Розали снова предложила перевезти семью в относительно безопасный Сент-Этьен, но Эмиль эту вдею отверг. Если бы он признался, что был в гуще той разъяренной толпы, она бы настояла, но так как он не упоминал о событиях на Монмартре, Розали это восприняла как очередные преувеличенные слухи и промолчала.

На следующее утро Эмиль вышел в город — просто подышать воздухом, как он сказал, увидев удивленно поднятые брови Розали, — но на самом деле он хотел посмотреть, что происходит в Париже после беспорядков на Монмартре. Эмиль отправился в центр и прогулялся по левому берегу Сены. Как ни странно, воскресенье казалось обычным. Повсюду торчали бойцы Национальной гвардии, но ничего угрожающего в них не было. Парижане совершали свои обычные воскресные прогулки, греясь на теплом весеннем солнышке.

Эмиль встретил несколько знакомых и соседей, кое-кого из деловых партнеров, и никто из них нисколько не был встревожен и не удивился, увидев прогуливающегося Сен-Клера.

Известие, что после стычки на Монмартре правительство сдрейфило и уехало из Парижа в Версаль, еще не достигло их мирного района. Эмиль не ходил ни к Отель-де-Виль, городской ратуше, и не видел развевающийся над ней красный флаг. За ночь последние министры правительства, решив, что в Париже стало для них слишком жарко, тихонько покинули Отель-де-Виль через подземный ход, а здание было захвачено какой-то группой, отколовшейся от Нацгвардии, но Эмиль ничего этого не знал и вернулся домой успокоенный.

— Нет пока нужды бежать в деревню, заверил он Розали за обедом. — На самом деле, если бы ты захотела сегодня после обеда прогуляться с детьми в парке, я был бы рад составить вам компанию.

Розали, улыбнувшись, согласилась, что выйти из дому в такой погожий день было бы приятно. Прогуливаясь вдоль реки, они повстречали небольшую группу нацгвардейцев. При виде них Элен тут же вспомнила разъяренную физиономию гвардейца, что пытался ее поймать на прусском параде. Девочка съежилась и прижалась к матери.

Заметив такую реакцию дочери, Эмиль сделал ей замечание:

— Элен, выше голову! Этих господ бояться не следует, они не пруссаки.

— Да, папа, — согласилась она шепотом, но продолжала крепко держаться за руку матери.

При виде пошатывающихся гвардейцев Розали тоже ощутила страх, сумев, правда, скрыть его от мужа, — она слишком хорошо помнила поведение солдату городских ворот. Эта компания была с виду безобидна, но разве можно знать заранее, что взбредет им в голову? Даже сейчас Розали все еще жалела, что они уехали из Сент-Этьена. Хотя бы ей с девочками стоило остаться там, где нет ни Национальной гвардии, ни орущих толп, где пруссаки живут спокойно в своих лагерях.

Ничего не сказав мужу — нет смысла расстраивать его без крайней необходимости, — Розали начала планировать отъезд. К сожалению, придется долго и мучительно ехать поездом — до сих пор у Сен-Клеров не было ни кареты, ни лошадей. Пьер, который отправился за брошенной каретой на следующий день после прибытия на авеню Сент-Анн, увидел, что с нее снято все, что только можно. Эмиль, услышав об этом, сказал, что какое-то время карета будет не нужна, что в каретном сарае есть фаэтон, а для поездки в бюро всегда можно нанять фиакр. Но Розали из сообщений о вчерашних бунтах и грабежах сделала вывод, что в городе уже никому не гарантирована безопасность, и решила как можно скорее вывезти дочерей в провинцию, даже вопреки воле Эмиля. Не говоря уж об опасностях бурлящего беспокойством Парижа, детям полезно было бы вернуться в деревню, где можно совершенно спокойно играть на свежем воздухе. А здесь, если не считать сегодняшней внезапной прогулки, они слишком долго сидят взаперти. Элен определенно слишком бледна и иногда жалуется на головные боли, у всех троих испортился характер, и они беспрестанно капризничают.

Розали решила, что она и Мари-Жанна повезут девочек на поезде, а если Эмиль никак не сможет поехать с ними, сопровождать их будет Пьер. В деревне они пробудут до тех пор, пока жизнь в Париже не войдет в нормальную колею. Мадемуазель Корбин надо будет взять с собой, чтобы обучение девочек не прерывалось.

Несколько взбодрившись от принятого решения, Розали стала выжидать удобного момента, чтобы оповестить мужа.

Но на следующее утро ее планы были резко изменены, потому что пришло наконец долгожданное письмо от Жоржа, ее старшего сына. Радость от вести, что он жив и невредим, преодолела ее природную сдержанность, и Розали без предупреждения влетела в кабинет Эмиля, зажав письмо в руке.

— Жорж в Париже! — воскликнула она, размахивая листком бумаги. — Это привез один из его людей. Сейчас он в кухне, я распорядилась, чтобы его покормили. Жорж в Париже, и он едет к нам! Не на пару дней, а на всю следующую неделю! Наверняка он что-нибудь знает о Марселе.

Радость Эмиля от этих известий была не меньше, чем у Розали, но выразил он ее куда более сдержанно. Протянув руку, он взял у жены письмо, подошел к окну и прочел сам.

— Действительно, это добрые вести, милая, — сказал он и обернулся, улыбаясь. — Следует возблагодарить Бога, что наш сын цел и невредим.

— Он сможет у нас жить? — спросила Розали, взволнованная как дитя. — Он вернется к нам насовсем?

— Не уверен, что он будет жить дома, — ответил муж. — Он пишет, что его часть стоит лагерем в Люксембургских садах в ожидании распределения на постой. Когда тот человек, что принес письмо, поест, вели, чтобы он поднялся к нам, и мы его хорошенько расспросим.

Однако гонец-капрал знал только, что батальон стоит лагерем, что лейтенант Сен-Клер вызван в Версаль и вернется в Париж через день-другой.

Следующие дни в доме на авеню Сент-Анн были наполнены радостным ожиданием. Все прислушивались, не раздастся ли дверной звонок, а когда он звучал, затаивали дыхание, пока посетителя впускали и выяснялось, что это не Жорж. Но гостей в эти дни было мало. Привычные визиты, прогулки в Булонском лесу и вечеринки ушли в прошлое. Из парижского общества и из людей зажиточных возвратились в город далеко не все, а те, что оставались или уже вернулись, как Сен-Клеры, предпочитали сидеть по домам, поскольку беспорядки становились чаще и серьезнее.

Мадемуазель Корбин загружала своих воспитанниц учебой и разными делами, но она тоже была не расположена покидать дом, и все ее задания ограничивались им да территорией сада.

Элен это вынужденное заключение раздражало невероятно. Она привыкла к свободной жизни в Сент-Этьене и полюбила ее. А теперь, запертая в доме на авеню Сент-Анн, все сильнее скучала, и характер у нее портился. Клариса прозвала ее брюзгой, и не проходило дня, чтобы они не повздорили — обычно это кончалось слезами и жалобами Элен, что у нее снова разболелась голова.

От Жанно не было ни слуху ни духу. Он будто растворился в своем мире. Элен гадала, что он там делает и как проводит дни; завидовала его свободе в выборе решений.

Однако известие, что ее брат Жорж выжил на войне и возвращается домой, сделало жизнь девочки чуть светлее.

Глава пятая

Марсель Сен-Клер, хромая, вошел в Париж через ворота Порт-де-ля-Виллет и медленно двинулся по закоулкам в сторону Монмартра. Он шел пешком от самого лагеря интернированных под Седаном. В этом лагере, который называли «лагерем погибели», он после проигранной битвы находился в плену вместе с уцелевшими солдатами своего корпуса.

Сотни пленников согнали на остров в излучине реки Маас, изолированный от большой земли каналом. С единственного моста смотрели на лагерь две пушки, сдерживающие всех любителей свободы. Здесь французских солдат в течение многих дней держали в ужасных условиях, практически под открытым небом и без пищи. Потом роту за ротой их стали выводить и маршем отправлять в лагеря военнопленных в Германии.

Марсель, молодой и все еще сильный, выжил на войне и был готов почти на все, чтобы жить дальше. Заключенные вокруг него заболевали, слабели от дизентерии, голода, холода и нелеченых ран, и Марсель без малейших угрызений совести забирал у них любой кусок, который им удавалось раздобыть. Иногда местные жители передавали корзины с хлебом, но если этим корзинам удавалось миновать охрану у ворот, доставался хлеб лишь самым ловким. Каждый стоял сам за себя, и Марсель твердо решил не зевать. Темными ночами, скрываясь среди кустов и деревьев, он крался между товарищей по несчастью, среди которых многие уже не могли подняться, и брал все, что могло бы ему пригодиться: мундир, шляпу, шарф, сапоги получше и даже последние несколько франков из кармана умирающего. «Ему они уже без пользы, — говорил себе Марсель, — а мне пригодятся».

Больные дизентерией попадались на каждом шагу, но Марсель держался от них на расстоянии, твердо решив уберечься от заражения, так что, когда вызвали его взвод, у него после двухнедельного заключения еще остались силы на пеший переход из этой дыры. Имущество его состояло из пары сапог, которые были ему почти впору, куска старого одеяла, которым он закутался поверх обрывков мундира, и ножика с маленьким лезвием, взятого с трупа товарища накануне вечером. Марсель поставил себе цель выжить — и выжил. Следующей целью было бегство.

По мере продвижения к немецкой границе многие из его товарищей падали рядом с дорогой, валились в кусты и канавы и не могли встать, но как способ бегства это не годилось: упавшие получали пулю в затылок или штык в спину. Марсель наблюдал и ждал, стараясь рассчитать, когда и как сделать попытку к бегству. Оружия у него не было, если не считать ножика, денег очень мало, и одет он был в лохмотья, но решимость имел непоколебимую. Он сбежит от пруссаков, вернется в Париж и уничтожит командиров, что привели армию к такому унизительному разгрому. Император сбежал с целым поездом багажа, бросив своих соотечественников на плен или на смерть. Марсель не собирался подвергаться ни тому, ни другому и настроен был мстить.

Каждый мартовский вечер тающую группу пленников загоняли в амбар или хлев. Раздавали хлеб, запирали двери и ставили часовых. Казалось, из этих строений никак не уйти, но Марсель все равно высматривал возможности. Как-то вечером, когда густеющие сумерки переходили в ночь, он услышал над ухом хриплый шепот:

— Эй, ты, Сен-Клер!

Марсель повернул голову, но мало что разглядел — лишь контур человека в темноте.

— Кто тут? — спросил он также шепотом, сжимая кулаки.

— Дюран, — донесся тихий ответ.

Марсель узнал фамилию и даже припомнил лицо. Гастон Дюран из роты «Б». Невысокий, но мускулистый парень с быстро растущей бородой и копной черных волос. Не слишком популярный из-за своего злобного характера, он был готов любой спор решить кулаками или ножом, если тот у него имелся. Над глазом дуга шрама — память о такой драке. Его старались избегать. И вот настал момент, когда он тоже решил, что не будет сидеть пленным под замком в Германии, и увидел в Марселе ту же решимость.

— Чего тебе? — спросил Марсель со сдерживаемой злостью в голосе.

— Того же, что и тебе. Пора отсюда убираться. Ты не считаешь?

— А как же! — саркастически усмехнулся Марсель. — Прям сейчас собрались и пошли?

— Можно бы, — сказал Дюран, — если у тебя кишка не тонка.

— На что именно?

— Оружие у тебя есть?

— Нет. — Марсель нащупал в кармане ножик.

— И у меня нет. Но этот сарай разваливается на части. Я тут огляделся, когда нас сюда сунули. Там, в глубине, валяются старые ржавые инструменты. Их можно запросто использовать как оружие.

— Да? И кого ты им будешь бить?

Марсель не видел лица собеседника, но слышал в его голосе возбуждение, когда тот ответил:

— Там, сзади, дверь, старая и гнилая. Думаю, мы ее выбьем без труда.

— Ага, и нарвемся прямо на штык часового?

— Его там не будет.

— В смысле?

— Сделаем диверсию.

— Какого типа?

— Здесь навалом соломы… — начал Дюран.

Марсель молча слушал. Солому он видел и даже приспособил охапку себе в качестве постели. Много дней до того ему приходилось спать на голой земле.

— Ну вот, — продолжал Дюран, стараясь заинтересовать Марселя. — Сделаем себе оружие из тех железок и встанем у задней двери. Спичка в солому — и все запылает. Этим пидорам придется открыть дверь и выпустить нас. Начнется давка, и в неразберихе мы рванем. У нас будет оружие, и если на пути попадется какой-нибудь фриц — он мертвяк.

— А если они не станут? — спросил Марсель.

— Чего не станут?

— Двери открывать. Решат: пусть сарай горит синим пламенем и пленные с ним вместе.

Марсель не увидел, но почувствовал, как Дюран пожал плечами.

— Да ну, — отмахнулся он. — Такого даже эти гады немцы не сделают.

— Они что хочешь сделают, — возразил Марсель. — Ты же видел, как после Седана раненых добивали. — Он задумался на секунду. — Но сделать себе оружие — это хорошо придумано.

— Пойдем, покажу, — бросил Дюран и, схватив Марселя за руку, потащил через весь сарай.

Постепенно глаза Марселя привыкали к темноте, и он сообразил, что в обветшалой крыше есть дыры, в которые сияет луна, давая слабый сероватый свет. Теперь были видны контуры предметов и можно было понять, что они собой представляют. Пол был усыпан телами — вымотанные люди валялись, где попадали, и Марсель с Дюраном шли под аккомпанемент злобных выкриков:

— Смотри, куда прешь, твою мать!

— Господи боже мой! Да сойди ты с меня!

— Ты, сука, на раненую ногу мне не наступи!

Не обращая внимания на эти крики, они дошли до задней стены, и Марсель разглядел очертания дверного проема.

— Видишь? — прошептал Дюран. — Тут выломиться как нечего делать. — Он нагнулся и вытянул из груды соломы искривленный кусок ржавого железа. — Этой штукой можно дать фрицу призадуматься, — бухнул он, взвешивая железку на руке. — Приласкать так, что и не проснется. Пошарь вокруг, — велел он Марселю, — тоже чего-нибудь найдешь.

Марсель уже и сам ощупывал солому и через несколько секунд тоже что-то нашел — то ли обрезок трубы, то ли ручку от старого плуга. Он не знал, что это, но и не важно — в руке ощущалось правильно. С этой штукой и с ножиком в драке у него появится шанс.

— Отлично, — сказал Дюран. — Готов?

— К чему? — уточнил Марсель.

— Диверсию совершить. Забыл?

— Господи, Дюран, не вздумай! — воскликнул Марсель, забыв понизить голос от ужаса перед тем, что задумал Дюран. — Ты спятил! Ты же нас всех убьешь!

— Не убью, если поторопимся. Когда выломаем дверь, остальные пойдут за нами.

— Но они же спят!

— Это их разбудит, — отрезал Дюран. — Ты со мной?

На войне Марсель не знал жалости, но даже его беспощадность не позволяла ему дойти до того, чтобы хладнокровно убить сотню своих товарищей, обеспечивая себе путь к бегству.

— Нет! — Он сжал в руке нож. — Я против. Это чистое убийство.

— Я-то думал, ты с яйцами! — бросил Дюран и без дальнейших предупреждений замахнулся своим импровизированным оружием, целя Марселю в голову.

Замах в темноте виден не был, но инстинкт заставил Марселя вскинуть руку, защищаясь, и удар искривленного металла пришелся по ней. Вскрикнув от боли, Марсель покачнулся, но устоял. Он бросился на противника и, яростно ударив его ножом, почувствовал, как сталь вонзилась Дюрану в плечо. Заорав от боли и злобы, тот выронил свою железку. Марсель ударил снова, целя в лицо, и раскроил щеку. Дюран, будто не замечая боли, снова ринулся на Марселя, схватил его за шею двумя руками, и оба рухнули на пол. У Марселя отшибло дыхание, и прежде, чем он смог подняться, Дюран уже был на ногах. Напоследок дав Марселю ногой по голове, он чиркнул спичкой, бросил ее в солому и занялся гнилой дверью.

Видимо, на миг Марсель потерял сознание, потому что следующее, что он помнил, были крики «Пожар!».

Изможденные пленники вскакивали, пробивались через густой дым туда, где надеялись найти выход.

Пламя расходилось невероятно быстро, среди пленников началась дикая паника.

Дюран оказался прав насчет старой двери: гнилое дерево и ржавые петли тут же поддались напору. Дверь вылетела, и хлынувший внутрь воздух придал пламени новую силу. Паника усилилась, пленники в ужасе пытались вырваться из огненного ада. Многие, особенно те, кто были в глубине сарая, тут же стали жертвами пожара: они беспорядочно колотили по своей пылающей одежде, валялись по земляному полу, пытаясь сбить огонь, но лишь поджигали новую, еще не занявшуюся солому.

Марсель встал на четвереньки и пополз к распахнутой задней двери, хотя ему мешали рвущиеся туда люди. С другой стороны сарая раздались крики немецких часовых, открывших главный выход. Однако многие пленные, увидев выбитую дверь, стадом ринулись вон из пламени. Ползущего Марселя чуть не затоптали, но он, добравшись до двери, сумел встать и, шатаясь, вывалился наружу, на благословенный свежий воздух. Пленники разбегались в разные стороны, совершенно ошеломив охранников, которые, обежав сарай снаружи, поняли наконец, что происходит, и начали стрелять.

Однако большинство французских солдат, почуяв свободу, не обращали внимания на выстрелы охраны и крики «хальт». Люди сломя голову бежали в ночь.

План Дюрана — достичь свободы, намеренно обрекая на мучительную смерть в огне многих людей, своих соотечественников, — вызвал у Марселя ужас и негодование, но раз он все равно осуществлен, то упускать свой шанс Марсель не собирался. Он прокладывал себе путь через толпу, расталкивая людей, стремясь как можно скорее оказаться подальше отсюда. Луна то и дело пряталась за облаками, погружая все вокруг в темноту, и только сарай, точно пылающий маяк, светил погребальным костром.

С той страшной ночи Марсель день за днем медленно, но верно продвигался на запад, в сторону Парижа. Кормился чем бог пошлет или, если удавалось, нанимался на полевые работы за еду. Он избавился от рваного мундира и оделся в комбинезон и башмаки, заработанные у крестьянина колкой дров. В округе кишели прусские солдаты, стоящие лагерями возле городов и приглядывающие, чтобы остатки французской армии не перегруппировались, но местное население было радо помочь французскому солдату, сбежавшему от ненавистных пруссаков, и часто предоставляло Марселю и кров, и пишу.

Продвижение к Парижу шло небыстро. До Марселя доходили слухи, что город находится в осаде, полностью окруженный немецкой армией. Покинуть столицу удавалось лишь на воздушном шаре, а единственным средством связи были почтовые голуби. Марсель не особо беспокоился о судьбе своих родных: им точно ничего не грозило в тихом Сент-Этьене. Он расстался с ними летом, уезжая в свою часть, и никак не думал, что они осенью вернутся в Париж.

Сообщить родителям, что выжил, не было никакой возможности, а что касается того ужаса в сарае, Марсель знал, что никогда не расскажет об этом никому. Каждую ночь он просыпался с криком, в холодном поту: ему снился пожар и смерть в огне. Иногда в этих снах спичку зажигал он сам, и тогда Марсель лежал, трясясь от ужаса и глядя в темноту, боясь заснуть и снова увидеть кошмар. Он понятия не имел, уцелел ли Дюран, придумавший тот адский план. Лучше бы нет, но Марсель почти не сомневался, что этот жестокий и черствый выродок сумел выбраться живым, ведь он прекрасно сознавал, что задумал, и знал, что из сарая есть другой выход. Если еще раз придется с ним встретиться, Марсель дал себе обет: убить Дюрана, отомстить за погубленных товарищей.

На зиму Марсель нашел себе работу в пивоварне, а когда в январе осаду сняли, он остался на этой работе до весны, пока не согрелась земля и не появилась на деревьях молодая зелень. Слухи о Национальной гвардии, не подчиняющейся правительству, дошли и до сельской местности. С немцами был подписан унизительный мир, и город сильно бурлил. Тогда, и только тогда Марседь вернулся в Париж, готовый поднять оружие против тех, кто послал его и тысячи таких, как он, на прусские пушки; против генералов, чья бездарность и бестолковость привели к серии унизительных поражений и истреблению французской армии.

Пройдя через ворота Ла-Виллет, Марсель решил, что возвращаться домой смысла нет. Появись он там сейчас, его очень быстро заберут во французскую армию и бросят на подавление возникшего в столице восстания, а это шло вразрез с его собственными намерениями. Он рассчитывал примкнуть к восставшим — ни за что на свете Марсель не стал бы снова драться за правительство. Нет, он будет биться в рядах восставших частей Национальной гвардии, защищая захваченную ими власть. Интересно, уцелел ли в войне Жорж? В ходе сражений им довелось повстречаться однажды ночью, примерно за неделю до Седана. Времени хватило лишь на быстрый обмен новостями и на рукопожатие, после которого братья расстались, не зная, увидятся ли снова.

Марсель решил подняться на Монмартр, где, как он слышал, закрепилась Национальная гвардия и он мог бы записаться рядовым в пехоту. Однако по дороге на холм, возле кладбища, попал в водоворот бурной толпы. Сотни людей куда-то бежали, толкаясь и скандируя лозунги «Да здравствует республика!» и «Смерть предателям!».

Марсель ухватил за руку пробегавшую мимо молодую женщину, выкрикивающую ругательства.

— Скажите, что тут творится? — спросил он. — Что, черт возьми, происходит?!

— Они хотели украсть нашу пушку! — проорала она. — И мы их расстреляли! Двух генералов! Да здравствует республика! — Вырвав руку, девушка растворилась в толпе.

Двух генералов!

Охваченный ликованием, Марсель не стал сопротивляться напору заведенной толпы и понесся вниз вместе со всеми.

И вот тогда он увидел отца. Эмиля тоже уносило толпой, но в ее радостном безумии он участия не принимал. Он был очень испуган, лицо посерело от страха. Марсель отступил в толпу, не желая показываться отцу, хотя вряд ли Эмиль узнал бы младшего сына, даже столкнувшись с ним лицом к лицу. Симпатичный парень со смеющимися глазами, которого Эмиль видел меньше года назад, исчез. Его сменил злой и желчный молодой человек, исхудавший, заросший, с суровым лицом и жестоким взглядом, пришедший мстить за зверства, которых человек даже видеть не должен.

«Какого черта отец тут делает, как попал в этот людской клубок? — подумал Марсель. — Почему он вообще в Париже? Ведь вместе с мамой и детьми ему следовало быть в безопасном Сент-Этьене! Не мог отец их не вывезти, как только начались бои».

Несколько секунд — и Эмиль Сен-Клер исчез из виду, затерялся в гуще людей, и Марсель подумал, уж не обознался ли он. Наверняка его обмануло зрение, просто очень похожие лицо и фигура.

Сержант на командном пункте Монмартра зачислил Марселя без проволочек. Все больше и больше солдат, дезертировав из правительственной армии, вступало во взбунтовавшиеся части Национальной гвардии, и Марсель был одним из них. Никто из родных и знакомых не знал о его возвращении, он точно растворился в городском хаосе на самом острие кровавой гражданской войны.

Глава шестая

Солнечным утром, спустя два дня после известия о возвращении, Жорж появился на пороге родительского дома, а вместе с ним вернулись и радость, и смех. Родители встретили сына с восторгом, а сестры все разом налетели так, что ему пришлось от них отмахиваться, как от разыгравшихся щенят.

Даже Клариса, забыв о своем достоинстве, повисла на нем, приговаривая: «Жорж, ты вернулся, ты наконец вернулся!», а Элен и Луиза вдвоем влезли к брату на колени, каждая на свое, и обнимались с ним беспрестанно. Элен и Жорж, несмотря на разницу в возрасте, всегда были близкими друзьями, и хотя сейчас девочка легко делила брата с сестрами, позже она хотела обязательно успеть побыть с ним только вдвоем.

Берта по указаниям Элен приготовила любимые блюда Жоржа, и праздничный ужин в его честь был наполнен весельем. Даже Луизе в этот вечер разрешили лечь спать попозже. Когда наконец Мари-Жанна повела девочек укладываться, они шли, пошатываясь от усталости, но все еще возбужденные от подвижных игр, в которых участвовали все, кроме папы, который, вопреки своим правилам, не вернулся в свой кабинет после ужина, а наблюдал за расшалившимся семейством весьма одобрительно.

Оставшись наедине с родителями, Жорж, не выпуская из рук стакана с коньяком, начал рассказывать о том, что пережил за последние девять месяцев. Марселя он видел накануне битвы при Седане — той самой, в которой император потерпел поражение, а тысячи солдат погибли или попали в плен, — и позже вестей от него не имел.

— При Седане было страшно, — тихо говорил Жорж. — В армии — хаос, немецкий обстрел шел непрерывно. Никто не знал, что происходит, и когда приходили новые приказы, они всегда полностью противоречили предыдущим. Император присутствовал и как-то умудрялся передвигаться с места на место, пытаясь воодушевить солдат, но его никто не замечал — жалкий коротышка.

Жорж! Так об императоре не говорят, — укорил сына Эмиль.

Жорж не смутился:

— Прошу прощения, отец, но это правда. Он абсолютно бездарен, и без него армия действовала бы лучше. Приказал поднять белый флаг, когда битва еще не была проиграна. Хотя генерал Вимпфен и велел его сорвать, но было уже поздно: боевой дух потерян, поражение стало неизбежным.

Жорж глотнул коньяка; родители ждали продолжения рассказа. Невозможно было представить себе ужасы подобной битвы, где гражданские наравне с солдатами стояли под непрерывным обстрелом; где страх, как пожар, шел по улицам, охватывая не только дерущихся, отчаянно пытавшихся прорваться и схватиться с врагом лицом к лицу, но и штатских — мужчин, женщин, детей, укрывающихся в домах, в родных стенах, готовых в любой момент рухнуть им на головы.

— Когда наконец белый флаг был поднят, пушки замолчали, и стало тихо так, что мурашки по коже. Тишина казалась полной, хотя наверняка такой не была — слишком много там было стонущих раненых и умирающих. После сдачи нам, офицерам, было предложено дать клятву никогда больше не сражаться против немцев. Некоторые это предложение приняли и были отпущены на свободу, но я верил, что смогу сбежать, и потому отказался. Меня направили в лагерь для интернированных — «лагерь погибели» назвали мы его. Это был кусок голой земли в излучине реки, и нас туда загнали, как стадо. Укрыться было негде, еды — жалкие крохи, и никакой, как выяснилось, надежды на бегство. Некоторые пытались прыгнуть в реку и спастись вплавь, но прусские солдаты на другом берегу неплохо поупражнялись в стрельбе: вряд ли кто-нибудь доплыл до другого берега, а если и доплыл, то недалеко ушел — слишком много в округе было немцев.

Снова наступило молчание. Родители пытались постичь ужас того, о чем рассказывал Жорж.

Потом Розали спросила:

— Марсель тоже попал в плен? Ты его не видел в лагере?

— Нет, мама, — ответил Жорж негромко и добавил, увидев, как тает в ее глазах надежда: — Но нас там были тысячи. Я его, конечно, искал, и кое-кого из его роты видел, но никто ничего о нем не слышал.

— Наверное, он убит, — проговорила Розали бесцветным голосом.

— Может быть. Мы этого исключить не можем. С другой стороны, никто его убитым не видел, и даже сейчас солдаты возвращаются в Париж. Некоторые уже вступили в свои прежние полки.

Жорж, в сущности, говорил правду, только людей таких было очень мало. Сам он не слишком надеялся услышать вести о брате.

— Что с тобой было дальше? — спросил Эмиль, желая увести разговор от Марселя.

— Так вот, в том лагере я пробыл примерно неделю. И там было так чертовски хреново — прошу прощения, мама, — что я потерял счет дням. Максимум, что нам удавалось, это как-то поддерживать свое существование. В общем, в конце концов собрали нашу роту и повели оттуда маршем — хотя мало кто из нас был в состоянии именно маршировать. Кое-какую провизию нам передавали жители Седана, но ее было мало, и от холода и сырости сил у нас с каждым днем оставалось все меньше. И так мы двигались под конвоем в Германию, а я искал возможность сбежать. Но конвой был к этому готов, и двое, которые на моих глазах попытались бежать, когда мы шли через перелесок, получили пули в спину.

Розали ахнула, и при виде ее бледного лица Жорж перескочил к дальнейшим событиям.

— Нам повезло, нас обменяли на прусских пленных, взятых при Меце, и я вдруг снова оказался на свободе. — Он криво улыбнулся. — На свободе в осажденной крепости Мец.

— Это было позорнейшее поражение Франции, — горько заметил Эмиль. — Полный разгром. Генерал Базен — предатель, и его следует расстрелять.

— Ему надо было прорываться в первые дни осады, — согласился Жорж, — но в конце у него выбора не было — только сдаться. Он слишком долго тянул, и армия голодала. Еду экономили, но ее все равно не хватало. Некоторые из нас оттуда выбрались. Мне удалось раздобыть женское платье и шаль и проскользнуть сквозь линию фронта.

— Но как? — В волнении Розали прижала обе руки ко рту. — Как ты выбрался?

— Видите ли, еды не хватало настолько, что мы выходили на поля возле города и подбирали старые картофелины. Иногда немцы стреляли поверх голов, чтобы нас отпугнуть, но чаще смотрели сквозь пальцы, пусть, мол, себе копаются. В общем, на этот раз я взял корзинку и надел платье, от души надеясь, что они не станут стрелять в женщину. У дальнего края поля росли кусты, и я, копаясь по дороге в земле, двинулся туда. А там лег, забросал себя ветками и стал ждать темноты. Весь день шел дождь, а я не смел шевельнуться, чтобы меня не заметили немецкие часовые. Так я пролежал почти восемь часов…

— Восемь часов! — в ужасе ахнула Розали.

Жорж горько улыбнулся.

— Дело в том, что днем я не мог показаться, и пришлось ждать вечера. К тому времени, когда стемнело настолько, что можно было рискнуть, я замерз, промок и так окоченел, что едва стоял на ногах. Ночь была безлунная, я не видел, куда иду, и шумел, как слон, пробирающийся в подлеске. Дважды вообще падал как бревно. Почему меня не услышали часовые, понятия не имею, разве что в такую мерзкую погоду они не высовывались из своих землянок. — Джордж поежился от воспоминаний.

— Как бы там ни было, я все-таки двигался и за передовую линию немецких постов пробрался. Я шел наобум, стараясь лишь как можно дальше уйти от крепости. Нашел какую-то дорогу и решил двигаться по ней — счел, что так лучше, чем по незнакомой пересеченной местности. Это было ошибкой, и я чуть не влетел в немецкий бивуак на обочине. Что-то мне кричали, но я подобрал нижние юбки, которые так на мне и остались, и дал ходу.

Жорж тихо засмеялся, вспомнив свое недостойное бегство. Но родители даже не улыбнулись — молча разглядывая сидящего перед ними высокого солдата, который был их сыном и вернулся такой непохожий на того молодого двадцатилетнего человека, с которым они расстались меньше года назад в Сент-Этьене. Лицо осталось по-прежнему красивым, но осунулось, глаза стали серьезнее. Пережитое оставило преждевременные морщины на лбу, изменило осанку и манеры. Жорж уже не был неопытным юнцом — это был взрослый мужчина, обтесанный войной.

— После этого я понял, что. надо найти укрытие, а то меня поймают, как только рассветет. Поэтому я шел дальше, надеясь, что удаляюсь от немецких боевых порядков. Лил дождь, не было ни луны, ни звезд, и ориентироваться на местности я не мог. Но мне продолжало везти. Когда начало светать, я вышел к деревне и увидел дом с садом, а в саду — курятник.

— Курятник?! — удивленно воскликнула Розали.

— Да, мама, и могу сказать, что никогда ничему сильнее не радовался. Я промок до нитки, дико замерз и хотел куда-нибудь скрыться от дождя, так что заполз внутрь. Куры кудахтали как сумасшедшие, но я слишком измотался, чтобы меня это волновало.

— Бедный мой мальчик! Как же ты измучился!

— Это да, но там было полно сена, и я просто свалился в него и уснул. А дальше произошло что-то вроде чуда. Проснулся я не в курятнике, а в кровати с простынями и подушками. Последний раз я так спал еще до седанской битвы. Попытался сесть — но не смог шевельнуться, слаб был как котенок. Возле кровати сидела женщина и, увидев, что я пришел в себя, спросила, понимаю ли я ее. Я ответил, что да, и она, вскрикнув: «Хвала Господу!», выбежала из комнаты. И тут же вернулась с мужем, который улыбнулся и поинтересовался, как я себя чувствую. Я кое-как сумел прохрипеть: «Спасибо, сударь, очень хорошо». Он засмеялся и сказал, что я храбрый парень.

— Но кто же это были? — спросила Розали.

— Оказалось, что я залез в курятник юриста, мсье Клавье, — ответил Жорж. — Служанка меня нашла утром, когда пришла собирать яйца, и позвала хозяйку. Сперва, конечно, они решили, что я женщина, но потом разглядели многодневную щетину. Маскировка годилась только издали. В общем, они решили, что я — сбежавший из плена солдат, а так как было ясно, что я болен, они меня перенесли в дом, вымыли и уложили в постель. Они мне рассказали, что я был в горячке и сильно кричал. Даже как-то, когда в деревню зашли немецкие солдаты, было страшно, что я выдам себя своими криками, но тут горячка прекратилась, и я пришел в себя. Эти добрые люди дали мне кров и пишу, а мадам Клавье вместе с дочерью выхаживали, пока я не выздоровел. И наконец ко мне стали возвращаться силы. Таким образом я проболел три месяца, а потом хозяева разрешили мне подумать о возвращении в армию. За три месяца осада Парижа была почти окончена, и я отправился в путь, на поиски своего полка. Мец был сдан намного раньше, Гамбетта потерпел поражение при Орлеане, и Париж находился под обстрелом.

— Но почему ты нам не написал?! — воскликнула мать. — Почему не дал знать, что спасся? Мы ведь могли вывезти тебя в Сент-Этьен.

Жорж взглянул на Розали удивленно:

— Но я писал, мама! Не для того, чтобы сказать, где я, — письмо могло попасть не в те руки и выдать семью Клавье, — но я написал, что был болен и выздоравливаю.

— Письмо до нас не дошло, — вздохнула Розали. — Клавье — очень хорошие люди… — Она взяла сына за руку в приливе нежности. — Я напишу им, поблагодарю за заботу о тебе.

— Они спасли мне жизнь, мама, — поправил Жорж.

Мать кивнула. Потом заговорила снова:

— Письма твоего отца тоже не дошли в Париж, и к нашему приезду ничего не было готово. — Она задумалась, помрачнев, а потом добавила: — Вероятно, Марсель тоже писал, а мы не получили.

— Скорее всего, мама. Но не будем терять надежду, — тепло сказал Жорж, видя, как мать мужественно сдерживает слезы. — Пленных было очень много, полных списков не составляли. Многие сбежали, и даже сейчас кое-кого освобождают и отправляют назад. Здесь они нам понадобятся: удерживать Париж против этого сброда — Центрального комитета.

При упоминании комитета Розали встревожилась:

— Насколько серьезно это может быть, Жорж? Уже и так все время беспорядки, а на той неделе, когда на Монмартр ввели войска, я стала думать, как бы перевезти девочек обратно в Сент-Этьен.

— И это стоит сделать, матушка, — кивнул Жорж с серьезным видом. — Париж сейчас — пороховая бочка, и уже летят искры. Вам всем следует срочно уехать, пока она не взорвалась прямо под вами.

Эмиль во время рассказа Жоржа ничего не говорил — просто сидел молча и бледный. Сейчас Жорж обернулся к нему, про себя отметив, насколько отец за это время постарел.

— Отец, вы должны вернуться в Сент-Этьен, — сказал он настойчиво. — В Париже сейчас небезопасно. В армии сильное брожение, очень многие дезертируют, не желая сражаться против народа. А другие перебегают в Национальную гвардию. Без гражданской войны эта ситуация не разрешится.

— Брось, Жорж, — отмел его тревогу отец. — Мне кажется, ты слегка преувеличиваешь.

Жорж про себя вздохнул: почему отец, обычно такой проницательный, не видит грозящих опасностей?

— Отец, — терпеливо начал он, — я был в армии и видел этих людей — тех, кто сохранил верность. Война с пруссаками и капитуляция их деморализовали и разозлили. Они не верят правительству — тому правительству, что сбежало и правит теперь не из Парижа. Нужна лишь пара фанатиков, пара демагогов — и вся эта ненависть и презрение выплеснутся через край. Это уже происходит. Почему армия не смогла забрать у федератов пушки на Монмартре и в Бельвиле? Все переговоры с Национальной гвардией не дали результата, и когда мы пришли забрать их силой, что произошло? А то, что солдаты, наши солдаты, драться не стали. Они были готовы выполнить эту простейшую задачу, но мало у кого хватило духу сражаться против соотечественников-французов. Одни хоть как-то притворялись, что выполняют приказ, другие просто развернулись и ушли, третьи же были разоружены Национальной гвардией и с радостью вступили в ее ряды, оставив нас, офицеров, выкручиваться, как умеем. — Жорж устало посмотрел на родителей. — Вы наверняка слышали, как толпа в тот день уничтожила Леконта и Тома.

Отец кивнул, но мать посмотрела недоуменно.

— Уничтожила?! — воскликнула она. — Что ты такое говоришь, Жорж? — Она обернулась к мужу: — Что он говорит?

В тот злополучный день Эмиль постарался скрыть от жены масштабы насилия. Розали с тех пор, если не считать семейной прогулки в парке, не выходила из дома, и хотя новая служанка Арлетта приносила в кухню слухи, Розали им не верила, считая обычной болтовней на черной лестнице, и даже велела Арлетте придержать язык.

— Это действительно была толпа бунтовщиков, дорогая, но тревожиться не надо. Сейчас волнения снова утихли.

— Прошу позволения не согласиться, отец, — возразил Жорж. — Вы себе не представляете, как сейчас накаляется ситуация. Я был возле Отель-де-Виль, резиденции правительства, которую захватил этот сброд. Что бы ни случилось дальше, кровопролитие неизбежно. — Он посмотрел на отца хмурым взглядом. — И я серьезен, когда говорю, что в ближайшие недели Париж — не место для матушки и сестер.

— Но ведь правительственные войска более чем способны дать отпор этим бродягам из Национальной гвардии, — возразил Эмиль. — И наверняка не вся Национальная гвардия замешана в этих бунтах.

— В настоящий момент правительственные войска никому не способны дать отпор, — спокойно отпарировал Жорж. — В армии царит хаос, все батальоны и полки переформированы, а новые войска недисциплинированны и необстрелянны. Половина офицеров ни разу не была в сражениях, и даже у меня под командой столько вновь прибывших, что я не всех своих унтеров знаю по фамилиям.

— Но это же ужасно! — воскликнула Розали. — Я должна немедленно увезти девочек в Сент-Этьен!

Эмиль кивнул:

— Ты должна поступать так, как считаешь лучшим, дорогая. Отдай все необходимые распоряжения.

— Да, матушка, — поддержал его Жорж. — Сделайте это прямо завтра утром.

Когда Розали ушла спать, Эмиль налил Жоржу и себе еще по бокалу коньяка.

— Твоей матери придется одной везти девочек в Сент-Этьен, — сказал он.

— Одной? — в ужасе переспросил Жорж.

— Разумеется, с ней будут Мари-Жанна и мадемуазель Корбин.

— По крайней мере, вам следует послать с ними Пьера, отец.

— Вероятно, ты прав, — вздохнул Эмиль, подал Жоржу коньяк, а со своим уселся перед камином. — Я не могу уехать из Парижа. Работы не предвидится, а война совершенно расстроила дела. Бум шестидесятых кончился. Многие заказчики разорились, оставив мне неоплаченные счета и практически лишив надежды увидеть когда-нибудь мои деньги. Если я останусь, то какие-то свои потери смогу возместить, но если уеду, потеряю все, и мы будем практически разорены.

Он еще раз вздохнул, и Жорж понял, почему так постарел отец. Он никогда раньше не обсуждал с сыном свою деловую жизнь, и то, что сейчас поднял эту тему, ясно показывало, что отношения отца и сына перешли на новый уровень. В свои почти двадцать два Жорж уже не мальчик, каким до сих пор считал его отец. Он теперь взрослый мужчина.

— А как же недвижимость на Монмартре? — Жорж посмотрел на отца. — Она должна давать какой-то доход.

Эмиль пожал плечами:

— Ты же знаешь, что сейчас творится. Вряд ли подходящее время обходить Монмартр, собирая плату. Дай бог живому вернуться. — Даже сыну Эмиль не хотел признаться, что оказался на Монмартре среди бунтующей толпы. — Надо просто переждать эти беды. Мы должны набраться терпения, ждать и молиться. Но когда же наступит покой Жорж? Когда?

Жорж пригубил коньяк и произнес, понизив голос:

— Я не хотел пугать маму, отец, но без полномасштабной гражданской войны здесь, в Париже, не обойдется. Если бы я это сказал где-нибудь в штабе, меня обозвали бы паникером, но слишком глубоки противоречия, чтобы дело закончилось без крови. Мама и девочки должны уехать немедленно, и вы тоже, отец, в каком бы положении ни были дела. Я почти уверен, что Париж запылает, если не предпринять решительных действий прямо сейчас.

Однако Эмиль Сен-Клер, признавая, что Жоржу лучше известна ситуация в армии, все-таки надеялся, что сын излишне пессимистичен.

— Я согласен, что твоя мать и сестры должны уехать как можно быстрее, — ответил он, — но сам я не могу оставить Париж.

Никакие дальнейшие аргументы Жоржа его не переубедили, и отец с сыном, допив коньяк, разошлись по своим спальням.

Глава седьмая

«Ложась спать, Жорж задумался над словами отца об их финансовом положении. Никогда раньше Эмиль не заводил такие откровенные разговоры с сыном и сейчас был настолько погружен в обрушившиеся на него проблемы, что еще одну свою новость Жорж приберег до более подходящего момента. Он надеялся, что для матери эта новость окажется приятной, и ему очень хотелось поделиться с ней первой, но Жорж понимал, что это будет несправедливо по отношению к отцу, и поэтому решил рассказать им обоим вместе.

Сильвия, красавица Сильвия! При одной мысли о ней кровь застучала в голове Жоржа словно гулкий барабан, и ему до боли захотелось снова увидеть девушку: шелковистые темные волосы, сложенные в идеальную прическу с несколькими очаровательными завитками возле ушек. Бархатная кожа, смеющиеся глаза, которые дразнили и искушали его, пока он лежал больной в доме ее отца. В деловом отчете о своей болезни и выздоровлении он упомянул Сильвию всего лишь мимоходом, скрыв, что между ними вспыхнула взаимная любовь.

Он не рассказал, как его успокаивали ее разумные речи, как она понимала его, когда он, измученный кошмарами, просыпался с плачем, дрожа в холодном поту. Она оказывалась возле его постели, вытирала ему лицо и руки, рассеивала его страхи. Он не рассказал, как она часами читала ему, когда у него не было сил читать самому; не рассказал о бесконечных играх в шахматы и трик-трак, когда ему полегчало и он мог полусидеть, обложенный подушками. Сильвия, малютка Сильвия, любимая так сильно, что совсем недавно такое и представить было невозможно. Все его прежние влюбленности, многочисленные и радостные, сразу забылись. Его сердце и ум заполнила единственная девушка — Сильвия. Он попросил у ее отца разрешения к ней обратиться и сделал предложение. И был вне себя от счастья, услышав: «Жорж! Как же много времени тебе понадобилось! Я уж начала думать, что ты меня вовсе не любишь». Она подставила ему свое лицо для поцелуев, и он привлек ее к себе со страстью, воспламенившей обоих.

Жорж не был уверен, что отец обрадуется его женитьбе на дочери провинциального юриста, но не сомневался, что для матери будет решающим доводом, что ее сын счастлив. Сильвия спасла ему жизнь, и маме этого будет довольно.

Мечтания Жоржа были прерваны легким стуком в дверь. Он открыл — на площадке стояла Элен в ночной рубашке, набросив на плечи шаль.

— Можно войти, Жорж? Посидеть с тобой и поговорить?

— Элен, уже очень поздно, — улыбнулся Жорж.

— Пару минут, Жорж? Пожалуйста. Ты же скоро уйдешь, и только небо знает, когда мы увидим тебя снова.

Жорж завел ее в комнату и, усадив на кровать, завернул в пуховое одеяло.

— Но только ненадолго, тебе надо идти спать. У тебя очень усталый вид.

— Скажи мне, что творится в городе, — попросила Элен, уютно устроившись под одеялом. — Нам больше не разрешают выходить, особенно после того, как я сбежала на парад.

Она рассказала брату о своей авантюре, и Жорж засмеялся, услышав про гнилые фрукты и овощи, но к концу истории нахмурился.

— Я понимаю, почему тебе хотелось пойти, но это было очень опасно. Неудивительно, что папа с мамой рассердились.

Их гнев остался в прошлом, и Элен улыбнулась, но Жорж был серьезен:

— И еще глупее было бы пытаться повторить эту выходку. Сейчас столько солдат на улице, которые просто ночуют в парках. Тебе ходить по городу было бы очень опасно.

— Я не буду, — пообещала Элен. — Но Жанно иногда здесь появляется, — созналась она, уверенная, что ее обожаемый брат родителям не скажет. — Я его однажды видела, он навещал Пьера в конюшне. А еще он рассказал мне про федератов.

— Вот как… — покачал головой Жорж.

— Но это было еще до того, как мы сбежали на парад, — пояснила Элен, Последний раз я ввдела его всего несколько минут, но расспрошу подробнее, когда увижу снова.

— Не думаю, что ему вообще следует сюда приходить, — сказал Жорж. — Отец его прогнал за то, что парень подверг тебя опасности.

— Но ему же больше некуда идти, — заметила Элен. — У него ни дома, ни семьи. Пьер его всего лишь подкармливает время от времени, и все.

— Тем не менее я не думаю, что тебе следует встречаться с ним. Матушка была бы весьма огорчена, если бы об этом узнала. — Тон у Жоржа был очень суровым.

— Но ты же ничего ей не скажешь, правда? — спросила Элен. — Я бы тебе не стала рассказывать, если бы боялась, что ты передашь.

— Не скажу, — кивнул Жорж. — Но только в этот раз. Ты должна мне пообещать больше не встречаться с этим мальчиком.

Элен заколебалась, в глазах у нее мелькнуло упрямство.

— Если ты не пообещаешь, — продолжил Жорж, — я должен буду рассказать. И тогда Пьеру тоже придется несладко.

— Ладно, — сварливо буркнула Элен, скрестив пальцы под одеялом, — обещаю.

— Ну и молодец, — одобрил ее Жорж, решив про себя, что надо будет поговорить с Пьером насчет Жанно. После чего постарался сменить тему на более приятную: — Да все равно ты вряд ли еще долго пробудешь в Париже. Может случиться так, что вы вернетесь в Сент-Этьен.

У Элен засветились глаза:

— Правда? Очень уж противно сидеть тут взаперти и умирать от скуки.

— Да, — сказал Жорж. — Я посоветовал отцу, чтобы он увез вас всех, но…

— Ты посоветовал отцу? — Элен недоверчиво рассмеялась: невозможно было представить, что брат говорит отцу, что тому делать. — И он последует твоему совету?

— Тише, — с улыбкой откликнулся Жорж. — Всех перебудишь. Не знаю, последует или нет, но так как я не должен был вообще тебе об этом говорить, ты меня очень обяжешь, если будешь так же удивлена, как и все остальные, если он вам об этом объявит. А теперь расскажи мне, чем ты тут еще занималась, кроме как выражала немецкой армии свое неудовольствие.

Элен просидела еще полчаса, щебеча про всякую ерунду, но потом ей стало больно смотреть, разболелась голова и слегка зазнобило.

— «Ладно, давай иди спать, — сказал Жорж, — а то замерзнешь.

Он взял Элен на руки, ощутив, как она прильнула к его груди, и отнес в их общую комнату с Кларисой, которая крепко спала — тихо дышащий холмик под одеялом. Жорж осторожно прокрался, положил сестренку в кровать и подоткнул одеяло. Элен потянулась его обнять, и Жорж почувствовал, что щека у нее горячая.

— Как хорошо, что ты с нами дома, Жорж, — прошептала она. — Береги себя, ладно?

Жорж обнял ее в ответ.

— Ты за меня не волнуйся, милая, но помни, что я сказал. Никаких больше фокусов вроде прусского парада. И никаких встреч с Жанно.

Элен улыбнулась:

— Обещаю. И когда мама скажет нам про Сент-Этьен, я буду удивлена не меньше всех остальных.

— Так и сделай, — усмехнулся Жорж и вышел из комнаты, тихонько прикрыв за собой дверь.

В эту ночь Розали лежала в постели, не в силах заснуть, и снова и снова вспоминала рассказ Жоржа. Два генерала, убитые толпой! Конечно же, армия заставит этих людей ответить по закону. Не может быть, чтобы толпа была полностью неуправляемой.

Розали лежала в одиночестве, и ей казалось, что она слышит далекие крики, потом треснул выстрел и послышался топот бегущих ног. Сердце кольнуло страхом: бунтовщики пришли в наш тихий район?

Розали вылезла из постели и выглянула в окно. Никого не было видно, но эти ночные звуки разожгли ее страх. Она вернулась в постель, закуталась с головой, чтобы ничего не слышать, и попыталась уснуть. Про себя Розали твердо решила: что бы там ни говорил утром Эмиль, она завтра берет детей — и прочь из Парижа.

Глава восьмая

Следующий день прошел в вихре сборов. Мари-Жанна собирала и укладывала детские вещи, Пьер пошел на вокзал и купил билеты в Сент-Этьен, а Берта готовила в дорогу еду.

Эмиль был непоколебим и по-прежнему стоял на том, что не может сопровождать жену и дочерей в Сент-Этьен, но разрешил им ехать поездом в сопровождении Мари-Жанны, мадемуазель Корбин и Пьера.

— Но как же ты? — тревожно спросила его Розали.

— Я останусь здесь, — ответил он. — Берта и Ар-летта обо мне позаботятся, а Пьер вернется, как только доставит вас в Сент-Этьен.

— Ты так говоришь, будто мы — посылки, — обиделась жена. — Ты уверен, что не можешь поехать с нами, хотя бы на пару дней?

— Мы уже говорили об этом, Розали, — холодно отозвался Эмиль. — Я не желаю начинать все сначала.

Жорж узнал об их отъезде утром, перед возвращением в полк.

— Вы приняли правильное решение, — сказал он матери. — За отцом я постараюсь приглядеть.

В тот вечер все легли спать в волнении перед завтрашним отъездом.

Элен сдержала свое обещание и, услышав о возвращении в провинцию, выразила удивление и восторг.

— И не забудь, — шепнул Жорж, обнимая ее перед уходом, — никаких больше шашней с уличными мальчишками. Ни тут, ни там, в деревне!

Элен обняла его еще раз и подчеркнуто послушно ответила:

— Конечно, Жорж! — У него за спиной она скрестила пальцы и добавила, улыбнувшись: — Тем более я в Сент-Этьене никаких уличных мальчишек и не знаю!

— Значит, следи, чтобы это так и было, — сказал он с деланой серьезностью.

Но на следующее утро все тщательно разработанные планы Розали разлетелись в пух и прах. Когда Мари-Жанна пришла будить девочек, она увидела, что Кла-риса давно уже проснулась, а Элен нет.

— Вставайте, лежебоки! — строго велела Мари-Жанна, но Элен только буркнула что-то во сне.

Мари-Жанна нагнулась ее встряхнуть и тут поняла, что у девочки сильный жар. Быстро обернувшись к Кларисе, она сказала:

— Ну-ка быстренько завернитесь в шаль и приведите вашу матушку. — Клариса собралась было возразить, но няня резко ее оборвала: — Действуйте быстро!

Через несколько минут появилась Розали в халате поверх ночной рубашки, с озабоченным лицом.

— Что случилось, Мари-Жанна?

— У мадемуазель Элен жар, мадам. Она вся горит и бредит. Нужно убрать сестер подальше от нее и послать за доктором.

Подойдя к кровати, Розали положила руку на лоб дочери, ощутив горячую и сухую кожу. Элен снова что-то пробормотала — поток бессвязных слов.

Розали тут же стала распоряжаться:

— Клариса, оденься и пойди скажи Луизе, чтобы тоже оделась. Мари-Жанна, принесите холодной воды и фланель и оботрите ей лицо. Я же пойду поговорю с мсье и сразу же вернусь.

Дождавшись Мари-Жанну с водой и фланелью, Розали побежала искать Эмиля. Муж стоял в прихожей, одетый и готовый к выходу. Увидев жену в халате, он удивленно поднял брови:

— Розали, что случилось?

— Я должна с тобой посоветоваться, Эмиль, — сказала она, кладя руку ему на рукав.

— О чем? — сухо спросил он. — Я опаздываю.

— Об Элен, — ответила жена. — У нее горячка, нужно послать за доктором.

— Разумеется, — кивнул муж. — Будь добра это сделать.

— Ты же знаешь, что мы собрались сегодня в Сент-Этьен, — напомнила Розали, — но я думаю, девочка слишком больна, чтобы ехать, и…

— Значит, нужно подождать, пока ей не полегчает, — договорил за нее Эмиль. — Очевидно, вы не должны уезжать сегодня.

— После того, что рассказал нам Жорж, все же должны. Париж — не место для детей. Не надо было нам вообще возвращаться.

Эмиль лишь поджал губы, услышав этот завуалированный упрек.

— Решать тебе, Розали, — жестко сказал он и добавил помягче: — Я согласен, что после рассказанного Жоржем ясно, что ехать необходимо. Но неужели случится что-то плохое, если подождать пару дней, чтобы ребенок мог спокойно поправиться?

— Не знаю! — воскликнула Розали, забыв о хороших манерах. — Но без Элен я ехать не могу.

— Можешь оставить ее здесь на попечении Мари-Жанны, — предложил Эмиль. — Наверняка это всего лишь какое-то детское недомогание, а Луизу и Клари-су вывези из города вместе с мадемуазель Корбин. Как только Элен поправится, я сам отвезу ее в Сент-Этьен.

Розали уставилась на него:

— Если я так сделаю, ты точно ее привезешь, как только она выздоровеет?

— Я только что сказал именно это, — сухо ответил Эмиль. — Теперь, с твоего разрешения… — коснувшись ее руки на прощание, он открыл дверь и вышел на улицу.

Розали смотрела, как муж идет прочь. Эмиль никогда не выражал своих чувств, но все равно она знала, что он ее любит не меньше, чем она его. И она станет по нему тосковать в разлуке.