Коул пожал плечами.

— Да, сэр, — начал было Мелоун, — и все же я не оставляю надежды… — Тише! — нетерпеливо воскликнул Мопюи.

— Видите ли, я просто спросил, когда он намерен вернуть мне те суммы, что занял ранее. Он пришел в дикую ярость и выскочил из комнаты. Той самой, где мы сейчас находимся.

Воцарилась полная тишина. Затем словно что-то беспокойно заметалось и послышался странный хлопающий звук.

— А потом?

— Птица! — раздался благоговейный шепот.

— Он улетел той же ночью, неожиданно для меня, но не с пустыми руками.

Снова наступила тишина, а затем вновь возникло некоторое движение и раздались нетерпеливые хлопки.

— У вас все готово, Рене? — спросил доктор.

— Он увез с собой то, что принадлежало вам?

— Все.

— Да.

— Тогда снимайте!

— И вы хотели бы, чтобы он вам это вернул?

Комнату озарила вспышка, и взорам присутствующих открылось удивительное зрелище: медиум склонился над столом, уронив голову на руки — он был явно погружен в транс, — а на его округлых плечах сидела огромная хищная птица, сокол или орел. На какое-то мгновение картина, словно на фотографии, застыла у всех на сетчатке, а затем вновь наступила темнота, если не считать двух красных лампочек, поблескивающих в углу, будто глаза какого-то злого демона.

— Да.

— Что именно?

— Ну и ну! — едва мог вымолвить Мелоун. — Вы видели? — Крокодил из озера, — сказал Мейли.

— В этой комнате стоял сейф. Анджело легко открыл его, вероятно, в поисках денег. Но нашел нечто лучшее. Мои микрофильмированные записи, которые я вел много лет. Очень подробные, как я уже отмечал.

— Как он открыл сейф? Пилкой для ногтей?

— Но вполне безобидный, — добавил профессор Рише. — Эта птица уже не раз прилетала к нам. Она лишь хлопает крыльями, в чем вы сами могли убедиться, а в остальном активности не проявляет. У нас может появиться куда более опасный гость.

Коул вздохнул и покачал головой.

Вспышка света конечно же разрушила эктоплазму, и пришлось все начинать сначала. Прошло минут пятнадцать, как вдруг Рише тронул Мейли за руку.

— Анджело далеко не глуп. Он мог учиться, если хотел, и мои спонсоры и их помощники с удовольствием делились с ним своим мастерством, когда он бывал в Нью-Йорке. Он многое позаимствовал от них, в том числе и умение вскрывать сейфы. Меня внезапно вызвали в другой город, слуги спали, так что Анджело никто не мешал.

— Не ощущаете ли вы какого-нибудь запаха, месье Мейли? Мейли принюхался:

Я поднялся, прошел к столику, на котором стояла бутылка бренди, плеснул из нее в свой бокал. Затем направился к камину, полюбовался горящими поленьями и, наконец, повернулся к Коулу. Тот не спускал с меня глаз.

— Да, конечно, — чем-то напоминает наш Лондонский зоопарк. — Есть и другая, более простая аналогия. Приходилось ли вам находиться в натопленной комнате вместе с мокрой собакой? — Верно! — ответил Мейли. — Очень точное сравнение. Но где же собака? — Это не собака. Минуту терпения, и вы сами все увидите. Запах усилился; он уже наполнил всю комнату. Тут вдруг Мелоун ощутил возле стола какое-то движение и в тусклом свете красного фонаря разглядел очертания уродливой, полусогнутой и корявой фигуры, отдаленно напоминавшей человеческую: ее силуэт отчетливо выделялся на фоне светового пятна. Существо было большим, неуклюжим, с круглой головой, короткой шеей и здоровенными мощными плечами. Не разгибаясь, оно медленно шло по кругу, затем остановилось, и тут кто-то вскрикнул — это был возглас удивления, к которому явно примешивался страх.

— В основном мне все понятно, — начал я. — Анджело узнал, что вы постоянно передавали информацию полиции, ФБР и еще бог знает кому. Если вашим коллегам или спонсорам, или как там вы их называете, станет известно об этом, вы проживете день, максимум, два. Поэтому Анджело шантажом выудил у вас чуть ли не миллион долларов. Но мне не ясно, почему Анджело решил убедить всех, что он умер? И почему вы пришли к выводу, что именно я могу снять вас с крючка?

— Не бойтесь, — успокоил тихий голос доктора Мопюи. — Это питекантроп. Он совершенно безобиден. — Будь это кошка, случайно оказавшаяся в комнате, он и то вряд ли говорил бы более спокойно. — Ну и когти у него, а между тем он трогает меня за шею! — послышался крик.

— Дело довольно запутанное, мистер Которн.

— Да это он так ласкается.

— Когда речь заходит о миллионе долларов, простотой обычно и не пахнет.

— Я готов уступить вам свою долю его ласки, — в голосе говорившего звучала дрожь.

— Тут вы, конечно, правы. Но сначала давайте поговорим о вас. Я хочу, чтобы вы нашли Анджело Сачетти, взяли у него мои записи и вернули мне. За это я готов заплатить вам пятьдесят тысяч долларов.

— Только, ради Бога, не отталкивайте его! Мало ли к чему это может привести. Сейчас у него хорошее настроение, но он, как и все мы, далеко не ангел.

— В Лос-Анджелесе упоминалось двадцать пять тысяч.

Существо возобновило свое медленное движение. Теперь оно обогнуло стол и остановилось возле наших троих друзей. Затылками они чувствовали его порывистое дыхание. Внезапно лорд Рокстон вскрикнул от отвращения. — Спокойно, не волнуйтесь! — приказал Мопюи.

— Ситуация несколько изменилась.

— Оно лижет мне руку! — не мог успокоиться Рокстон.

— И потребовала удвоения моего вознаграждения?

В следующее мгновение Мелоун почувствовал, как косматая голова вклинилась между ним и лордом Рокстоном, — левой рукой он мог дотронуться до длинных жестких волос. Потом существо повернулось к нему, и ему стоило больших усилий сдержать себя, чтобы не отдернуть руку, когда длинный мягкий язык коснулся ее. Затем существо исчезло.

— Да. Разумеется, плюс расходы.

— Ради Бога, скажите, что это такое? — спросил Мелоун. — Нас просили его не снимать — вспышка света могла бы вызвать у него ярость. Таково было указание, переданное нам через нашего медиума. Мы можем лишь предположить, что это был либо обезьяноподобный человек, либо человекообразная обезьяна. Однажды мы уже видели это существо, причем намного отчетливее, чем сегодня. Его морда напоминает человекообразную обезьяну, но лоб у него прямой; лапы длинные, ладони большие, туловище покрыто волосами.

— Хорошо. Будем считать, что я готов принять ваше предложение.

— То, что показывал нам Том Линден, было гораздо интереснее! — шепотом произнес Мейли, но Рише услышал его слова.

— Я надеялся, что так и будет.

— Я еще не принял, но готов принять. Где я найду Анджело?

— Мы должны изучать природу во всем ее многообразии, мистер Мейли, — сказал он. — И не наше дело — выбирать. Что ж, по-вашему, мы должны описывать только цветковые растения и оставить в стороне грибы? — Но вы, по крайней мере, признаете, что это опасно? — Рентгеновские лучи тоже опасны. Вспомните, сколько несчастных поплатились здоровьем, прежде чем человечество осознало эту опасность! И все равно через это необходимо пройти. Так же и здесь — мы даже не знаем еще, что совершаем, но если сумеем доказать, что этот питекантроп может являться к нам из мира невидимого и таким же образом исчезать, то мир науки настолько обогатится, что пусть даже это чудовище изорвет нас на куски своими ужасными когтями, нам все равно следует продолжать наш эксперимент!

— В Сингапуре.

— Порой наука перерастает в подвиг, — изрек Мейли, — никто не станет этого отрицать. И все же я слышал мнение ваших ученых мужей, которые опасаются, что мы рискуем рассудком, пытаясь вступить в контакт с миром духов. Что ж, ради человечества можно пожертвовать не только рассудком, но и жизнью. Почему бы нам не внести такой же вклад в его духовный прогресс, какой они вносят в его материальное развитие?

Я уставился на Коула.

— То есть он так и оставался в Сингапуре?

Тут включили свет — перед центральным экспериментом этого вечера было решено устроить небольшой перерыв. Собравшиеся разбились на группы, вполголоса обсуждая недавние события. Сейчас, при взгляде на эту уютную комнату и ее современное убранство, трудно было себе представить, что еще минуту назад здесь были странная птица и крадущийся осторожной поступью монстр. Но они действительно им не пригрезились — это убедительно доказал фотограф, которому было позволено выйти из комнаты. Теперь он ворвался назад возбужденный, оживленно размахивая пластиной, которую уже успел проявить. Он поднес ее к свету, и на ней можно было вполне отчетливо различить и лысую голову медиума, упавшую на руки, и зловещий силуэт, нависший над ним. Доктор Мопюи в восторге потирал маленькие пухлые ручки: как и всем первопроходцам, ему здорово досталось от парижской прессы, поэтому каждое новое явление становилось еще одним доводом в его защиту. — Nous marchons! Hein! Nous marchons! — без конца повторял он, а Рише, погруженный в собственные мысли, механически отвечал. — Oui, mon ami, vous marchez!

Коул покачал головой.

Маленький галициец угощался бисквитом, запивая его красным вином. Мелоун подошел к нему, и тут выяснилось, что тот бывал в Америке и немного говорит по-английски.

— После того, как он исчез, и все решили, что он умер, Анджело объявился в Себу-Сити на Филиппинах. Оттуда отправился в Гонконг, а восемнадцать месяцев назад развернул активную деятельность в Сингапуре.

— Вы не устали? Это вас не выматывает?

— Какую деятельность?

— Да нет, не очень. Всего два сеанса в неделю. Это моя норма, а больше доктор и не разрешит.

— Азартные игры, заключение пари, ссуда денег под грабительские проценты, в последнее время — страховка мелкого бизнеса.

— Вы что-нибудь помните?

— По-простому — защита от предполагаемых налетчиков?

— Словно все происходило во сне — какие-то обрывки.

— А вы всегда обладали такими способностями?

— Если хотите, да, — Коул поднялся и тоже подошел к камину. Посмотрел на огонь. — В моих отношениях с государственными учреждениями, мистер Которн, как я и упоминал ранее, имеют место взаимные услуги. Государству известно, что Анджело не умер, что он побывал на Себу и в Гонконге и чем он занимается в Сингапуре.

— Так вы и получили его фотографии. От государственных учреждений.

— Да, еще с детства. И мой отец, и дядя — помню их разговоры о видениях. А я часто уходил в лес, и причудливые звери собирались вокруг. Я был просто поражен, когда узнал, что другие дети их не видят. — Est-ce que vous etes prets? — спросил доктор Мопюи. — Parfaitement, — ответил медиум, стряхивая крошки. Доктор зажег спиртовку, расположенную под одним из ведер. — Сейчас мы вместе проведем эксперимент, который раз и навсегда убедит мир в том, что подобные формы эктоплазмы существуют. Можно спорить об их происхождении, но отныне никто не будет ставить под сомнение сам факт их существования, если только мой план не сорвется. Но прежде я расскажу, зачем мне ведра. В этом, которое я сейчас разогреваю, плавится парафин, в другом находится вода. Должен пояснить для тех, кто впервые на нашем сеансе, что все образы, вызываемые Панбеком, появляются в определенной последовательности и сейчас настал час старика. Сегодня мы ждем его с особым нетерпением — надеюсь, мы сможем обессмертить его в истории изучения метампсихоза. А сейчас я возвращаюсь на место и включаю красный свет третьей степени, который позволяет лучше видеть происходящее. Теперь фигуры сидящих за столом вырисовывались более четко. Голова медиума снова склонилась вниз, и по его громкому храпу можно было определить, что он впал в транс. Все повернулись к нему, поскольку в этот момент начался процесс материализации: сперва вокруг его головы появилась некая игра света, какая-то туманная дымка, затем, чуть поодаль, возникло волнение, словно колыхалась белая прозрачная ткань. Дымка стала плотнее, потом она словно слилась с колебанием ткани. Потом наметились контуры, и видение приобрело четкие очертания. Появилась голова, плечи, из них выросли руки. Да, не было ни малейшего сомнения — за стулом медиума стоял человек, старик. Он медленно вертел головой из стороны в сторону. Казалось, он смотрит на собравшихся в растерянности, спрашивая себя: Где я, и зачем я здесь?

— От государственных учреждений, — подтвердил Коул.

— Хорошо, с этим все ясно. Но почему он решил прикинуться мертвым?

— Он не говорит, но все слышит и понимает, — пояснил доктор Мопюи, глядя на видение через плечо. — Мы собрались здесь, месье, в надежде, что вы поможете нам в одном очень важном эксперименте. Можем ли мы рассчитывать на ваше сотрудничество?

— Потому что не хотел жениться.

В знак согласия фигура кивнула головой.

Кто-то глубоко вздохнул, и к моему крайнему удивлению я понял, что вздыхал я.

— Крайне вам признательны. Надеюсь, вы сможете обрести полную силу и оторваться от медиума.

— Вы сказали, что дело довольно запутанное.

— Да, говорил.

Фигура вновь кивнула, но с места не сдвинулась. Мелоуну показалось, что с каждой минутой она становится все плотнее. Журналист мельком взглянул на лицо: без сомнения, это был старик — с хмурым выражением, длинным носом и смешно выпяченной нижней губой. Внезапно резким движением старик отделился от Панбека и сделал шаг в сторону.

— Может, попробуем распутать этот клубок?

— Все, возможно, не так уж и сложно, но требует разъяснений.

— Итак, месье, — отчетливо, в присущей ему манере, произнес Мопюи, — надеюсь, вы видите цинковое ведро, стоящее слева. Не соблаговолите ли подойти и опустить в него правую руку?

— Я узнал уже довольно много. Так что еще какие-то подробности мне не повредят.

Фигура приблизилась к столу. Ведра, казалось, заинтересовали ее, поскольку некоторое время она с интересом их рассматривала. Затем опустила руку в то, на которое указал доктор.

Коул кивнул.

— Великолепно! — воскликнул Мопюи, голос его дрожал от возбуждения. — А теперь, месье, могу я попросить вас опустить ту же руку в ведро с холодной водой?

— Я уверен, что нет, мистер Которн.

Фигура повиновалась.

Он вернулся к кожаному креслу, сел. Впервые за вечер сковывающее его напряжение прорвалось наружу. Его руки не находили себе места, он то и дело перекрещивал ноги.

— А теперь, месье, наш эксперимент увенчается полным успехом, — если вы положите руку на стол и оставите ее там, а сами дематериализуетесь и вернетесь в свою среду.

— Среди моих спонсоров и их помощников бракосочетанию придается очень важное значение. Практически все они католики, хотя бы номинально, и разводов не признают. Если женятся, то на всю жизнь, и в силу специфики их занятий стремятся к тому, чтобы дети одной группы моих спонсоров женились или выходили замуж за детей другой группы.

В знак согласия фигура кивнула, а затем прошла к столу, наклонилась, вытянула руку и — исчезла. Тяжелое дыхание медиума начало выравниваться, и он зашевелился, словно просыпаясь. Мопюи включил верхний свет и от радости всплеснул руками, издав при этом громкий крик, в котором слились удивление и восторг.

— Я слышал, что их называют семьями, а не группами.

На блестящей полированной поверхности стола лежала аккуратная желтовато-розоватая парафиновая перчатка, широкая в кисти, узкая в запястье, два пальца прижаты к ладони. Мопюи был вне себя от счастья. Он отломил от запястья маленький кусочек воска и протянул своему ассистенту, который пулей вылетел из комнаты.

— Хорошо. Давайте пользоваться этим термином. Анджело очень приглянулся членам одной нью-йоркской семьи, возглавляемой Джо Лозупоне. Вы, несомненно, слышали о нем?

— Это был заключительный аккорд! — вскричал он. — Ну, что они теперь скажут! Я обращаюсь к вам, господа. Все вы видели, что произошло. Может ли кто-либо из вас разумно объяснить происхождение этой парафиновой формы, если не отталкиваться от того, что она появилась в результате дематериализации находившейся в ней руки?

Я кивнул.

— Лично я иного объяснения не вижу, — ответил Рише, — но вам придется иметь дело с людьми косными и предубежденными. Даже не сумев это опровергнуть, они демонстративно проигнорируют сей факт. — Здесь присутствует пресса, а она представляет общественность, — заметил Мопюи. — В частности, английская пресса — в лице месье Мелоуна, — он перешел на ломаный английский. — Можете ли вы это каким-то образом объяснить?

— Сам Лозупоне даже прилетел в Вашингтон, чтобы повидаться со мной. Он предложил выдать свою дочь, Карлу, за Анджело.

— Нет, — признался Мелоун.

— А почему он не обратился к Анджело?

— А вы, месье? — обратился Мопюи к представителю Матен. Французский журналист пожал плечами.

— Потому что такие вопросы решаются родителями. За Карлу давали солидное приданое, а Анджело, будь на то его желание, мог бы занять достойное место в семейной фирме.

— Для нас, имевших честь здесь присутствовать, все было в высшей степени убедительно, — сказал он, — и все же, боюсь, вам придется столкнуться с трудностями. Толпе невдомек, с какой тонкой материей имеют дело спириты. Люди скажут, что медиум принес форму с собой и положил на стол.

— И что вы предприняли?

Мопюи торжествующе захлопал в ладоши: вошел ассистент с каким-то листком в руке.

— Когда Анджело приехал в Вашингтон, передал ему предложение Лозупоне. Он согласился и тут же вытянул у меня пятнадцать тысяч. Я думаю, он сильно проигрался, то ли в карты, то ли на бегах. Я сообщил о его согласии Лозупоне, а тот — дочери, она тогда училась на втором курсе, кажется, в Уэллсли
[6]. Сам Лозупоне не закончил и восьми классов.

— Ваши возражения уже устранены, — вскричал он, размахивая листом в руке. Я предвидел их, поэтому подмешал в парафин немного холестерина. Вы все, возможно, заметили, что я отломил от слепка небольшой кусок. Это было необходимо для химического анализа. Теперь он произведен. Вот его результаты, из которых следует, что холестерин обнаружен. — Великолепно! — воскликнул французский журналист. — Вы сделали невозможными последние сомнения! Но что же дальше?

— И что потом?

— Мы можем сколько угодно повторить наш эксперимент, — ответил Мопюи. — Я приготовлю целую серию таких слепков, причем иногда это будут слепки кулаков, а иногда — кистей. Затем я закажу гипсовые оттиски — закачаю гипс внутрь слепка. Хотя он очень хрупок, но это возможно. Когда у меня будут десятки таких оттисков, я разошлю их по городам и весям, — пусть люди своими глазами увидят результаты наших экспериментов. Неужели после этого они смогут усомниться в их достоверности?

— Помолвка состоялась в Нью-Йорке. Лозупоне устроил званый обед. Девушка, которую Анджело не видел много лет, приехала из Массачусетса, Анджело прилетел из Лос-Анджелеса или Лас-Вегаса. Они невзлюбили друг друга с первого взгляда. Анджело сказал мне, что отказывается жениться, и в тот же вечер вернулся в Лос-Анджелес. Я тут же связался с Лозупоне и тактично предложил ему отложить свадьбу на какое-то время, чтобы дать девушке возможность получить диплом и, быть может, поездить по Европе. Лозупоне тут же согласился. Я позвонил Анджело, и хоть один раз он поблагодарил меня от души. Он даже позвонил Лозупоне и занял у него пять тысяч долларов, уже в качестве будущего зятя. Так вот, два года назад Карла заканчивала колледж, и семья Лозупоне начала подготовку к свадьбе.

— Не стоит слишком надеяться, мой бедный друг, — сказал Рише, кладя руку на плечо энтузиаста. — Вы еще не осознали до конца, насколько велика человеческая vis inertiae. Но, как вы верно заметили, vous marchez — vous marchez toujours.

— Тогда-то Анджело и решил умереть.

— И наше движение подчинено определенной логике, — подхватил Мейли. — Постоянно возрастают наши шансы помочь человечеству понять его и принять. Рише улыбнулся и покачал головой.

— Да. Но ему требовались деньги, поэтому он приехал в Вашингтон и вскрыл мой сейф. Затем исчез в Сингапуре, а несколько месяцев спустя начал шантажировать меня. У Лозупоне были свои источники информации, и он также выяснил, что Анджело не умер. Он пришел в ярость и обратил свой гнев на меня. Наши отношения резко ухудшились, а в конце концов дело дошло до полного разрыва. Лозупоне объявил своей семье и четырем другим семьям Нью-Йорка, что считает меня личным врагом, а ссориться с Джо Лозупоне я бы не посоветовал никому.

— Как всегда, переходите на трансцендентальные материи, месье Мейли. Как всегда, пытаетесь ухватить больше того, что видит глаз, и превращаете науку в философию! Боюсь, вы неисправимы. Полагаете, ваша позиция разумна? — Профессор Рише, — ответил Мейли серьезным тоном, — я бы хотел услышать ваш ответ на тот же вопрос. Я глубоко почитаю ваш талант и ценю вашу осторожность, но разве вы не видите, что входите в противоречие с самим собой? Теперь вы признаете — не можете не признать, — что наделенное разумом видение в человечьем обличье, состоящее из вещества, которое вы сами называете эктоплазмой, может передвигаться по комнате и исполнять приказания, в то время как медиум находится без чувств у вас же на глазах, и в то же время не решаетесь согласиться с тем, что дух существует объективно, независимо от тела. Разве это разумно?

Я пожал плечами.

— Почему же вы не избавились от него, как от остальных?

Рише вновь с улыбкой покачал головой. Проигнорировав вопрос Мейли, он повернулся к доктору Мопюи, поздравил его с успехом и откланялся. Через несколько минут все разошлись, а наши друзья взяли такси и отправились к себе в гостиницу.

— Я еще отвечу на этот вопрос. Когда стало известно о смерти Анджело, Карла надела траур. Когда выяснилось, что он жив, Лозупоне поклялся, что он женится на Карле. Для него это вопрос чести, и тут он не пойдет ни на какие компромиссы. Одновременно предпринимались попытки погасить костер вражды между мною и Лозупоне. Ко мне приезжал представитель другой нью-йоркской семьи. Он предложил, что я подберу Карле сопровождающего, с которым та поедет в Сингапур, найдет Анджело и выйдет за него замуж. Я согласился. Согласился найти вас, мистер Которн.

Мелоуна все увиденное просто потрясло, и он полночи провел за письменным столом, составляя подробный отчет для Центрального агентства новостей, — с упоминанием имен тех, кто стал свидетелем эксперимента, имен, слишком почитаемых, чтобы их можно было заподозрить в невежестве или обмане.

— Тогда вы допустили ошибку. Но вы все еще не сказали мне, почему не отправили Лозупоне за решетку, передав ФБР или кому-то еще соответствующие сведения.

— Потому что, мистер Которн, у меня их нет. Анджело прихватил с собой единственный экземпляр. И мне необходим этот микрофильм. Он нужен мне позарез, и эта история с Карлой позволяет лишь выиграть время.

Это, безусловно, будет поворотный пункт в истории науки, который откроет новую эру, — возбужденно думал он.

— Но он по-прежнему будет шантажировать вас. Ему наверняка хватит ума снять копию.

Однако, открыв двумя днями позже ведущие лондонские газеты, он обнаружил: колонку о футболе, колонку о гольфе, целую полосу, посвященную курсу акций, большую серьезную статью в Таймс. о повадках чибисов, — и ни одного упоминания о тех чудесах, свидетелем которых он стал. Мейли рассмеялся, увидев его разочарованное лицо.

— Шантаж меня не волнует, мистер Которн. Я тревожусь из-за Лозупоне. Анджело можно купить, Лозупоне — нет. И не дай бог, чтобы что-то случилось с Анджело. Я не хочу, чтобы микрофильм попал в чьи-то руки. Если же он вернется в этот дом, никакой Лозупоне мне не страшен.

— Мир сошел с ума, господа, — сказал Мелоун. — Мир обезумел! Но это еще не конец.

— Вы в незавидном положении, мистер Коул, — подвел я итог. — Я уже чуть ли не жалею о том, что не могу вам помочь.

Коул наклонился вперед, а когда он заговорил, в голосе его не осталось тепла, но зато появился акцент человека, выросшего в Восточном Гарлеме, где выживали сильнейшие.

— Не болтайте ерунды, Которн. Видите вон тот телефон на моем столе? Стоит мне позвонить, и к завтрашнему утру жена вашего партнера окажется в больнице с кислотными ожогами, а они плохо поддаются лечению.

Глава XIII В КОТОРОЙ В БОЙ ВСТУПАЕТ ПРОФЕССОР ЧЕЛЛЕНДЖЕР

— Не вздумайте!

— Мне терять нечего, — бесстрастно ответил он.

Профессор Челленджер был не в духе, и, как всегда в таких случаях, все домочадцы были об этом осведомлены. Последствия его гнева сказывались не только на тех, кто его окружал, — в прессе время от времени появлялись грозные послания, на чем свет стоит поносившие какого-нибудь несчастного оппонента, которые оскорбленный громовержец рассылал, восседая в суровом величии в своем кабинете, с высот квартиры на Виктория-Уэст-Гарденс. Слуги едва осмеливались входить в комнату, где за столом сидел мрачный и распаленный от злости человек с нечесаной гривой и косматой бородой, поднимавший лицо от бумаг, словно лев, которого заставили оторваться от кости. Одна лишь Энид могла нарушить его уединение в такие минуты, но даже у нее порой сердце замирало от страха, — такое случается и с самым отважным укротителем, когда он открывает клетку. Конечно, и Энид доставалось от него, но ей, по крайней мере, не приходилось опасаться рукоприкладства, которое он частенько допускал по отношению к другим. Порой приступы гнева у знаменитого профессора имели под собой вполне материальные причины.

— Вы так и не выбрались оттуда, не так ли?

— Откуда?

— Печень расшалилась, — частенько говаривал он, оправдываясь после очередной вспышки. Но на сей раз у него были все основания сердиться — опять этот спиритизм!

— Из канавы.

Буквально на каждом шагу ему приходилось сталкиваться с ненавистным предрассудком, который шел вразрез с его работой и жизненным кредо. Профессор пытался не обращать на него внимания, насмехался над ним, относился к нему с презрением — но он, треклятый, так и норовил вторгнуться в его жизнь и в очередной раз напомнить о себе. В понедельник профессор, казалось бы, окончательно расправился с ним в своих статьях, а в субботу его призрак вновь маячил перед ним. Какая, в сущности, чушь! Профессору казалось, что его отвлекают от важных, животрепещущих проблем Вселенной и заставляют тратить время на сказки братьев Гримм или на призраков, созданных воображением какого-нибудь падкого на сенсации беллетриста.

— Это не игра, дружочек. И ради вашего физического, а также умственного здоровья вы сделаете то, о чем я вас прошу. Отвезете Карлу в Сингапур и заберете документы у Анджело.

— Как?

И с каждым днем становилось все хуже. Сначала эти люди сбили с пути верного Мелоуна, который, при всей своей простоте, был вполне нормальным, здравомыслящим человеком, — теперь он поддался искушению и стал исповедовать порочные идеи спиритов. Затем они совратили и Энид, его малышку, единственного человека, связывающего его с миром всех остальных людей: она согласилась с доводами Мелоуна. Более того, сама искала им подтверждения. И он напрасно убил время, выводя на чистую воду медиума, мошенника и интригана, который передавал вдове послания покойного мужа в расчете подчинить бедную женщину себе. В данном случае все было очевидно, Энид этого и не отрицала, но ни она, ни Мелоун не допускали широких обобщений.

— Мне все равно, как. Это ваше дело. Действуйте через Карлу. Очаруйте ее. Скажите Анджело, что в обмен на документы вы добьетесь, чтобы она и ее семья, самое главное, семья, отстали от него. Решите сами, что нужно делать. За это вы и получите пятьдесят тысяч долларов.

— Жулики есть везде, — говорили они. — Но мы должны исходить из презумпции невиновности.

Вот тут я принял решение, то самое решение, которое, я давно это знал, принять мне придется. Я встал и направился к двери.

Все это было нехорошо, но худшее еще только предстояло. Дело в том, что один из спиритуалистов публично посрамил профессора — и кто? Человек, который сам признался, что не имеет образования, и который профессору даже в подметки бы не годился, коснись дело любой другой области человеческого знания! И вот во время публичного диспута… Впрочем, все по порядку. Так вот, Челленджер, глубоко презиравший всех, кто не разделял его взглядов, и не имевший должного представления о предмете, о котором идет речь, в роковой для себя момент заявил, что готов спуститься со своего Олимпа и сразиться в споре с любым представителем противоположной партии, какого та только соизволит предложить.

— Кислота, Которн, — крикнул вслед Коул. — Вы забываете про кислоту.

Я остановился и повернулся к нему.

Я вполне отдаю себе отчет в том, — писал Челленджер, — что, опустившись до этого, я, как и любой другой представитель науки с моей репутацией, рискую оказать слишком много чести абсурдным и фантастическим заблуждениям, на что при других обстоятельствах их апологеты не могли бы и рассчитывать, но мы должны исполнить свой долг перед обществом и, изредка отвлекаясь от серьезных дел, тратить время на то, чтобы поганой метлой выметать паутину предрассудков, которая, разрастаясь, способна нанести серьезный ущерб, если только ее вовремя не разрушать жрецам Науки. Вот так, со свойственной ему самоуверенностью, шел наш Голиаф на битву со своим скромным противником, в прошлом помощником печатника, а ныне редактором издания, посвященного проблемам спиритизма, которое Челленджер называл не иначе как жалкая газетенка.

— Я ничего не забываю. Я поеду, но не из-за того, что вы мне только что рассказали. Я еду сам по себе и не собираюсь брать с собой никаких женщин.

— Это обязательное условие, — возразил он. — Мне необходимо выиграть время.

Обстоятельства диспута стали достоянием широкой общественности, поэтому нет необходимости пересказывать в подробностях это печальное событие. Анналы донесут до будущих поколений тот исторический момент, когда славный ученый муж вошел в Куинс-Холл, сопровождаемый своими сторонниками-рационалистами, которые желали стать свидетелями полного и окончательного посрамления мистиков. Присутствовало также большое число этих несчастных обманутых душ, которые все же надеялись, что их избранник не будет безжалостно брошен на алтарь оскорбленной Науки. Представители двух фракций до отказа заполнили зал, взирая друг на друга с нескрываемой враждебностью, такие же чувства, должно быть, за тысячу лет до этого испытывали голубые и зеленые, сошедшиеся на Константинопольском ипподроме. Слева от сцены дружными рядами расположились несгибаемые рационалисты, считавшие викторианцев-агностиков доверчивыми простаками и укреплявшие свою веру регулярным чтением Литерари газетт и Фрифинкера. Среди собравшихся были доктор Джозеф Баумер, известный своими лекциями о несостоятельности религиозных представлений, и мистер Эдуард Моулд, который весьма красноречиво разглагольствовал о праве человека на бренное тело и душу, способную умереть. Напротив них, словно размахивая орифламмой, сверкал своей рыжей бородой Мейли. По одну сторону от него сидела жена, по другую — Мервин, журналист; их плотным кольцом окружали убежденные сторонники, представители духовного союза Куин-Сквер, Духовного колледжа, а также других церквей и религиозных общин, собравшиеся, чтобы поддержать своего избранника в его безнадежной затее. В толпе можно было различить милые лица Болсоувера, бакалейщика, и его друга Тербейна, медиума-носильщика, аскетическую фигуру преподобного Чарльза Мейсона, Тома Линдена, в конце концов выпущенного из тюрьмы, миссис Линден, .кружок спасения. — в полном составе, доктора Аткинсона, лорда Рокстона, Мелоуна и многих других. Посередине, словно разделяя две партии, величественный, толстый и флегматичный, восседал судья Гейверсон из Отделения королевской скамьи, который согласился председательствовать. Обращал на себя внимание тот факт, что официальная церковь осталась в стороне, не проявив интереса к этому животрепещущему спору, который затрагивал самые основы, можно даже сказать, жизненные центры истинной религии. Впавшие в спячку либо пребывающие в благодушном состоянии святые отцы не могли осознать, что живой интеллект нации пристально изучает их организм, пытаясь понять, обречена ли церковь на полное вымирание или же способна в будущем возродиться в новом обличье.

— В этом я вам не помощник.

— Она поедет.

На сцене в одном углу, окруженный своими многоумными последователями, восседал профессор Челленджер, торжественный и грозный, с агрессивно выпяченной бородой и неким подобием улыбки на устах; его живые серые глаза были полуприкрыты, что придавало всему его облику еще более высокомерный вид. В другом углу сцены примостился скромный невзрачный человек с такой маленькой головой, что в шляпе Челленджера он бы просто утонул. Человек этот выглядел очень бледным и то и дело с робким, извиняющимся видом кидал умоляющий взгляд на своего осанистого противника. Но те, кто поближе был знаком с Джеймсом Смитом, не очень беспокоились за него, так как знали, что за кроткой и непритязательной наружностью скрывается столь блестящее владение предметом, как его практической, так и теоретической стороной, каким редко кто может похвастаться. Ученые мужи из Общества Психических Исследований — сущие дети в сравнении с ним, если говорить о знании духовных проблем, ибо вся жизнь таких, как он, посвящена различным формам общения с невидимым миром. Правда, при этом подобные люди подчас утрачивают связь с миром, в котором живут, и от них нет пользы в повседневных делах, но что касается Смита, то издание газеты и руководство большой, разбросанной по всей стране общиной заставляло его крепко стоять на ногах, а выдающиеся природные способности, не испорченные бесполезными сведениями, позволили ему всего себя посвятить той единственной области знания, которая открывает широкие горизонты для самого яркого ума. И вряд ли Челленджер отдавал себе отчет в том, что предстоящая дискуссия должна была развернуться между дилетантом, блестяще эрудированным, но скользящим по поверхности предмета, и сосредоточенным, углубленно изучившим вопрос профессионалом, каким был его оппонент.

— Почему ей не поехать одной? Она сможет уговорить Анджело жениться на ней, и они проведут медовый месяц в Паго-Паго.

— Я в этом сильно сомневаюсь.

Собравшиеся были едины во мнении, что первые полчаса речи Челленджера были образцом ораторского мастерства и продуманной аргументации. Его мощный трубный голос, который мог принадлежать лишь человеку с грудной клеткой объемом в пятьдесят кубических дюймов, взлетал и замирал в точно найденном ритме, который завораживал слушателей. Он был рожден для того, чтобы покорять аудиторию, — истинный лидер, способный повести человечество за собой. Многословный, остроумный и убедительный, профессор подробно остановился на возникновении анимизма среди дикарей, открытых всем стихиям, неспособных объяснить, почему идет дождь или гремит гром, и видящих лишь добрый или дурной знак в тех природных явлениях, которые ныне Наука сумела описать и объяснить.

— Почему же?

— Полтора года назад в Сингапуре Анджело женился на китаянке.

Следовательно, вера в то, что вне нас существуют духи или какие-то невидимые существа, основывалась на ложных посылках, и среди наименее образованной части общества вера эта странным атавизмом возрождается в наши дни. Долг Науки — противостоять подобным тенденциям к регрессу, и лишь осознание своего долга заставило профессора покинуть тишь кабинета и появиться на сцене при большом скоплении людей. Затем он вкратце охарактеризовал спиритизм, причем в тех выражениях, которые приняты среди противников этого движения. Со слов Челленджера возникла весьма неприглядная картина, состоящая из щелканья суставами, фосфоресцирующей краски, наскоро сшитых из холста привидений, отвратительной и грязной сделки между останками покойного мужчины, с одной стороны, и вдовьими слезами, с другой. Люди, повинные в этом, — гиены в человечьем обличье, способные наживаться за счет чужих могил. (Восторженные возгласы рационалистов, иронические смешки спиритуалистов.) Однако не стоит подозревать в мошенничестве всех подряд. (Спасибо, профессор! — громко выкрикнул кто-то из рядов оппонентов.) Ведь остальные — попросту идиоты. (Смех.) Ну разве может считаться преувеличением, если мы назовем идиотом человека, готового поверить, что его покойная бабушка станет посылать ему весточки через ножку обеденного стола? И разве хоть кто-нибудь из дикарей опускался до столь диких предрассудков? Эти люди отняли у смерти ее величие и своим грубым вторжением нарушили безмятежный покой могильной плиты, — отвратительный, богомерзкий поступок. Ему неловко, что приходится прибегать к столь сильным словам, но только скальпелем или прижиганием можно уничтожить злокачественную опухоль. И не пристало человеку углубляться в теоретизирование о природе жизни за могильной чертой, — у него и в этом мире достаточно дел. Жизнь прекрасна, и человек, способный оценить ее радости и налагаемые ею обязанности, не станет тратить время на лженауку, в основе которой лежит обман, неоднократно разоблаченный и все же привлекающий все новые и новые толпы полоумных фанатиков, чья патологическая доверчивость и противоречащая здравому смыслу предубежденность делает их глухими к голосу рассудка.

Таковы были, в общих чертах, основные положения его блестящей речи, открывшей диспут. Материалисты разразились бурной овацией, спиритуалисты чувствовали себя не в своей тарелке. И тогда поднялся их оратор, бледный, но исполненный решимости противостоять этому сокрушительному натиску. В его голосе, да и во всем облике не было ничего от того, что делало Челленджера столь привлекательным, но говорил он внятно и аргументы подбирал с той безошибочностью, которая отличает мастерового, досконально изучившего свой инструмент. Поначалу он держался в высшей степени деликатно и даже примирительно, так что можно было подумать, будто он робеет. Казалось, он сознавал, насколько самонадеянно со стороны такого малообразованного человека, как он, сойтись в споре с прославленным оппонентом. И в то же время полагал, что среди многочисленных достижений профессора — достижений, заставивших весь мир заговорить о нем, — есть одно упущение, о котором нельзя не упомянуть. Красноречие профессора привело его в восторг, но что касается содержащихся в речи постулатов, то при ближайшем рассмотрении они удивляют, если не сказать больше — вызывают презрение. Похоже на то, что при подготовке своей речи профессор обложился всей антиспиритуалистической литературой, какую только мог сыскать, — весьма сомнительный источник информации по этому вопросу, — и совершенно упустил из виду работы, авторы которых опираются исключительно на практику и собственную убежденность.

Все эти разговоры о щелканье суставами и прочих штучках по своему невежеству лучше бы подошли викторианской эпохе, что же касается эпизода, в котором бабушка якобы разговаривала через ножку стола, то он, оратор, сомневается в объективности такого описания спиритического феномена. Подобные примеры напоминают шутки о пляшущих лягушках, которые в значительной степени мешали признанию результатов первых опытов Вольта, и не делают чести профессору Челленджеру. Уважаемый оппонент наверняка должен быть осведомлен о том, что медиум-обманщик — злейший враг спиритуализма; его имя немедленно предается анафеме в специальных изданиях, как только становится известно о любом случае мошенничества, и делают это сами спириты, которые осуждают .гиен в человечьем обличье. с тем же негодованием, что и досточтимый профессор. Ведь никому не приходит в голову обвинить банки в том, что фальшивомонетчики используют их в своих грязных целях. Более того, опускаться до такого уровня аргументации перед просвещенной аудиторией — просто даром время терять. Если бы профессор Челленджер подверг сомнению религиозную сторону спиритизма, одновременно признавая связанные со спиритизмом явления, спорить с ним было бы гораздо труднее, но, отрицая решительно все, он поставил себя в весьма уязвимую позицию. Несомненно, профессор знаком с последними работами профессора Рише, известного физиолога, — за ними стоит труд тридцати лет, — так вот, Рише убедительно доказал достоверность этих явлений.

Глава 9

Может быть, профессор Челленджер соблаговолит сообщить собравшимся, какие именно опыты и личные наблюдения дают ему основание говорить о Рише, Ломброзо и Круксе как о невежественных дикарях. Должно быть, уважаемый оппонент самостоятельно проводил эксперименты, с которыми он не соизволил познакомить мир, — в таком случае хорошо бы обнародовать их результаты. Пока же этого не произошло, его заявления являются ненаучными и весьма сомнительными с этической точки зрения, поскольку не очень порядочно прилюдно высмеивать людей, ничем не уступающих ему по своей научной репутации, которые подобные опыты произвели и доложили об их результатах широкой общественности.

Потом мы поговорили еще минут пятнадцать-двадцать, но, скорее, о пустяках, после чего Джо, телохранитель и мастер на все руки, проводил меня к длиннющему «кадиллаку», в котором, к моему удивлению, не оказалось вежливого мистера Раффо. Вероятно, и выпускники Йеля не могли обойтись без ночного отдыха.

Что же касается постулата о независимости и самостоятельном существовании этого лучшего из миров, то, конечно, столь удачливый человек, как профессор, обладающий хорошим пищеварением, может позволить себе придерживаться подобных взглядов на данный вопрос, но человек, умирающий от рака желудка где-нибудь в лондонской трущобе, скорее всего, усомнится в доктрине, предлагающей ему отказаться от стремления к лучшей доле, нежели та, которую судьба уготовила ему на земле. Это была достойнейшая речь, подкрепленная фактами, цифрами и датами. Хотя она и не отличалась красноречием, в ней содержались вопросы, на которые, как это ни прискорбно, Челленджер ответить не смог. Он зачитал собственную речь, но не придал значения выступлению противника, уподобившись тем легковерным писателям, которые пишут о предмете, как следует его не изучив. Вместо ответа по существу Челленджер вышел их себя. Лев начал рычать. Его черная грива встала дыбом, глаза сверкали, а голос грохотал под сводами зала. Кто все эти люди, прикрывающиеся несколькими известными именами ученых, пошедших по ложному пути? И по какому праву требуют они от серьезного исследователя, чтобы тот приостановил свои собственные изыскания и стал тратить драгоценное время на исследование их безумных фантазий? Есть вещи настолько очевидные, что они не нуждаются в доказательствах! Бремя доказательства лежит на том, кто выдвигает гипотезу. Если же этот джентльмен, чье имя мало кому что говорит, утверждает, будто может вызывать духов, то пусть вызовет хоть одного — прямо сейчас, здесь, перед здравомыслящей и непредубежденной аудиторией. Он заявляет, что получает послания, — так пусть тогда познакомит нас с последними событиями, о которых еще не сообщил телеграф. (Выкрики спиритуалистов: Это уже делалось, и не раз!) А я не верю! Слишком много я слышал ваших диких утверждений, чтобы принимать их всерьез. (Шум в зале, и судья Гейверсон вскакивает со своего места.) В конце концов, если его посещают откровения свыше, пусть раскроет тайну убийства Пекема Рая. Если он входит в контакт с высшими силами, пусть подарит миру философию, которая была бы выше той, что может создать человеческий разум. Все эти лженаучные опыты, скрывающий простое невежество, антураж, болтовня об эктоплазме и подобной мифической чепухе — не что иное, как обскурантизм, ублюдочное порождение дикости и предрассудков. И всегда, лишь только дело доходит до тщательного расследования, сталкиваешься с научной нечистоплотностью и интеллектуальной распущенностью. Любой медиум на поверку оказывается злостным шарлатаном. (Вы лжете! — послышался женский голос из того угла, где сидели Линдены.) Голоса покойников вечно несут какой-то вздор. Психиатрические клиники переполнены теми, кто исповедует этот культ, и могли бы стать еще полнее, если бы каждый из последователей спиритизма получил по заслугам.

В отеле я разделся, сел у окна и долго смотрел на огни Вашингтона. Я думал о Чарльзе Коуле, оставшемся в гигантском особняке с белыми колоннами, и гадал, почему у него нет семьи и жена не ждет в уютной спальне главу дома, размышляющего в библиотеке над тем, как бы сохранить себе жизнь. Думал я и о том, что хотел от меня Коул, об Анджело Сачетти. Почему-то в голову полезли мысли насчет того, как он потратил полученные от Коула деньги. Я решил, что, скорее всего, просто прокутил их. На этом мои раздумья закончились, я лег в постель и тут же заснул. Спал я хорошо, до восьми утра, когда меня разбудил стук в дверь номера. Я поднялся, накинул халат и пошел на шум.

— Кто там?

Речь вышла страстная, но малоубедительная. Было ясно, что великий ученый сбит с толку и выведен из себя. Он наконец осознал, что к разговору на таком уровне не готов, поэтому в качестве единственного средства защиты избрал брань и огульные утверждения, которые можно было бы себе позволить в кругу единомышленников, но ни в коем случае не противников, только и ищущих повода за что-нибудь зацепиться. Казалось, его гневная отповедь только позабавила спиритуалистов, а материалисты между тем беспокойно заерзали на своих местах. Затем поднялся Джеймс Смит, чтобы нанести оппоненту решающий удар. На устах его играла озорная улыбка, но во всем облике чувствовалась скрытая угроза.

— ФБР. Откройте.

Он попросил бы своего прославленного соперника проявить более научный подход. Поразительно, но факт: многие ученые мужи, если вдруг затронуты их пристрастия и предвзятые суждения, начинают проявлять просто-таки смехотворное неуважение к собственным принципам, самый главный из которых требует прежде изучить предмет, и уж потом его клеймить. В последние годы на примере беспроволочного телеграфа и летательных аппаратов тяжелее воздуха мы убедились, какие на свете встречаются чудеса, поэтому крайне неосторожно заявлять a priori, будто какое-то явление абсолютно невозможно, а именно такую ошибку совершает профессор Челленджер. Он воспользовался той славой, которую по праву приобрел в определенных областях науки, для того чтобы скомпрометировать предмет, о котором ни малейшего понятия не имеет. Если человек является выдающимся физиком и физиологом, это еще не говорит о том, что он большой специалист в вопросах души.

— О боже, — выдохнул я и открыл дверь.

Ему давно следовало побриться, а пиджак его синего костюма, мятый и в пятнах, едва сходился на животе. Он протиснулся мимо меня в номер, спросив попутно: «Как дела, Которн?» Я закрыл дверь.

— Вы не из ФБР. Вы даже не детектив отеля.

Совершенно очевидно, что профессор Челленджер не удосужился прочесть даже основные труды по вопросу, в котором он объявляет себя знатоком. А между тем может ли он сообщить уважаемой публике, кто является медиумом у Шренк-Нотцинга? (Пауза в ожидании ответа.) А имя медиума у доктора Кроуфорда? Нет? Может быть, профессор знает, какова была цель экспериментов профессора Цольнера из Лейпцига? Что, мы и этого не знаем? Но ведь это основные вопросы дискуссии! Оратор некоторое время сомневался, стоит ли переходить на личности, но сильные выражения, которые позволил себе профессор, требуют соответствующей откровенности с его стороны. Известно ли, например, профессору, что эктоплазма, над которой он позволяет себе так насмехаться, в последнее время была исследована двадцатью немецкими профессорами — вот список их имен, — которые единогласно подтвердили ее существование? Так как же профессор Челленджер может отрицать то, что доказано этими джентльменами? Или, может быть, он и их объявит дураками и преступниками? Но дело-то в том, что профессор явился сюда, не имея об этих фактах ни малейшего представления, — он впервые услышал о них лишь здесь. Ему невдомек, что наука о душе имеет свои законы, иначе он не стал бы требовать, чтобы создание из эктоплазмы появилось при полном свете на этой сцене, хотя любой начинающий изучать спиритизм знает, что эктоплазма при свете распадается. Что же касается убийства Пекена Рая, то раньше как-то не принято было считать, будто потусторонний мир — это филиал Скотленд-Ярда. Так что многоуважаемый профессор попросту пускал всем пыль в глаза…

— Неужели вы принимаете меня за обманщика? — и он бросил на один из стульев бесформенную шляпу.

Его высокий лоб переходил в бледную обширную лысину, к которой прилепилось несколько прядей черных волос. На висках и над ушами волосы изрядно поседели. Большое круглое лицо, двойной подбородок. Полопавшиеся сосуды на щеках и белках глаз. Проницательный, расчетливый взгляд.

Тут-то все и началось. Сперва Челленджер ерзал на стуле, теребил бороду, бросал свирепые взгляды на выступавшего, но вдруг неожиданно вскочил и, как раненый лев, одним прыжком подскочил к столу председателя. Сей джентльмен дремал, откинувшись в кресле и сложив пухлые ручки на довольно упитанном животе, но атака профессора заставила его вздрогнуть, при этом он чуть не свалился в оркестровую яму.

— Я — Сэм Дэнджефилд.

— Сядьте, сэр! Сядьте! — возопил он.

— Тот самый Дэнджефилд из ФБР?

— Вот именно.

— И не подумаю! — пророкотал в ответ Челленджер. — Сэр, я обращаюсь к вам как к председателю! Что же, выходит, меня пригласили сюда, чтобы оскорблять! Это переходит всякие границы, и я больше не намерен терпеть! Коль скоро затронута моя честь, я имею полное право постоять за себя! Как все люди, не привыкшие считаться с мнением других, Челленджер весьма болезненно воспринимал всякое несогласие с его собственным. Каждое новое колкое замечание противника отзывалось в нем подобно бандерилье, вонзающейся в бок разъяренного быка. В бессильной ярости потрясал он огромным волосатым кулаком над головой председателя, хотя угрозы его предназначались непосредственному противнику, который отвечал насмешливой улыбкой, и эта улыбка в конце концов толкнула нашего героя на самые решительные действия: он угрожающе двинулся на толстяка-председателя, а тот стал медленно отступать. Среди публики поднялся страшный шум. Часть рационалистов была шокирована, остальные же гневно кричали: Стыд! Позор!, желая поддержать своего любимца. Спиритуалисты отпускали ехидные замечания, а некоторые даже бросились на помощь Смиту, чтобы уберечь его от физической расправы.

— Никогда не слышал о вас. Чем вы можете подтвердить ваши слова?

— Надо спасать старика, — обратился к Мелоуну лорд Рокстон, — иначе он себя погубит. Похоже, он невменяем, — заедет кому-нибудь по физиономии, а его потом к суду привлекут.

Дэнджефилд посмотрел в потолок.

— Ну это же надо, буквально все смотрят эти паршивые телесериалы, — его синие глаза уставились на меня, и на этот раз я отметил в них живость и глубокий ум. — У меня есть чем их подтвердить. Хотите взглянуть?

На сцене тем временем началась настоящая потасовка, да и в зале обстановка была не лучше. Мелоун и Рокстон с трудом пробрались к сцене и, действуя частично силой, частично уговорами, потащили Челленджера из зала, а тот все продолжал осыпать проклятьями своего обидчика. Послышались мольбы, обращенные к председателю, и собрание закончилось — в суматохе и неразберихе.

— Даже тогда я вам не поверю.

Дэнджефилд начал рыться в карманах, наконец, нашел черный бумажник и протянул его мне. В нем находилось удостоверение, подтверждающее, что меня посетил Сэмюель К. Дэнджефилд, агент Федерального бюро расследований. Я вернул бумажник хозяину.

Весь этот прискорбный эпизод, — писала на следующее утро Таймс, — убедительно доказывает опасность публичных дебатов, особенно если предмет спора может всколыхнуть страсти как ораторов, так и слушателей. Такие выражения, как безмозглый идиот и недоразвитая обезьяна, употребленные всемирно известным профессором по отношению к своему оппоненту, наглядно демонстрируют, до чего могут дойти участники подобных диспутов. Итак, после многословного отступления мы вновь возвращаемся к профессору Челленджеру, сидящему в самом дурном расположении духа с вышеупомянутым номером Таймс. в руках и хмурым выражением на лице. И угораздило же Мелоуна выбрать именно этот момент для того, чтобы задать профессору весьма деликатный вопрос.

— Так чем я могу вам помочь?

— Во-первых, можете предложить мне выпить, — и Дэнджефилд направился к бутылке виски, все еще стоящей на кофейном столике. — Хочется выпить, — в один бокал он налил виски, в другой — воды из ведерка, в котором вечером был лед, выпил виски, затем — воду, вновь плеснул в бокал виски, вернулся к столу, на котором отдыхала его шляпа, сбросил ее на пол и сел, удовлетворенно вздохнув. — Так-то лучше. Гораздо лучше.

Впрочем, справедливости ради следует заметить, что наш приятель этого момента не выбирал, — просто зашел удостовериться, что человек, к которому, несмотря на все его причуды, он питал глубокое уважение и даже любовь, в результате событий предыдущего вечера не пострадал. Но ему вряд ли стоило беспокоиться на этот счет.

Я придвинулся к телефону.

— Я как раз собирался заказать завтрак. Составите мне компанию или ограничитесь только виски?

— Это невыносимо! — орал профессор все тем же тоном, так что могло показаться, будто он кричал одно и то же всю ночь. — Мелоун, вы тоже были там и, несмотря на ваше необъяснимое и ничем не оправданное сочувствие к бессмысленным идеям этих людей, должны признать, что собрание велось из рук вон плохо и мой праведный гнев был вполне оправдан. Возможно, когда я швырнул стол председателя в президента Духовного колледжа, я несколько переусердствовал, но они меня довели. Вы же помните, как этот Смит или Браун, как его там, — впрочем, это неважно, — осмелился обвинить меня в невежестве и в том, что я пускаю пыль в глаза.

— Вы платите?

— Я.

— Это верно, — примирительно сказал Мелоун. — Но не беда, профессор, вы ведь тоже в долгу не остались.

— Яичницу из четырех яиц, с двойной порцией ветчины, жареный картофель, побольше тостов и кофе. Пусть принесут еще одну бутылку.

Хмурое лицо Челленджера прояснилось, и он весело потер руки. — Да-а, лично мне кажется, что некоторые мои удары попали в цель и, полагаю, они не скоро забудутся. Эти людишки просто содрогнулись, когда я сказал, что по ним желтый дом плачет. Так и завизжали, помню, ну прямо как щенки. Хотя, признаюсь, безумная идея, будто я обязан читать их идиотские книжонки, немного вывела меня из себя. И все-таки, надеюсь, мой мальчик, что сегодняшним вашим появлением я обязан тому, что моя вчерашняя речь повлияла на вас и вы пересмотрели те взгляды, которые, должен признаться, подвергают серьезному испытанию нашу дружбу.

— В восемь утра?

Мелоун отважно ринулся навстречу опасности.

— Ладно, попытаюсь уговорить коридорного, когда он заявится сюда, — он оценивающе глянул на бутылку. — Из этой не напьется и воробей.

— Я пришел, — выпалил он, — по несколько иному поводу. Вы, должно быть, заметили, что ваша дочь Энид и я последнее врямя тесно общались, и для меня, сэр, она стала единственной избранницей, поэтому я уже никогда не буду счастлив, если не смогу назвать ее своей женой. Я не богат, но мне недавно предложили в одном издании место заместителя главного редактора, так что я вполне могу позволить себе обзавестись семьей. Мы с вами знакомы довольно давно, и, я надеюсь, вы ничего против меня не имеете. Позвольте же рассчитывать на ваше согласие!

— Как насчет льда?

— Привык обходиться без него.

Челленджер погладил бороду, веки его угрожающе прикрыли глаза. — Мои чувства, — сказал он, — не настолько притупились, чтобы я не заметил, какие отношения установились между вами и моей дочерью. Но этот вопрос в значительной степени связан с проблемой, которую мы еще не закончили обсуждать. Боюсь, оба вы впитали яд тех опасных заблуждений, искоренению которых я готов посвятить жизнь. Хотя бы ради потомков я не могу дать согласие на союз, строящийся на подобном основании, поэтому мне нужны веские доказательства того, что ваши взгляды стали более взвешенными. Я буду просить о том и свою дочь.

Пока я заказывал завтрак, Дэнджефилд отыскал в карманах смятую пачку сигарет, но она оказалась пустой.

Так неожиданно Мелоун оказался в ряду достойных мучеников идеи. Предстояло сделать трудный выбор, но Мелоун и тут не растерялся. — Боюсь, сэр, вы не стали бы относиться ко мне лучше, если бы я стал менять свои взгляды — не важно, верны они или нет, — под влиянием меркантильных соображений. И я не стану поступаться убеждениями, даже если без этого не смогу получить руки Энид. Уверен, что она разделяет мою точку зрения.

— У вас есть сигареты? — спросил он, когда я положил трубку.

— Так, значит, вас не впечатлило мое блестящее выступление? — Напротив, сэр. Я считаю, что ваша речь была верхом красноречия. — Но я вас не убедил?

Я взял пачку с кофейного столика и бросил ему.

— Нет, поскольку для меня гораздо важнее доказательства, полученные при помощи моих собственных чувств.

— Что-нибудь еще?

— Но ваши чувства мог обмануть какой-нибудь мошенник-трюкач. — Боюсь, сэр, я уже сделал свой выбор.

— Если у вас есть электрическая бритва, я ей воспользуюсь после завтрака, — он провел пальцем по щетине на подбородке.

— Ну, в таком случае, я тоже, — прорычал Челленджер, бросив на Мелоуна неожиданно враждебный взгляд. — А теперь вы покинете этот дом и вернетесь только тогда, когда вновь обретете рассудок. — Минуточку, — остановил его Мелоун. — Прошу вас, сэр, не принимайте скоропалительных решений. Я слишком дорожу вашей дружбой, чтобы рисковать ею. Возможно, под вашим руководством я бы скорее разобрался в вопросах, которые ставят меня в тупик. Если мне удастся все устроить, не согласитесь ли вы лично присутствовать на одном из сеансов, чтобы благодаря вашей невиданной наблюдательности пролить свет на вещи, которые я сам не могу понять?

— Вы действительно хотели меня видеть или вам не хватило денег на завтрак? — поинтересовался я.

Челленджер был неимоверно падок на лесть. Он сразу почувствовал себя важной птицей, распустил перья и захорохорился.

— Я к вам по делу, — пробурчал Дэнджефилд.

— Какому же?

— Если я, дорогой Мелоун, смогу помочь вам избавиться от этой заразы — назовем ее, скажем, microbus spiritualensis, — то я весь к вашим услугам. С радостью уделю часть своего свободного времени, чтобы разоблачить эти пагубные заблуждения. Не стану утверждать, что вам не хватает мозгов, но вы слишком добродушны, поэтому легко подпадаете под чужое влияние. Только предупреждаю, что я буду въедливым и дотошным инспектором и полностью использую возможности лабораторных методов, в которых я, по общему признанию, так преуспел.

— Об этом мы еще успеем поговорить. А пока примите душ и оденьтесь. В этом глупом халате вы напоминаете мне альфонса.

— Именно об этом я и мечтал.

— Идите вы к черту, — я направился к спальне, но на пороге обернулся. — Если принесут завтрак, подделайте на чеке мою подпись. В этом вы, должно быть, мастер. И добавьте двадцать процентов чаевых.

— Тогда вам остается лишь все подготовить, а уж я не заставлю себя ждать. Пока же я вынужден настаивать на том чтобы вы на время оставили в покое мою дочь.

Дэнджефилд помахал мне рукой.

— Пятнадцати процентов более чем достаточно.

Некоторое время Мелоун колебался.

Гордость ведомства мистера Гувера поглощал завтрак, когда я вышел из спальни. Я придвинул стул, снял металлическую крышку с моей тарелки, без энтузиазма посмотрел на яйцо всмятку. Дэнджефилд налил виски в кофе и пил, шумно прихлебывая.

— Обещаю вам ждать шесть месяцев, — наконец сказал он. — Что же вы собираетесь делать потом?

— Давайте ешьте. Если не хотите, могу вам помочь.

— Там видно будет, — дипломатично ответил Мелоун, тем самым с честью выйдя из довольно сложной ситуации.

— Надо поесть, — ответил я и принялся за яйцо.

Случилось так, что, покинув квартиру профессора, Мелоун столкнулся с Энид, которая возвращалась из магазина. Со свойственным ирландцам нахальством Мелоун рассудил, что отсчет обещанных шести месяцев можно начать в любой момент, но не обязательно прямо сейчас, поэтому он уговорил Энид спуститься с ним в лифте. Лифт был из тех, что управляются изнутри, и одному лишь Мелоуну известно, каким образом он застрял между этажами, но факт тот, что, несмотря на стук и нетерпеливые звонки, он тронулся с места не раньше чем через пятнадцать минут. Когда же агрегат вновь заработал и Энид вернулась домой, а Мелоун оказался на улице, оба уже были морально готовы к шестимесячному ожиданию и надеялись, что им удастся благополучно пережить этот эксперимент.

Дэнджефилд расправился с яичницей, ветчиной, картошкой и тремя чашками щедро сдобренного виски кофе до того, как я покончил с одним яйцом и выпил одну чашку. Он откинулся на спинку стула и похлопал себя по животу.

— Ну, теперь можно жить.

Глава XIV В КОТОРОЙ ЧЕЛЛЕНДЖЕР НЕОЖИДАННО ВСТРЕЧАЕТ НЕОБЫЧНОГО КОЛЛЕГУ

Я положил вилку на стол и посмотрел на него.

— Так что вам от меня нужно?

Профессор Челленджер трудно сходился с людьми. Быть его другом одновременно означало и быть его вассалом. Он не терпел равных себе, но в роли покровителя был непревзойден. Тогда — при всей своей царственной осанке, гипертрофированном чувстве собственного достоинства, самодовольной улыбке и облике снизошедшего до простых смертных божества, — он мог держаться в высшей степени дружелюбно. Но много и требовал в благодарность за свое расположение: глупость внушала ему отвращение, физическое уродство отталкивало, независимость вызывала протест. Ему нужен был друг, которым бы восторгался весь мир, но тот должен был, в свою очередь, восторгаться одним-единственным сверхчеловеком, верховным существом. И такого друга Челленджер обрел в лице доктора Росса Скоттона, который одновременно стал и любимым его учеником.

— Информация, братец Которн, информация. Этим я зарабатываю на жизнь. Вы знаете, чего я достиг после двадцати семи лет службы в Бюро? Я — паршивый-13-й, вот кто я такой. А как вы думаете, почему? Потому что у меня нет, как они выражаются, задатков руководителя. Знаете, сколько зарабатывает 13-й? Мне пять раз повышали жалование и теперь дают аж 16809 долларов в год. О боже, столько же получают сопляки, только что закончившие юридический факультет! А что у меня есть, кроме этих жалких грошей? Домишко в Боувье, за который я еще не расплатился, двое детей в колледже, четыре костюма, машина, купленная пять лет назад, и толстая жена.

А теперь этот человек смертельно заболел. Его пользовал доктор Аткинсон из клиники Святой Марии, который уже появлялся на страницах нашей повести, и его сообщения о состоянии больного были весьма удручающими. Болезнь называлась рассеянный склероз, и Челленджер знал, что Аткинсон не преувеличивает, говоря, что выздоровление почти невероятно. Как все-таки несправедлива судьба: молодой блестящий ученый, еще не достигший своего апогея, но уже написавший такие основополагающие труды, как Эмбриология симпатической нервной системы. и Ошибки справочника Обсоник, должен буквально превратиться в ничто, распавшись на отдельные химические элементы и не оставив следов своего существования. Что оставалось профессору: лишь пожимать своими широкими плечами, трясти своей огромной головой и готовиться к неизбежному. День ото дня вести, доходившие от ложа умирающего, становились все более печальными, а потом и вовсе наступила зловещая тишина. Однажды Челленджер навестил своего юного друга в его квартире на Гауэр-стрит, но то, что он увидел, так его потрясло, что он больше своих визитов не возобновлял. Судороги скручивали страдальца в бараний рог, и ему приходилось закусывать губы, чтобы подавить стон, — возможно, стоны и облегчили бы его мучения, но Россу Скоттону это казалось недостойным мужчины. Он ухватился за руку учителя, как утопающий хватается за соломинку.

— Вы забыли про жажду, — напомнил я.

— Неужели все действительно так, как вы говорите, и меня не ждет ничего, кроме отпущенных мне шести месяцев пытки? И ни единого проблеска жизни в беспросветном мраке вечной смерти?

— Да, и жажда.

— Мужайтесь, мой мальчик, мужайтесь, — сказал Челленджер. — Лучше смотреть правде в глаза, чем искать утешение в бессмысленных фантазиях. При этих словах с губ несчастного сорвалось долго сдерживаемое стенание. Челленджер вскочил и опрометью кинулся прочь. Но затем события приняли неожиданный оборот. Все началось с появления мисс Делисии Фримен.

— И жаждете вы не только виски.

Дэнджефилд ухмыльнулся.

Однажды утром в квартиру профессора постучали. Открыв дверь, Остин, дворецкий, — суровый и молчаливый — на высоте своего роста не обнаружил никого. Лишь опустив взгляд, он заметил наконец миниатюрную женщину с тонкими чертами лица, которая смело глядела на него своими глазами-бусинками.

— А вы не так глупы, как мне поначалу показалось, братец Которн.

— Мне надо видеть профессора, — сказала она и нырнула в сумочку, чтобы выудить оттуда визитную карточку.

— Я прилежно учился в вечерней школе. Но одного я никак не возьму в толк. Зачем изображать пьянчужку? Вы — не алкоголик, даже не можете прикинуться алкоголиком. У вас отменный аппетит, а алкоголик едва притрагивается к еде.

— Он не может вас принять, — ответствовал Остин.

— А я думал, что у меня неплохо получается, — вновь ухмыльнулся Дэнджефилд. — Делаю я это для того, чтобы собеседник расслабился, подумал, что я слушаю невнимательно, да и едва ли понимаю то, что он говорит. Обычно этот прием срабатывает.

— О, я уверена, что может, — невозмутимо парировала крохотная женщина. Ни редакционные лабиринты, ни кабинеты государственных мужей, ни высочайшие канцелярии не пугали ее, если она знала, что может сделать добро.

— Только не со мной.

— Он никого не принимает, — повторил Остин.

— Ладно, — Дэнджефилд ногтем мизинца выковырял из зубов кусочек ветчины, оглядел со всех сторон, а затем бросил на ковер. — У вас неприятности, Которн.

— Но я должна его увидеть, — заявила мисс Фримен и вдруг нырнула дворецкому под руку, а затем с безошибочным инстинктом направилась к святилищу — кабинету профессора, — постучалась и вошла. Из-за бумаг, которыми был завален стол, поднялась львиная голова. Львиные глаза сверкнули.

— У кого их нет.

— Как понимать это вторжение? — взревел лев.

— Такие, как у вас, бывают не у всякого.

Но маленькая женщина ничуть не смутилась — она ласково улыбнулась сердитому лицу.

— Может, вы выразитесь конкретнее.

— Я так рада с вами познакомиться, — сказала она. — Меня зовут Делисия Фримен.

— Конечно. Ваша жизнь висит на волоске.

— Остин! — заорал профессор. Бесстрастная физиономия дворецкого появилась в дверях. — Что происходит, Остин? Как сюда попала эта особа? — Я не смог ее удержать, — жалобно промямлил дворецкий. — Пожалуйте за мной, мисс, нам уже надоели подобные штучки.