больше-то некуда особенно. В общем, твоя статья помогла мне решиться. Есть у меня кое-что, что я уже давно подумываю тебе отдать, и вот, кажется, пришло время. Хочу передать тебе это сама, а не оставлять после моей смерти, чтобы ты знала, что это и откуда. Если ты зайдешь ко мне спальню, в шкафу у кровати найдешь старую жестяную коробку из-под печенья. Не могла бы ты принести ее, пожалуйста?

Рэйчел пошла за коробкой, вспоминая на ходу Сесили и ее жестянку из-под печенья. Должно быть, все старушки хранят свои сокровища в жестяных коробках, с улыбкой подумала она. Она нашла жестянку, аккуратно перевязанную ленточкой, принесла ее в гостиную и поставила бабушке на колени. Бабушкины артритные пальцы какое-то время трудились над ленточкой, а затем она протянула жестянку Рэйчел.

— Развяжи ты, — сказала она.

— Туго завязано, — проговорила Рэйчел, с трудом распутывая узлы. — Когда ты ее открывала в последний раз?

— Не помню — лет пятьдесят назад, наверное.

— Пятьдесят! — изумилась Рэйчел. Она уже хотела предложить перерезать ленточку, но теперь решила побороться с узлами. Наконец они начали развязываться, и после долгих усилий лента упала. Теперь можно было открывать. Но перед этим Рэйчел взглянула на бабушку и тихо спросила:

— Что там, бабушка?

— Письма и дневник. Раньше я думала — вот меня не станет, а тебя уже не одно поколение отделяет от этих людей — ты тогда сможешь опубликовать это как книгу. Рассказать, как все было на самом деле. Но, пожалуй, все это больше пригодится тебе как раз сейчас, когда ты пытаешься спасти Эшгроув.

— Эшгроув? — Рэйчел была заинтригована.

— Не знаю… Посмотри сама. Может, я и ошибаюсь. Я там не все читала — ни одно письмо даже не открывала. Мне казалось, это слишком личное. А вот дневник читала — тут у меня не было ощущения, что я вторгаюсь в чужую тайну.

— Но я ведь тоже вторгнусь?

— Вполне возможно. Если почувствуешь что-то такое, можешь дальше не читать. Но я думаю, что там, скорее всего, найдется ответ на какие-то загадки Эшгроува, а ради того, чтобы его спасти, можно, пожалуй, и вторгнуться.

Рэйчел открыла старую жестянку и осторожно вынула ее содержимое. Там было несколько пачек писем и старая тетрадь в твердом переплете. Она открыла тетрадь и взглянула на первую страницу. На ней была выцветшая карандашная надпись: «Дневник Молли Дэй. Совершенно секретно».

Рэйчел снова закрыла тетрадь и перевела взгляд на письма. Каждый пакет был перевязан такой же ленточкой, как и сама жестянка. Верхнее письмо из первой пачки было адресовано мисс Молли Дэй, в монастырь во Франции, а из второй — рядовому Томасу Картеру.

— Молли Дэй — это твоя мама?

Бабушка кивнула.

— Но как же они попали к тебе, бабушка? — спросила Рэйчел. — Ты же говорила, что родители твоей мамы отреклись от нее?..

— Я нашла их после смерти бабушки, во время Второй мировой войны. Кроме меня, больше никого из нашей семьи не осталось, и я пошла разбирать вещи. Дедушка умер за много лет до того, и фермы уже давно не было, но бабушка жила в том же доме, и из него пришлось срочно все убирать, когда она умерла. Коробка хранилась на чердаке. Должно быть, бабушка нашла ее после маминой смерти и спрятала. Это было последнее, что связывало ее с дочерью. — Бабушка грустно усмехнулась. — Я чуть было не выбросила ее, не открывая. Там, на чердаке, скопилось столько всякого хлама! Но что-то меня дернуло заглянуть внутрь. Когда я поняла, что это, то тут же закрыла коробку и унесла домой. Только через несколько дней смогла заставить себя открыть ее снова.

— Но почему? — Рэйчел сгорала от любопытства. — Разве тебе не хотелось узнать больше о своих родителях? Я так понимаю, рядовой Том Картер был твоим отцом?

— Я сама не знала, хочу или нет, — призналась бабушка. — К тому времени у меня была уже своя жизнь. Я сменила фамилию, когда пошла работать, порвала все связи с прошлым и была совсем не уверена, что мне хочется оглядываться назад. — Она вздохнула. — Я знала, что с моими родителями вышла какая-то скверная история, но не знала, какая именно. Мне было двадцать шесть лет, я только что вышла замуж и наконец-то отвоевала себе какое-то место в жизни. Все эти двадцать шесть лет я билась как рыба об лед и теперь боялась, как бы эти голоса из прошлого не разрушили мое благополучие. Я не стала рассказывать о них Джону. Боялась, как бы там не обнаружилось что-то такое, что уронило бы меня в его глазах. С его стороны и так было очень смело жениться на незаконнорожденной — даже в 1941 году это был поступок.

— Но если ты не решилась рассказать дедушке об этой коробке, то что же ты с ней сделала?

— Тоже спрятала. Когда Джон ушел в море, а я осталась одна в Лондоне, то наконец снова достала ее и вот тогда и прочитала дневник.

Рэйчел снова взяла тетрадь и стала ее рассматривать. Почерк внутри был полудетский — карандашные каракули.

— Сейчас не читай, — быстро сказала бабушка. — Это нужно читать не торопясь.

Рэйчел убрала дневник обратно в коробку.

— А письма? Ты так ни одного и не читала?

— Нет. Это не мои письма, у меня нет права их читать.

— А у меня?

Рэйчел вглядывалась в бабушкино лицо, пытаясь разгадать, что она на самом деле думает об этих письмах. Она понимала, что, если бы такой выбор встал перед ней самой, она наверняка не устояла бы перед неукротимым любопытством и прочла.

— Сама решай. Это твое наследство, часть твоей семейной истории. Для меня это все было еще слишком близко, хотя я никогда не видела своего отца, да и маму почти не помнила. Но теперь, через восемьдесят лет… для тебя это уже история. Можешь читать смело — что бы там ни было, теперь это уже никому не повредит.

Рэйчел сказала:

— Я подумаю.

Она сложила все обратно в коробку и, аккуратно перевязав ленточкой, отставила ее в сторону.

— Священник из Чарлтон Амброуз вчера дал мне почитать одну книгу, — сказала Рэйчел, — историю прихода, написанную другим пастором, по имени Генри Смолли. Кажется, он довольно долго служил в этом приходе. Ты его помнишь?

Бабушка на мгновение задумалась и сказала:

— Ну, конечно, там был какой-то пастор, может быть, его звали Смолли. Насколько помню, до смерти мамы я не часто бывала в церкви. Потом-то мне приходилось каждую неделю ходить туда с бабушкой. Помню, что священник казался мне очень грустным, но он всегда был добр ко мне, да и ко всем детям, наверное. Своих у него, кажется, не было. Прости, Рэйчел, но я правда не помню, как его звали.

— Наверное, он самый, — сказала Рэйчел. — Он писал эту книгу примерно в 1930 году, значит, видимо, еще жил тогда в деревне. Это, собственно, и не важно, просто любопытно стало, вот и все.

Из Котсуолд-Корт Рэйчел отправилась прямиком домой, налила себе полный бокал и свернулась калачиком на диване. Жестянка из-под печенья стояла на столе, все еще перевязанная ленточкой, и ждала. Только Рэйчел протянула к ней руку, как рядом на столе зажужжал телефон: текстовое сообщение. Она включила экран. «Надеюсь, вы передали привет бабушке».

Рэйчел оторопело уставилась на экран. Сообщение от Ника. Где, черт возьми, он достал ее мобильный номер? У бабушки она, как обычно, отключила телефон и включила снова, только когда вернулась домой. Но сейчас ей было не до Ника Поттера — слишком много других забот, поэтому она оставила сообщение без ответа, снова отключила телефон и бросила его обратно в сумку. Затем взяла жестянку из-под печенья и развязала ленточку.

1915

ДНЕВНИК МОЛЛИ ДЭЙ

Понедельник, 4 октября 1915 г.

Сегодня мы с мисс Сарой отправляемся навстречу приключениям, вот я и решила вести дневник, чтобы потом рассказать об этих наших приключениях в деревне, когда вернемся домой. Сквайр пришел на вокзал нас провожать, и, когда мы уезжали, сунул мне в руку гинею — целую гинею! И сказал: «Позаботьтесь за меня о мисс Саре, Молли, и проследите, чтобы она не попала в беду». А я сказала: «Боже мой, сэр, не могу же я указывать мисс Саре, что делать!» А он улыбнулся и сказал: «Нет, этого никто не может, но вы все-таки приглядывайте за ней».

И мы поехали на поезде в Лондон. День был холодный, а Лондон очень большой и грязный. Поезд, кажется, ехал по Лондону долго-долго, пока не остановился на Паддингтонском вокзале. Никогда не видела такой суеты, как в Лондоне. Всюду авто, трамваи и люди — сотни людей. Какие-то офицеры помогли нам найти такси, и мы отправились на Карвер-сквер возле Британского музея — там живет тетя мисс Сары, сестра сквайра. И там растут деревья — прямо как будто сад посреди города. Я и не знала, что в Лондоне есть деревья — думала, там только дома. Нам придется пробыть здесь несколько дней, а потом мы поедем во Францию. Ее тетя, леди Хорнер, очень милая дама. Мне дали комнату на этаже для прислуги, и ем я в столовой для прислуги. Еды тут много, и она очень вкусная. Здесь все говорят совсем по-другому, даже слуги, так что я теперь тоже буду стараться говорить так же шикарно, как они, чтобы не осрамить мисс Сару. Делать мне тут нечего, кроме как заботиться о мисс Саре, а это сейчас совсем не трудно. Мы очень устали, поэтому легли спать рано, но я долго не могла заснуть от волнения, все радовалась, что попала сюда. И тогда я села и написала про этот первый день моего путешествия.



Вторник, 5 октября 1915 г.

Какой же деревенской дурочкой я себя чувствую в этом большущем городе! Когда мы идем по улице, я все глазею на дома, а мисс Сара говорит: «Идем же, Молли, идем! Поторапливайтесь». Мы накупили много всякого. Мисс Сара купила новую одежду. Она сказала, что ее тетя, монахиня, говорит, что нам нужны будут серые юбки, белые блузки и много теплого нижнего белья. У меня никогда не было столько новой одежды — а еще ботинки и новое зимнее пальто. Я просто купаюсь в роскоши. И это не только одежда, а еще много чего. Вот бы мама выпучила глаза, если бы знала, сколько денег мисс Сара потратила на меня сегодня. Я думала — может, она потом высчитает их из моего жалованья, но она говорит — нет, это же из-за нее мне понадобилась новая одежда, значит, ей и платить. Ну, я-то спорить не стану!

Завтра едем поездом до парохода, а потом поплывем через пролив. Я еще ни разу не бывала на море.

8

Они уехали во Францию за четыре дня до того, как Молли должна была появиться дома. Она не видела родителей с тех пор, как ушла с фермы в прошлый раз, и, насколько ей было известно, отец о ее отъезде не знал. Она могла только гадать почему. Матушка все-таки сохранила ее тайну? Или просто не верила, что Молли решится уехать? Неужели она думала, как, без сомнения, думал отец, что Молли подчинится его приказу и покорно вернется домой, отработав месяц после уведомления об уходе? Как бы то ни было, Молли был рада, что отец не прибежал, рыча от ярости, в поместье, не налетел на сквайра и не заявил, что его дочь уходит работать на оружейный завод. Если бы папа только услышал о Франции, он бы тут же уволок ее домой, даже без всяких уведомлений об уходе.

А вот Саре пришлось выдержать поединок с отцом. В тот вечер, когда она пришла за ним в библиотеку, сквайр категорически отказывался ее отпускать, но она наконец сказала:

— Ты не сможешь остановить меня, отец. Я возьму мамины деньги, и мы с Молли поедем вместе — это будет совершенно безопасно.

— Твоя тетя говорит, что мать-настоятельница, или как там эту женщину называют…

— Ты прекрасно знаешь, как ее называют, отец, — терпеливо ответила Сара.

— Твоя тетя говорит, что она не примет тебя без моего письменного разрешения, а я его тебе не дам!

— Тогда я уеду без него, — тихо ответила Сара. — У них отчаянная нехватка сестер милосердия, и едва ли они откажутся меня принять, если я приеду — даже без твоего письма.

— Я напишу, что ты никуда не поедешь, — твердо сказал отец.

— Но я все равно поеду, — так же твердо ответила Сара. — Если мне откажут, найду другой госпиталь. — Она улыбнулась отцу ангельски невинной улыбкой. — Конечно, в этом случае нам придется скитаться по Франции одним, наудачу, но, думаю, рано или поздно мы что-нибудь найдем.

Отец взглянул на нее и увидел на лице дочери выражение стальной решимости — такое же, как у ее матери, когда та объявила родителям, что выходит замуж за Джорджа Херста, не принадлежащего к римско-католической церкви. Это было очень знакомое выражение, и теперь, увидев его вновь на лице Сары, он понял, что побежден.

— Ты не можешь таскать юную Молли Дэй по полям сражений! — все тем же негодующим тоном проговорил сэр Джордж. — А что ее отец скажет на эти ваши глупости?

— Он говорит, что, поскольку мы с Молли едем к моей родственнице, то у него возражений нет. Горничные ведь часто путешествуют вместе со своими хозяйками. Что же тут особенного?

Молли пошла на риск. Когда Сара спросила, не возражают ли родители против ее поездки во Францию, она ответила с совершенно невозмутимым видом: «Нисколечко, мисс Сара. Я же работаю на сквайра, мисс, — если он велит мне ехать, то и разговора нет. Они знают, что с вами я буду в полной безопасности, мисс». Сара так обрадовалась, когда Молли согласилась ехать, что не стала выяснять у ее родителей, отчего они так легко к этому отнеслись. Она даже не пыталась удостовериться, в самом ли деле они дали свое согласие, а поскольку ее такое объяснение устроило, можно было надеяться, что и сквайра оно устроит. Как только они уедут и как только эта весть дойдет до отца, он ринется в поместье вне себя от ярости, но, может быть, до него все-таки дойдет не сразу, а потом будет уже поздно.

Перед уходом с фермы в тот последний день Молли крепко обняла мать — это было молчаливое прощание. Мать обняла ее в ответ, и они расстались, так и не сказав друг другу ни слова. Молли повернулась и, не оглядываясь, зашагала прочь. Ее отец, возвращаясь домой к чаю в осенних сумерках, видел, как она идет по тропинке к вершине холма, и понял — она ушла раньше времени, чтобы больше не встречаться с ним. Его это не удивило, но он был уверен, что через месяц Молли вернется домой.

Вынужденный наконец капитулировать, сэр Джордж принял свое поражение достойно. Он выдал Саре ее трехмесячное содержание авансом и пообещал устроить так, чтобы она получала его и потом, во Франции.

— Ты ведь должна будешь платить юной Молли ее жалованье, как обычно, — сказал он, — поэтому я прибавил его к той сумме, которую буду тебе высылать. — Он взглянул на дочь взглядом человека, смирившегося с неизбежным, и добавил: — Ох, Сара, надеюсь, что ты знаешь, что делаешь.

Сарины объятия застали его врасплох: он был не из тех, кто проявляет чувства открыто, и отвернулся, чтобы их нельзя было прочесть у него на лице.

Сэр Джордж отвез девушек на вокзал в собственном автомобиле. Молли чувствовала себя чрезвычайно важной особой, восседая на заднем сиденье среди громоздящегося вокруг багажа. Единственное, чего она опасалась, — как бы отец не увидел их на дороге или не оказался в тот день в Белкастере. Но, когда они проезжали мимо тропы на ферму Вэлли, отца нигде не было видно, а если даже он в Белкастере, то уж на вокзале-то ему точно нечего делать, думала Молли.

Они прибыли задолго до отправления, и когда лондонский поезд с пыхтением подкатил к станции, выпуская пар и дым под стеклянную крышу над платформой, носильщик, которого нашел сэр Джордж, отнес их багаж в пустое купе вагона первого класса. Они стояли на перроне, окруженные толпами солдат, прощавшихся с родными среди сваленных в кучи узлов и вещмешков. Шум и суета вызывали радостное возбуждение, и Молли почувствовала, как тянущая пустота в животе, не дававшая ей покоя все утро, сменилась этим заразительным предвкушением нового. Она жадно разглядывала все вокруг, но при виде женщин, стойко сдерживающих слезы расставания, тут же поспешно перевела взгляд на своих спутников.

Пока ждали свистка проводника, сквайр взглянул на Молли и добродушно сказал:

— А ваши родители не поехали провожать вас, юная Молли?

Молли покраснела, однако без заминки выдала заранее приготовленную ложь:

— Нет, сэр. Мы не захотели прощаться на вокзале. Дома попрощались.

Сэр Джордж одобрительно кивнул и, сунув ей в руку гинею, сказал:

— Это вам на дорогу, Молли, просто на всякий случай.

Молли взглянула на монету в руке. У нее никогда не было столько денег сразу.

— Ой, сэр, спасибо, сэр! — Молли кое-как изобразила смущенный книксен, и, когда она уже карабкалась по ступенькам в вагон, сэр Джордж прибавил:

— Позаботьтесь за меня о мисс Саре, Молли, и проследите, чтобы она не попала в беду.

Молли посмотрела на него испуганно и сказала:

— Боже мой, сэр, не могу же я указывать мисс Саре, что делать!

Сквайр улыбнулся и сказал:

— Нет, этого никто не может, но вы все-таки приглядывайте за ней.

По пути поезд несколько раз останавливался на разных станциях, и на первой же остановке в купе вошли три офицера. Увидев Сару и Молли, они извинились за вторжение. Один из них представился капитаном Джеймсом Шайнером и сказал:

— Простите, что приходится беспокоить вас, леди, но не позволите ли вы присоединиться к вам? Поезд сегодня чертовски переполнен.

— Конечно, прошу вас, — ответила Сара, и до конца пути у нее, по крайней мере, не было недостатка в интересных собеседниках. Молли, разумеется, не принимала участия в разговоре: она всю дорогу любовалась на сельские виды, мимо которых они мчались. Ее зачаровывали эти стремительно проносящиеся мимо картинки. Безымянные деревни, виднеющиеся вдали, лепились вокруг церквей, заводские трубы рисовались на фоне выцветшего осеннего неба, выбрасывая в него клубы дыма. Телеги медленно, тяжело тащились по узким улочкам, иногда мелькали сверкающие автомобили, летевшие со скоростью до сорока миль в час, один раз проехал полицейский на велосипеде, а потом женщина везла кого-то на инвалидной коляске. Молли казалось, что перед ней разворачивается бесконечный гобелен со сценками из жизни самых разных людей. Работающие в полях не обращали на проезжающий поезд никакого внимания, зато ребятишки на мостах и у шлагбаумов на переездах скакали и махали руками изо всех сил, и Молли, бросив через плечо быстрый взгляд на Сару, которая смеялась над чем-то с офицерами, помахала в ответ.

«Даже не верится, что мы уже в пути, — подумала она в радостном волнении. — Мы правда едем во Францию! Это будет самое большое приключение за всю мою жизнь, значит, надо постараться ни минуточки из него не забыть. Вот заведу такую специальную тетрадку и буду писать дневник — про все, что со мной произойдет».

В школе Молли приходилось читать чужие дневники, но, хоть ей и нравилась эта идея — записывать все свои поступки, ее собственная жизнь всегда казалась слишком обыкновенной и скучной, чтобы писать о ней, а что-то другое, не скучное, она ни за что не решилась бы доверить бумаге. Не могла же она писать о том, как отец обращается с ней и с матерью! Дома такой дневник и спрятать было бы негде. Но тут, в поезде, который нес ее в неизвестное будущее, ей захотелось сохранить все, что произошло в этот день, чтобы уже ничего не забылось. И внезапно в голову пришла простая и ясная мысль — дневник! Молли пообещала себе, что при первой же возможности купит тетрадь, несколько карандашей и начнет записывать.

На каждой станции в вагон вливались все новые группы военных, так что, когда поезд наконец подошел к Лондону, он уже был забит до отказа. Он медленно катил по окраине, и картинка за окном сменилась. Вместо полей и лесов — дома и другие строения, вместо деревень — разросшиеся во все стороны пригороды. Молли как завороженная смотрела на домики, тянувшиеся бесконечными рядами, стена к стене, на маленькие прямоугольные садики, упирающиеся прямо в железнодорожные пути. Оживленные улицы с домами или рядами магазинов, кое-где на углу возвышающиеся над ними церкви… Как же столько людей уживается здесь, в такой тесноте, прямо под боком друг у друга?

На Паддингтонском вокзале капитан Шайнер помог им найти носильщика, а затем такси, которое и доставило их на Карвер-сквер в Блумсбери, где жила вдовая сестра сэра Джорджа, леди Хорнер. Капитан спросил, нельзя ли ему будет навестить там мисс Херст, но Сара чувствовала, что встречу в поезде едва ли можно считать приличным знакомством, и выразила сожаление, что через несколько дней они уже будут на пути во Францию, а подготовка к поездке не оставит им времени для приема гостей. Капитан Шайнер, очевидно, принял это как отказ и пожелал им удачи во Франции.

Сара в ответ пожелала ему того же, и он, помогая ей сесть в такси, добавил:

— Вся Англия будет вам благодарна, мэм, — лихо отсалютовал, развернулся и растворился в вокзальной толпе.

Глядя в окно такси, Молли воскликнула:

— Ой, мисс Сара, я никогда не видела ничего подобного. Когда мы ехали в поезде, до Лондона было еще далеко, а я думала, что мы давно уже там — все дома и дома! А вы только посмотрите, что на дороге делается! И авто, и трамваи, и люди — сотни людей!

Сара рассмеялась.

— Это же столица, — сказала она. — Самый большой город в мире.

Но такой давки на вокзале не ожидала даже она. В последний раз она приезжала в Лондон с отцом и Фредди еще до войны. Тогда поезда уходили полупустыми, и толпа в главном вестибюле вокзала не была сплошь цвета хаки. Сара была очень благодарна капитану Шайнеру за помощь с багажом и такси, и ей не терпелось наконец оказаться в тетушкином доме на Карвер-сквер.

Карвер-сквер оказалась маленькой тихой площадью неподалеку от Британского музея, с огороженным садиком в центре, в тени высоких деревьев. Когда они вышли из такси, налетел сильный ветер, и листья, сорванные с веток, кружились вихрем и неслись по улице.

Сара поежилась и нетерпеливо сказала:

— Ну же, Молли, бегите к двери и позвоните, холодно здесь стоять.

Она расплатилась с таксистом и, обернувшись, увидела, что Молли выполнила ее приказ и что по красно-белым кирпичным ступеням уже спускается слуга, чтобы забрать багаж. Он взял Сарины вещи, а Молли пришлось самой волочить свой чемодан и еще несессер в придачу.

— Пожалуйте за мной, мисс Херст, — сказал слуга, поднимаясь по лестнице. — Мадам ждет вас.

У двери их встретил другой мужчина, постарше и гораздо более внушительного вида. Сара сразу узнала в нем знакомого ей по прежним визитам Робертса, дворецкого.

— Прошу вас, входите, мисс Херст. Мадам в гостиной. Позвольте взять ваше пальто?

На Молли он даже не взглянул, но Сара сразу сказала:

— Спасибо, Робертс. Как вы поживаете? Это моя горничная, Молли Дэй. Я не сомневаюсь, что вы позаботитесь о ней. — Она повернулась к Молли и произнесла надменным тоном, какого Молли никогда у нее раньше не слыхала: — Молли, идите с мистером Робертсом, а когда вам покажут, где вы будете спать, можете распаковать мои вещи. Я пришлю за вами, когда понадобитесь.

Сара отвернулась от Молли и двинулась к двери, которую Робертс распахнул перед ней. Молли проводила ее глазами, а затем, когда она исчезла в комнате с горящим камином, снова подхватила чемоданы и шагнула вслед за лакеем по имени Джон в тяжелую дубовую дверь, ведущую куда-то под лестницу.

Следующий день прошел в вихре бесконечных покупок. Сара написала Фредди о своих планах, и хотя брат тоже сомневался в правильности ее решения, он слишком хорошо ее знал, чтобы надеяться отговорить. Он ответил подробным письмом, где перечислил все, что ей необходимо взять с собой — главным образом для собственного удобства, ну и кое-что для него.

«Я надеюсь в скором времени получить отпуск, — писал он, — не такой длинный, чтобы ехать в Англию, но хотя бы на несколько дней, и тогда смогу приехать навестить тебя в монастыре у тети Энн. Как тебе известно, нам не разрешается писать, где мы находимся, но это недалеко».

Они провели незабываемое утро, бродя по большим лондонским магазинам, и купили почти все по списку, включая носки и рубашки для Фредди.

— Он говорит, что остаться сухим в окопах почти немыслимо, — сказала Сара тетушке. — Тут хватит не только ему.

Везти с собой столько вещей было бы очень тяжело, поэтому Сара упаковала все их покупки в ящики для посылок и отправила по почте самой себе на адрес монастыря. Там были бинты и аспирин, нитки и иголки, шоколад, бумага и карандаши, мыло, полотенца и несколько частых гребней. Фредди писал, что одной из напастей, с которыми им всем пришлось столкнуться, стали вши. Сару передернуло при одной мысли, что вши могут завестись в ее длинных волосах, и она уже не в первый раз постаралась не терять надежды, что брезгливость не помешает ей выполнить поставленную перед собой задачу. В последний момент она добавила еще кое-какие сугубо женские принадлежности — для себя и для Молли. О них Фредди ничего не писал, но леди Хорнер деликатно напомнила.

— Джентльмен о таких вещах не подумает, но вам они непременно понадобятся, а в военном госпитале их может быть трудно достать.

Смутившись не меньше самой тети, так что щеки покраснели, Сара согласилась с ней, отправила потихоньку Молли за гигиеническими прокладками и вложила их в одну из посылок.

Они отплыли из Ньюхейвена на «Сассексе» — маленьком суденышке, все еще возившем пассажиров через Ла-Манш. Судно было исключительно гражданским, и на борту строго соблюдалось международное соглашение о запрете перевозки военных грузов, но капитан был человеком осмотрительным, и плавание оказалось вдвое длиннее, чем в мирное время: он вел судно во Францию зигзагами, опасаясь немецких подводных лодок.

Молли боялась, как бы какая-нибудь лодка не выпустила по ним торпеду и не потопила их, однако Сара, хоть и сама была напугана, постаралась ее успокоить.

— Мы в полной безопасности, Молли, — весело сказала она. — Это ведь не военный корабль. Просто почтовый пароходик. Мы не везем боеприпасы для армии или что-нибудь в этом роде. Даже немцы не станут топить корабль с мирными пассажирами. — Она понизила голос и кивнула в сторону немолодой пары, стоявшей у перил и глядевшей в сторону Франции: — Этих людей зовут мистер и миссис Ходжес. Их вызвали в госпиталь в Этапль, к сыну. Он так тяжело ранен, что его даже не могут отправить в Англию.

Молли бросила взгляд в сторону пары. Мужчина стоял, обняв женщину за талию, а та держала его за руку — необычное проявление нежности на людях.

— Откуда вы знаете, мисс Сара?

— Я слышала, как миссис Ходжес спрашивала у кого-то из экипажа, когда мы причаливаем. Сказала, что у нее умирает сын.

Молли какое-то время молча смотрела на миссис Ходжес, а затем пробормотала:

— Ох, мисс Сара, мне кажется, я не справлюсь — все эти мальчики умирающие, и все это…

Сара положила руку Молли на плечо и сказала: — Конечно, справитесь, Молли. Наверняка еще получше меня. Но мы обе должны просто делать все, что в наших силах. По крайней мере, мы будем жить в безопасном месте, и нам будет где умыться после работы. Тетя пишет, что нам выделили комнату в гостевом крыле монастыря.

— Мы будем жить вдвоем, мисс, в одной комнате? — Голос у Молли был испуганный.

— Конечно, в одной, — твердо сказала Сара. — Наше счастье, что хоть одна нашлась. Там нет места, чтобы каждой выделять по комнате. Часть монастыря переоборудовали, чтобы разместить больше палат, и, кажется, еще какие-то временные пристройки сделали.

Сара помолчала, глядя на серое, стального цвета море, мягко вздымающееся под пыхтящим пароходом. А вдруг там, под водой, и впрямь притаилась подводная лодка? А вдруг они, сами того не зная, идут навстречу гибели в холодных волнах Ла-Манша, от которой их отделяет каких-нибудь несколько минут? Эта мысль словно высветила в жизни какую-то новую глубину. То, что еще недавно казалось таким важным, теперь сделалось пустяками, а другие вещи и люди вдруг обрели гораздо более серьезное значение. Сара взглянула на Молли — храбрую Молли, которая поехала за ней во Францию, потому что считала это своим долгом, а не потому, что действительно стремилась ухаживать за ранеными. Молли, которая отважилась покинуть дом и семью и отправиться в мир, от которого еще несколько недель назад шарахнулась бы в ужасе.

— Молли… — начала Сара и замялась: ей хотелось сказать что-то, но она сама не знала точно, что именно.

— Да, мисс Сара? — Молли, кутавшая на ветру худенькие плечи в пальто, отвела взгляд от моря и выжидающе посмотрела на нее.

— Я думаю… — начала Сара и снова умолкла, а потом торопливо выпалила: — Я думаю, пока мы будем вместе здесь, во Франции, вам лучше называть меня просто Сарой. Без «мисс».

Молли поглядела на нее с ужасом:

— Ой, мисс Сара, я так не могу!

Перепуганное выражение ее лица рассмешило Сару, и она взяла Молли за руку.

— Можете. Мы теперь заодно, Молли. Я втянула вас в это, и, пока мы с вами делим пополам трудности и опасности, — ее взгляд на мгновение снова упал на серую воду, — мне кажется, мы должны быть не госпожой и служанкой, а подругами — держаться вместе и помогать друг другу. Как вы думаете?

Вид у Молли был до крайности неуверенный.

— Ох, мисс Сара, я не знаю. А что ваша тетушка на это скажет?

Сара рассмеялась.

— Я уверена, что она одобрит. В монастыре ведь нет слуг и хозяев. У каждой монахини своя работа, но все они равны перед матерью-настоятельницей.

— Это другое дело, мисс Сара…

— Сара.

Молли покраснела:

— Сара… Я же ничего не знаю о монастырях, монахинях и обо всем таком. Как мне их называть? А креститься при этом надо или как? Я в церкви никогда не крещусь.

— Молли, вам не придется делать ничего подобного. Всех монахинь называют сестрами, кроме матери-настоятельницы — к ней нужно обращаться «матушка». Если там приняты какие-то другие правила, нам все объяснят, когда мы доберемся туда. — Она успокаивающе улыбнулась, а затем воскликнула: — Ой, смотрите, я вижу берег Франции!

Обе девушки подбежали к перилам и стали вглядываться вдаль, где зловещие, как призраки, вырастали на горизонте невысокие холмы французского побережья.

До Сен-Круа добирались поездом. Втиснувшись в купе маленького пассажирского поезда и пристроив багаж в ногах, Сара с Молли провели несколько часов в этом тесном и неуютном помещении. Их постоянно сменявшимися попутчиками были деревенские жители-французы из ближних сел: они подсаживались и сходили на маленьких станциях по пути. В основном они трещали друг с другом по-французски, а двух англичанок переставали замечать после первого беглого, хотя и пристального осмотра. В поезде было холодно, но тепла сбившихся в кучу в такой тесноте тел хватало, чтобы согреться, вот только тяжелый запах был почти невыносим. Сара прислушалась к разговорам и встревожилась: до сих пор она считала, что знает французский, но резкий акцент и быстрая речь почти не оставляли ей возможности что-то понять. Она узнавала лишь отдельные слова и фразы, однако попытки уловить нить разговора оставались безуспешными.

«О боже, — мысленно вздохнула она, — а я-то думала, что сумею объясниться по-французски!»

На вокзале в Дьеппе Сара благополучно купила им два билета до Альбера — города, ближайшего к деревушке Сен-Круа, где располагался монастырь ордена Пресвятой девы Марии. Выяснила она и то, на какой платформе им ожидать и в какое время отходит поезд. Носильщиков не было, но они и вдвоем дотащили свои чемоданы до поезда. Сара была очень горда как тем, что сумела объясниться и ее поняли, так и тем, что они смогли справиться сами, без помощи. Это было все-таки непривычно — во всяком случае, для нее. Но теперь, когда они сидели, зажатые между местными крестьянами, среди всевозможного скарба, от корзин с яблоками до деревянного ящика, в котором сидел горластый петушок, ее охватила мучительная тревога. На тот ли поезд они сели? Он ведь то и дело останавливается — может быть, это просто пригородный поезд и он даже не идет до Альбера?

Когда они подъехали к очередной крохотной станции, Сара сказала Молли:

— Я только на минутку выйду, посмотрю, тот ли это поезд.

Молли схватила ее за руку.

— Ох, нет, мисс Сара, не выходите! А ну как поезд уйдет без вас, и что я тогда буду делать?

— Останетесь здесь и поедете дальше до Альбера, — коротко ответила Сара, на этот раз не возразив против «мисс». Сейчас она была за главную, и неважно, что ей самой было страшновато. — У вас записано название и адрес монастыря на случай, если мы расстанемся, и денег я вам дала, так что ничего с вами не случится.

Однако слова Молли добавили Саре беспокойства. Ей самой очень не хотелось, чтобы они потеряли друг друга, поэтому она ограничилась тем, что высунулась из окна и окликнула какого-то чиновника (во всяком случае, он был в форменном кителе), стоявшего на платформе:

— Monsieur, monsieur. C’est le train pour Albert?[2]

Мужчина поднял глаза.

— Quoi?[3]

Сара попробовала еще раз:

— C’est le train pour Albert? Ce train vient a Albert?[4]

Он смотрел на нее все так же озадаченно, но, уловив слово «Альбер», энергично закивал и ответил потоком слов, ни одного из которых Сара не поняла. Однако кивок ее немного успокоил, она улыбнулась и сказала:

— Merci, monsieur[5].

После чего вернулась на свое место, которое уже вот-вот готова была захватить рослая крестьянка с большой плетеной корзиной, где явно копошилось что-то живое.

— Все в порядке, Молли, — сказала она. — Это тот поезд. Должно быть, все курьерские поезда отдали под нужды фронта.

Пока она говорила, другой поезд, пыхтя, прокатил мимо. Пассажирские вагоны были забиты людьми в форме цвета хаки, а в хвосте состава были прицеплены два крытых вагона с лошадьми.

Их маленький поезд по-прежнему то и дело останавливался — бывало, что на час или больше, иногда без всякой видимой причины, а иногда пережидал на запасном пути, пропуская другой поезд, с грохотом пролетавший мимо со стороны фронта. Часто это были санитарные поезда с огромными красными крестами на бортах и крышах вагонов. Насколько Сара с Молли могли разглядеть, все они были переполнены.

Сара в ужасе замерла, глядя на один из них, когда он на несколько минут остановился напротив.

— Боже мой, — прошептала она. — Неужели это все раненые?

Молли проследила за ее взглядом и увидела сплошную массу людей, кое-как втиснутую в битком набитый поезд, который как раз в этот миг внезапно дрогнул и медленно покатил по рельсам. Однако Молли успела перехватить взгляд солдата с забинтованной головой — он сидел, прижавшись лицом к грязному окну. На мгновение они встретились глазами. В глазах солдата стояла такая терпеливая печаль, что Молли инстинктивно сделала ему знак рукой и, когда поезд уже уносил его прочь, увидела, как он махнул в ответ.

— Их там сотни, — только и сказала она, а затем откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза, чтобы не видеть все еще проезжающего мимо санитарного поезда.

Шли поезда и в обратном направлении. Составам, заполненным людьми в форме цвета хаки, придавалось гораздо большее значение, чем местным поездам, на которых передвигалось гражданское население. Их поезд всякий раз дожидался на запасном пути, пока ветка не освободится, и только тогда трогался с места и снова начинал медленно ползти по унылой равнине к Альберу. Обе девушки ужасно проголодались и хотели пить. Они совершенно не предвидели, что путешествие займет так много времени, и не догадались купить в Дьеппе побольше еды. На карте Альбер был совсем близко, и они надеялись прибыть туда еще днем — так, чтобы успеть в тот же вечер добраться до монастыря. Маленький сверточек с сэндвичами, который был у них с собой, голод почти не утолил, а к плитке шоколада, которую Сара достала из сумки и разломила пополам с Молли, тут же приклеилось еще восемь пар глаз. Есть в такой обстановке было неловко. Настала ночь, а поезд все так же медленно катил по рельсам, останавливался, трогался, снова останавливался — пока, они наконец не достигли окраины города.

— Кажется, приехали, — выдохнула Сара, глядя в окно. — Это уже определенно похоже на город.

Молли тоже прижалась носом к окну. Почти ничего было не разглядеть, но редкие светящиеся точки наводили на мысль о домах, а в темноте у дороги вырисовывались темные силуэты — должно быть, большие здания. И вновь поезд с сиплым скрежетом остановился, и в этот раз они с огромным облегчением поняли, что прибыли на место, когда услышали резкий крик носильщика: «Albert, Albert. Termine. Albert»[6]. Наконец-то Альбер! Очевидно, это была конечная станция, и пассажиров высадили на полутемную платформу, где царили шум и неразбериха.

Сара с Молли вынесли на платформу свой багаж, и Сара сказала: