— Могу я войти?

Глава девятая

На Тренторе

— Если угодно. — Каттер сделал шаг назад, впуская гостя. Помещение, в котором раньше Ле Сёр не бывал, выглядело спартанским — функциональным, аккуратным и обезличенным. Здесь не было семейных фотографий, морских или навигационных безделушек, никаких характерно мужских аксессуаров вроде коробки для сигар, бара или красных кожаных кресел, которые можно встретить в капитанских каютах.

Звезд – что сорняков на непрополотом поле. Латан Деверс наконец увидел на табло цифры справа от нуля – они были крайне важны для расчета траектории полета через гиперпространство. То, что приходилось совершать прыжки на расстояния не более одного светового года, терзало его, как клаустрофобия. Небеса, озаренные мертвенным светом неизвестных звезд, пугали своей суровостью.

Каттер не пригласил гостя присесть и остался стоять сам.

В центре звездного скопления, в котором было не меньше десяти тысяч светил, озарявших своим сиянием непроглядную черноту, вращалась громадная Имперская планета – Трентор.

Это была не просто планета – это было в полном смысле слова сердце Империи, биение которого передавалось двадцати миллионам звездных миров. У Трентора была единственная функция – контроль, единственная задача – правление, единственный продукт производства – законы.

— Капитан, — медленно начал Ле Сёр, — насколько вы осведомлены о нынешней ситуации на судне?

Трентор, огромный мир, функционировал как одно целое. Население планеты составляли люди, домашние животные и их паразиты. Ни единой полоски травы, ни единого участка открытой почвы невозможно было отыскать за пределами ста квадратных миль, занятых Императорским Дворцом. Проточной воды, кроме как за стенами, окружавшими дворец, тоже не было видно – она хранилась в огромных подземных цистернах – запас для всей планеты.

— Мне известно только то, что объявляли по радио, — ответил Каттер. — Никто ко мне не приходил. Никто не удосужился поговорить со мной.

Сверкающий, прочнейший, нержавеющий металл, покрывавший всю поверхность планеты, был основанием, на котором возвышались величественные металлические постройки, лабиринты которых покрывали всю планету. Здания были связаны между собой переходами; от переходов змеились во все стороны бесчисленные коридоры, размещались бесчисленные учреждения. На нижних этажах располагались многочисленные торговые центры, занимавшие участки площадью в несколько квадратных миль, а на верхних – развлекательные центры, яркие огни которых призывно загорались по вечерам.

— Значит, вы не знаете, что капитан Мейсон захватила мостик, взяла на себя единоличное командование, увеличила скорость до предела и собирается бросить «Британию» на Каррион-Рокс?

Краткий миг — и Каттер бесшумно, одними лишь губами ответил:

Можно было запросто, войдя в одно из зданий, так и не выйти на поверхность…

— Нет.

— Мы не можем придумать, как ее обезвредить. Она заперлась на мостике, запустив механизм аварийной блокировки. Через час с небольшим мы разобьемся о скалы.

Армады кораблей, число которых было никак не меньше, чем во всем Имперском Флоте, доставляли на Трентор ежедневно многотонные грузы, чтобы прокормить сорок миллионов людей, которые ничего не давали Империи взамен. Каждый день они занимались одним и тем же: распутывали мириады нитей, ведущих к Верховному Правительству – самому многочисленному и сложному по структуре из всех, что знала Галактика.

При этих словах капитан Каттер отпрянул на шаг, покачнулся, но равновесие удержал. Лицо его чуть побледнело.

Двадцать сельскохозяйственных миров были огородом и садом Трентора. Вся Галактика была его прислугой.

Ле Сёр вкратце обрисовал детали. Каттер слушал не перебивая, с бесстрастным лицом.

…Крепко сжатый металлическими лапами торговый корабль был мягко опущен на высокий пандус, ведущий к ангару. Деверс уже вкусил «радостей» общения с Представителями мира, где доверяли только бумажкам, И был ознакомлен со священным принципом «заполнения форм в четырех экземплярах».

Для начала их остановили на подлете к Трентору, где они должны были ответить на первую из ста последующих анкет. Они прошли сотни перекрестных обследований, тестирование, характерологическое обследование, позднее продублированное; корабль был сфотографирован, обыскан на предмет наличия контрабанды, была уплачена иммиграционная такса, и, наконец, – их попросили предъявить паспорта и визы.

— Капитан, только вы и старший помощник знаете код отмены сигнала тревоги. Даже если мы сможем пробраться на мостик и взять Мейсон под стражу, нам все равно придется отключить этот сигнал, чтобы перехватить контроль над автопилотом. Помогите.

Дьюсему Барру было проще: он был сивеннианцем, подданным Императора, а Латан Деверс – неизвестным без необходимых документов.

Молчание. Затем капитан Каттер произнес:

Дежурный таможенник, изобразив па лице сожаление, сообщил Деверсу, что он не имеет права пропустить его, а, наоборот, вынужден задержать до выяснения личности.

— Коды есть у корпорации.

Но тут, откуда ни возьмись, появились новеньки блестящие кредитки и быстро перешли из рук в руки. Чиновник с деловым видом убрал деньги, и сожаление тут же покинуло его физиономию. Из соответствующего ящичка был извлечен на свет новый бланк, который был быстро и аккуратно заполнен, а к нему были приложены документы, удостоверяющие личность Деверса, – все как надо, комар носа не подточит.

Ле Сер поморщился:

Два человека – торговец и патриций, ступили на Трентор…

— Они утверждают, что ищут. Откровенно говоря, корпорация в полном замешательстве. Похоже, никто не знает где коды, и каждый указывает пальцем на другого.

А в ангаре в это время до мельчайших подробностей обследовали их корабль – его фотографировали, просвечивали, переписывали грузы, снимали копии с идентификационных карточек пассажиров. За все это были уплачены солидные суммы налогов.

Теперь наконец Деверс отдыхал на высокой открытой террасе под лучами ярко-белого солнца. Мимо него прогуливались весело болтавшие дамы, смеясь, бегали дети. Мужчины лениво потягивали спиртное и поглядывали на экраны огромных телевизоров, передававших имперские новости.

Краска вернулась на лицо капитана. Ле Сёр спрашивал себя, что она означает. Страх за вверенное ему судно? Злость на Мейсон?

Барр уплатил положенное количество иридиевых монет и купил последний номер пухлой газеты. Это были издававшиеся на Тренторе «Имперские Новости» – официальный орган правительства. В дальней части информационного салона мягко пощелкивали трудолюбивые машины, на которых печатались другие издания. Редакция «Имперских Новостей» располагалась за десять тысяч миль отсюда – добраться до нее можно было по длиннющему коридору. Десять миллионов копий одновременно печатались в это время в десяти миллионах таких же салонов по всей планете.

— Сэр, дело не только в коде. Вы знаете судно лучше, чем кто-либо другой. Налицо кризисная ситуация, и жизнь четырех тысяч человек висит на волоске. У нас есть лишь семьдесят минут до столкновения. Нам действительно нужна ваша помощь.

Барр пробежал глазами заголовки и тихо спросил.

— Мистер Ле Сёр, вы просите меня вновь принять командование судном? — последовал тихий, вкрадчивый вопрос.

– Ну, с чего начнем?

— Если вопрос ставится так — да.

Деверс встрепенулся. Он находился так далеко родного дома, в мире, убивавшем его своей сложностью, запутанностью, среди людей, чье поведение ему было так же мало понятно, как язык, на котором они говорили. Зрелище сияющих металлических башен, окружавших его и простиравшихся вокруг насколько хватало глаз, угнетало его. Вся суетная, безостановочная жизнь метрополии повергала его в жуткую тоску, вызывая чувство одиночества, собственной пигмейской беспомощности.

– Придумайте что-нибудь сами, док, – вяло отозвался Деверс.

— Скажите это.

Барр понимающе кивнул.

— Я прошу вас, капитан Каттер, вновь принять на себя командование «Британией».

– Я пытался рассказать вам, но в это трудно поверить пока не увидишь своими глазами. Я вам искренне сочувствую. Знаете, сколько людей в день мечтает увидеть Императора? Около миллиона. А знаете, скольких он принимает? Не более десяти. Тут нам придется иметь дело с гражданскими чиновниками, а это еще хуже. Причем с аристократами вообще вряд ли что удастся.

– Но у нас еще такая куча денег!

Темные глаза капитана сверкнули. Когда он заговорил, голос его был негромок и полон эмоций.

– Один-единственный Пэр Галактики будет стоить как раз такую сумму. А для того чтобы навести мостик к Императору, придется подкупить троих-четверых. Можно, правда, попробовать обойтись чипами пониже – председателями Комиссий, главными наблюдателями – их нам для той же цели потребуется не меньше пятидесяти, и каждый обойдется примерно в сотню. Переговоры придется вести мне. Мне – потому что, во-первых, они не поймут вашего диалекта, во-вторых, – вам неизвестен тонкий этикет придворного взяточничества. Это хитрая наука, поверьте! Ох…

На третьей странице «Имперских Новостей» было то, что искал Барр. Он передал газету Деверсу.

— Мистер Ле Сёр, вы с палубными офицерами — бунтовщики. Являете собой гнуснейший тип человеческих существ, который можно встретить в открытом море. Некоторые ваши действия настолько богопротивны, что их нельзя отыграть назад. Вы подняли мятеж и отдали командование психопатке. Вы и бесчестные, безответственные прихвостни за вашей спиной замыслили это вероломство против меня с тех самых пор, как мы покинули порт. Посеешь ветер — пожнешь бурю. Нет, сэр, я не стану вам помогать. Ни с кодами, ни с командованием, ни даже с носовым платком, чтобы утереть вам сопли. Теперь мои обязанности сводятся к одному: если корабль пойдет на дно, я разделю его судьбу. Всего хорошего, мистер Ле Сёр.

Деверс читал медленно. Язык был непривычен, но смысл он все-таки уловил. Оторвав взгляд от газеты, он сердито ударил ладонью по листу.

Румянец на лице Каттера разгорелся, и Гордон внезапно понял, что это не было результатом гнева, ненависти или страха. Нет, то был триумф, нездоровый триумф собственной реабилитации.

– Что, этому можно доверять?!

– В определенной степени, – пожал плечами Барр. – Весьма маловероятно, чтобы они уничтожили весь флот Академии. Думаю, они уже не первый раз печатают подобное вранье. Если они прибегли к обычной практике освещения военных событий – объективности ждать не приходится. Скорее всего, это означает, что Риоз выиграл еще одно сражение. Это больше похоже на правду. Надо понимать, он захватил Лорис. Это, главная планета Королевства Лорис?

Глава 60

– Да, пробурчал Деверс. – Или того, что было когда-то Королевством Лорис. А оттуда до Академии е двадцати парсеков. Док, нам нужно торопиться!

Моя голова лежит на подушке. Волосы рассыпаны по наволочке. По потолку скользят тени от проезжающих внизу машин. Я устало моргаю, и ресницы производят едва слышный шелест. Порез, казалось, опустошил голову. Он – лазейка для самых плохих беспорядочных мыслей, которые вытекали из меня вместе с кровью. Я фиксирую на лице улыбку и мысль на будущее – это хороший метод расслабиться.

– На Тренторе быстро не получится. Поспешишь – получишь в лоб из бластера, вот и все.

Скотт Блэкберн, облаченный в желто-оранжевые одежды тибетского монаха, задернул шторы на раздвижных балконных дверях, отгораживаясь от мрачной пелены шторма. Сотни масляных свечей наполняли гостиную мерцающим желтым светом, две медные курильницы источали изысканный аромат сандалового дерева и цветов кевра.

Для полного расслабления мне бы выпить снотворного и, возможно, посчастливится немного поспать. Но мои заурядные мечты терпят неудачу. Снотворное закончилось, я прекрасно это помнила – он выпил последнее. Я лежу не шевелясь, стараясь ни о чём не думать. Было такое чувство, будто я жду чего-то, что помогло бы мне пережить случившееся. Но реальность такова, что ничего подобного не случится.

– И сколько же времени нам потребуется?

– Месяц, если повезет. Месяц и наши тысячи кредиток. Если их хватит. И это в том случае, если Императору за это время не взбредет в голову отправиться на Летние Планеты, а там он вообще никого не принимает.

Я снова тянусь к лезвию, протираю его антибактериальной салфеткой, и делаю ещё один порез внизу живота. По телу разливается слабость, и вместе с ней – чаемое облегчение. Но улучшение, я знаю, мнимое. Туман рассеивается, мебель сдвигается и ранит острыми углами. Кровь – такая красная и такая тёплая – такая «здесь и сейчас». Он больше всего ценил момент здесь и сейчас. Он всегда говорил, что есть только здесь и сейчас. Нет никакого завтра. Сейчас я смотрю на это утверждение совсем с другой стороны. Завтра нет. Завтра не будет. Я достаю пачку сигарет и закуриваю, а спичку бросаю на пол. След дыма поднимается вверх, закручивается завитками и медленно растворяется.

На маленьком боковом столике настойчиво зазвонил телефон. Блэкберн некоторое время хмуро смотрел на него, потом все же подошел и снял трубку.

– Но Академия…

Весь день я провела в постели, хотя не испытывала особой боли ни от синяков, ни от порезов, и вполне могла встать и чем-то заняться, но парализовала меня не боль, а дикий, вяжущий, как виноград, страх. Наконец я заснула и спала долго и крепко.

– Позаботится о себе сама, как и раньше. Ладно, Деверс, нам пора перекусить. Я ужасно голоден. И потом, у нас в распоряжении весь вечер, и нужно его с толком провести. Вряд ли нам когда-нибудь еще удастся посмотреть на Трентор, Нет худа без добра!

— В чем дело?

На следующий день я просыпаюсь поздно, замечательно выспавшись, и ещё долго валяюсь в постели, тёплая и вялая после сна, вспоминая, как обрывки ночного кошмара, события предыдущих двух дней. Когда я встаю, на часах уже больше двенадцати. Солнце заливает комнату светом, освещая пылинки в воздухе. Утро выдалось морозным и солнечным. За ночь улицы и дома ещё больше покрылись снегом. В коридоре шаркают чьи-то шаги и хлопает дверь. Я думаю о простых вещах: нужно сделать что-то простое и рутинное, например, позавтракать. Так просто. Я была дико голодной. Боль в горле притупилась, но всё ещё беспокоила. Я потянулась за телефоном и встрепенулась, когда экран не зажёгся. Я рывком поднимаюсь с кровати и ставлю телефон на зарядку. Пока он заряжается, открываю холодильник и, достав обезжиренный творог, устраиваюсь на кровати. Отгоняя тревожные мысли, пью молоко прямо из пакета. Закончив с едой, закуриваю, стряхивая пепел в пластиковую баночку из-под творога.

…Председатель Комиссии по внутренним делам беспомощно развел руками, с совиной близорукостью разглядывая посетителей.

Кажется, пора начинать думать о дальнейших действиях, но я не могу выйти за порог отчаяния. «Когда же ты научишься думать самостоятельно? – говорил он. – В конце концов, ведь придётся. Можешь начать уже сейчас». Моего усердия не хватает на то, чтобы оценить все последствия произошедшего. Я чуть не умерла. Я стараюсь выжить.

— Скотти? — послышался высокий запыхавшийся голос. — Это я, Джейсон. Мы уже несколько часов пытаемся с тобой связаться! Послушай, тут все стоят на ушах — говорят, мы скоро…

Когда подхожу к телефону, обнаруживаю, что экран ожил – девять пропущенных звонков. Я втайне надеялась, что он про меня навсегда забудет, но телефон вибрирует у меня в руке, и одно за другим приходят два сообщения:

– Сожалею, но Император нездоров, джентльмены. Так что передача дела по инстанциям – дело совершенно бесполезное. За эту неделю Его Величество никого не принял.



— Заткнись, придурок! Если еще раз мне позвонишь, я вырву у тебя глотку и спущу в сортир. — И аккуратно положил трубку на рычаг.

– Нас он примет, – с полной уверенностью заявил Барр. – Нам бы только встретиться с кем-нибудь из кабинета Личного Секретаря.

Ты где?

– Это невозможно! – воскликнул Председатель Комиссии. – Да за это я своим местом могу поплатиться! Если бы вы хотя бы намекнули, в чем суть вашей просьбы, я, возможно, и сумел бы вам помочь. Поймите, я всей душой желал бы быть вам полезен, но для этого мне нужна хоть какая-нибудь ясность. Должен я что-то объяснить моему боссу!

Ты уже дома, почему не отвечаешь?

Его ощущения никогда не были так обострены, а органы восприятия — так чувствительны. За дверями его покоев слышались крики и проклятия, топот ног, восклицания и глухой гул моря. Что бы ни происходило, его это не касалось. Здесь он в безопасности — вместе с Агозиеном.



– Видите ли, – настойчиво гнул свое Барр, – если бы наше дело могло быть решено в более низкой инстанции, я бы и не просил аудиенции у Императора. Я убедительно прошу вас попытаться и рискнуть. Позволю себе напомнить вам, что Его Величество обязательно оценит важность нашего дела, и вы, несомненно, будете увенчаны заслуженными почестями.

Меня трясёт, и к горлу подступает тошнота. Спокойствия как не бывало. Я долго думаю, набираясь смелости, прежде чем ответить.

– Да, но… – Председатель Комиссии запнулся и пожал плечами.

Делая приготовления, Блэкберн думал о причудливых событиях последних семи дней и о том, как радикально изменилась его жизнь. Звонок из ниоткуда о древнем живописном полотне; первая встреча с картиной в номере отеля; освобождение ее от неискушенного и недостойного владельца; доставка на борт лайнера. А затем, в тот же самый день неожиданная встреча с Кэрол Мейсон, ставшей на этом же судне помощником капитана. Какие, однако, повороты делает жизнь! В порыве горделивой эйфории он показал ей Агозиен, похвастался своей драгоценностью, а потом они трахались так неистово, с таким полнейшим самозабвением, что это, казалось, потрясло самые основы их существа. Но затем он увидел в ней перемену — точно так же как ощутил оную в самом себе. Безошибочно узнал алчный, хищный огонек в ее глазах, жажду обладания, хмельной и безудержный отказ от всех старых и закоснелых моральных устоев.



– Безусловно, – кивнул Барр, – риск должен быть оплачен. Для нас большая честь обратиться имени к вам, и мы крайне признательны за то, что вы согласились выслушать нас. Надеюсь, вы позволите нам подкрепить нашу благодарность…

Родион Родионович, простите, пожалуйста. Телефон разрядился.

Деверс нахмурился. Подобные речи с небольшими вариациями за последний месяц он выслушивал уже раз двадцать, не меньше. После этих слов обычно происходила передача денег. Однако на сей раз все выглядело несколько иначе. Как правило, деньги старались взять побыстрее, с опаской. Сейчас же они оставались на виду. Председатель Комиссии медленно пересчитал кредитки, тщательно осматривая их с обеих сторон, – только что на зуб не пробовал.

Только тут он понял то, что должен был сообразить раньше: следует оберегать трофей со сверхъестественной тщательностью. Каждый, кто его увидит, возжелает им обладать. Потому что Агозиен — эта поразительная мандала-вселенная — имеет уникальную власть над человеческим разумом. Это мощная энергия, которая может быть выпущена на волю. И он, Блэкберн, находится в идеальном положении, чтобы эту энергию высвободить, благо располагает капиталом, здравым смыслом и, что самое главное, — технологией. Со своей технологией оперативного доступа к графической информации он сможет донести графический объект в мельчайших деталях до всего мира, приобретая большую выгоду и личную власть. С его талантом и безграничным доступом к капиталу, он сможет раскрыть секреты этого графического изображения и постичь механику поразительного воздействия на разум и тело человека, применить это знание к созданию других графических образов. Каждый на Земле — по крайней мере каждый, кто хоть в малейшей степени что-то значит, — полностью подвергнется изменению. А он, Блэкберн, владелец оригинала, станет контролировать распространение копий. Мир станет иным — это будет его мир!

О, жива. Что это было?

Голос его сразу изменился.



– Подписаны Личным Секретарем, да? Верные денежки!

«Лучше бы умерла», – думаю я. Мне бы обрадоваться, что он за меня беспокоится, но я предпочла бы обратное.

– Давайте вернемся к делу, – поторопил его Барр.

Но существует человек, который знает о совершенном им убийстве, — сыщик, последовавший за ним на борт этого судна. Сейчас Блэкберн был совершенно уверен в этом. Человек, который использует все доступные средства, даже обслуживающий персонал «Британии», чтобы отобрать у Блэкберна самую драгоценную его собственность. При одной только мысли об этом Скотт чувствовал, как у него ускоряется сердцебиение, а кровь бешено пульсирует в жилах. Он чувствовал ненависть настолько оглушительную, что начинало звенеть в ушах. Каким образом сыщик узнал про Агозиен, Блэкберн понять не мог. Быть может, Эмброуз еще раньше пытался продать мандалу этой ищейке? Быть может, это еще один посвященный? Но в конце концов, не имеет значения, как он узнал об Агозиене; так или иначе, часы его сочтены. Блэкберну уже приходилось видеть разрушительную работу тульпы[47], а тульпа, которую он недавно вызвал к жизни одной лишь силой своей воли, необычайно мощна и коварна. Ни одно человеческое существо не в состоянии от нее спастись!



– Нет, погодите, – оборвал его Председатель Комиссии. – Давайте еще раз сначала, и поточнее. Мне действительно важно знать, в чем суть вашего дела. Эти деньги – совсем новенькие, и, судя по всему, у вас их было немало, поскольку, как я понимаю, до меня вам много с кем пришлось повидаться. Итак, в чем дело?

Я не знаю, я пила только вино.

– Я не понимаю, к чему вы клоните?

От вина так не бывает, ты вообще помнишь, что происходило?

Блэкберн сделал глубокий, трепетный вздох. Нельзя приближаться к Агозиену в таком состоянии: ненависти, страха, во власти низменных эмоций. Пытаться осуществить мирские, суетные желания — все равно что носить воду решетом; задача невыполнимая и абсолютно бессмысленная.

– Видите ли, мне не составит труда доказать, что вы на Тренторе находитесь нелегально, поскольку въездная виза и карточка идентификации вашего молчаливого спутника явно не соответствуют действительности. Он не является подданным Императора.

Не знаю, что это. Не помню. Со мной это впервые. Я почти не ела последние несколько дней.

– Это неправда.

Плохо, а главное, что ты не слышишь меня: я один раз тебя в похожем, но не настолько ужасном, состоянии видел и сразу же сказал, что тебе нельзя пить. ВООБЩЕ, НИ ГРАММА, потом на мой ДР случился ещё один рецидив, ты опять не сделала выводов, и даже вчера, когда ты была ещё более-менее, я просил тебя: Соня, остановись, хватит, а ты мне по-хамски при моих друзьях ответила: «Не твоё дело, сколько хочу, столько и пью!» Вот как это понять? Ладно, неважно, что врачи сказали?

Дыша глубоко и размеренно, он сел и закрыл глаза, концентрируясь на пустоте, а когда почувствовал, что зыбь в голове сходит на нет, поднялся. Подойдя к дальней стене, Блэкберн снял картину Брака, перевернул и, отсоединив фальшивую подложку, обнажил спрятанную под дней тханку. С величайшей осторожностью извлек и, старательно отводя взор, повесил с помощью шелкового шнурка на золотой крючок, специально вбитый в стену.

– Вы можете отрицать что угодно, – с неожиданной жесткостью в голосе заявил Председатель Комиссии. – Чиновник, который за тысячу кредиток заполнил подложные документы, во всем сознался – и мы знаем о вас гораздо больше, чем вы думаете.

Родион Родионович, вы правы. Мне очень жаль. Я вас услышала, с третьего раза, но я поняла.

– Сэр. если вы намекаете на то, что сумма, предложенная вам, не соответствует степени риска…

Затем Блэкберн уселся перед картиной в позе лотоса. Правая ладонь покоится на левой, большие пальцы соединены так, что образовался треугольник. Шея слегка наклонена, кончик языка касается нёба над верхними зубами. Взор устремлен куда-то в пол и расфокусирован. Только после этого Скотт медленно поднял глаза на Агозиен-мандалу.

Что врачи сказали?

Председатель Комиссии снисходительно улыбнулся.

Ничего не сказали, просто отпустили, и всё.

Волшебный образ освещало мерцающее пламя свечей на серебряных подставках; оттенки желтого и золотого дивно играли на поверхности тханки, переливаясь точно жидкий металл. Постепенно, очень постепенно, мандала открылась Блэкберну. Он чувствовал, как ее мощь течет сквозь него медленным потоком.

– Наоборот, денег больше чем достаточно, – и он отложил кредитки в сторону, – Так вот. Император лично заинтересовался вами. Разве это неправда, господа, что вы не так давно были гостями генерала Риоза? Разве неправда, что вы совершили побег с центральной военной базы с легкостью, мягко говоря, необычайной? Разве неправда, что у вас с собой изрядная сумма денег, обеспеченных недвижимостью лорда Бродрига? Короче говоря, как вы докажете, что вы – не шпионы и не террористы, посланные сюда, чтобы… В общем, вам придется признаться, кто вам платит и за что.

Как это, они же должны были хоть какой-то диагноз поставить, ты же в реанимации была.

– Видите ли, – с плохо скрытым гневом сказал Барр, – я полагаю, что чиновник вашего ранга не имеет права предъявлять нам какие бы то ни было обвинения. Позвольте откланяться.

Токсикологическое отравление.

Агозиен-мандала представляла собой целый мир, отдельную вселенную — не менее сложную, замысловатую и глубокую, чем наша, только запертую в двухмерное пространство с четырьмя краями. Но, глядя на Агозиен, посвященный магически высвобождал его образ из плоской темницы. Он приобретал внутри сознания форму и очертания; удивительные, переплетающиеся линии становились подобием электрических проводков, наполненных током души. По мере того как Блэкберн сливался с картиной, а картина сливалась с ним, время замедлялось, растворялось и наконец полностью перестало существовать. Мандала заполнила сознание и душу, полностью им овладевая. То было пространство без пространства, время без времени — все и ничего одновременно…

– Нет, не позволю!

Почему ты стала пить, зная, чем это чревато, почему не остановилась, когда я тебя просил?

Председатель Комиссии резко встал, и взгляд его тут же утратил всякое подобие близорукости.

Глава 61

Я думала, что могу остановиться, а потом раз, и всё.

– Вопросы вам будут заданы позднее и более настойчиво. Кстати, я не Председатель Комиссии, а лейтенант имперской полиции. Вы арестованы.

Тишина, повисшая в неярко освещенной гостиной тюдоровских покоев, противоречила царящему в каюте затаенному напряжению. Грин стояла перед Пендергастом, наблюдая, как специальный агент спокойно пьет чай.

Как можно тебе хоть в чём-то доверять после такого? Ты же ставишь крест на репутации, и не только на своей, не говоря уже о вреде здоровью и фатальных последствиях.

В руке его блеснул мощный бластер. Он злобно ухмылялся.

Родион Родионович, я поняла. Я не буду больше пить и сделаю всё возможное, чтобы вернуть ваше доверие.

– Сейчас под арестом люди и поважнее вас. Скоро расчистим ваше осиное гнездо!

— Ну и?.. Мы не можем сидеть так весь день. — Констанс сделала глубокий вдох. — Алоиз, я не могу поверить, что ты сейчас так спокойно отстаиваешь то, что отвергал всю жизнь.

Не верю, я же не первый раз тебе это говорю. Вместо того, чтобы заслужить моё доверие и расположение, чтобы мне было приятно и комфортно проводить с тобой время, ты мне демонстрируешь бездны стресса и треша, которые я наблюдал миллион раз в жизни, значит, ты не хочешь, чтобы мне было хорошо и спокойно, и действуешь против меня, разрушая мою психику и нервы.

Деверс зарычал и потянулся за своим бластером. Лейтенант полиции улыбнулся еще шире и нажал на контакт. Ядерный луч коснулся груди Деверса – и, не причинив ему никакого вреда, нейтрализовался.

Пендергаст вздохнул с плохо скрытым нетерпением:

Родион Родионович, я очень хочу, чтобы вам было хорошо. Простите ещё раз. Я понимаю, что не заслужила доверия. Я всё испортила. Но я исправлю, обещаю. Я буду стараться его заслужить.

Деверс выстрелил в ответ, и голова лейтенанта вместе с верхней половиной туловища оторвалась и повалилась на пол. Через дыру в стене, прожженную лучами бластера, в кабинет хлынули солнечные лучи и осветили продолжавшее улыбаться мертвое лицо лейтенанта.

— Пожалуйста, защити мой интеллект от столь бессмысленного спора.

Ладно, Сонь, бессмысленный разговор, прокрути нашу переписку, и увидишь там всё те же самые слова… и ты мне писала то же самое: «Виновата, простите, исправлюсь, обещаю».

…Ушли они через потайную дверь.

— Каким-то образом Агозиен отравил твой ум.

Я просто не понимаю, зачем ты всё это устроила вчера, можешь объяснить?

Деверс хрипло бросил на ходу:

— Агозиен ничего подобного не делал. Он освободил мой ум. Очистил от бесплодных и закоснелых условностей морали.

Не могу объяснить. Я не контролировала себя.

– Быстро на корабль! Сейчас начнется тревога! И добавил яростным шепотом: – Все против нас, черт подери! Могу поклясться, что на их стороне – сам космический дьявол!

— Агозиен — инструмент зла. Монахи знали это.

Мне это неинтересно, вместо того чтобы радовать меня, дарить мне позитивные эмоции, делать приятные вещи, ты или молчишь, или вот такую хуйню исполняешь. Это не должно происходить в моей жизни, у меня других, реальных, настоящих проблем хватает, а ты просто хуйнёй страдаешь и не любишь меня совсем, теперь мне это ясно, всё было ложь и обман.

Уже выбравшись из здания, они увидели, что у громадных экранов уличных телевизоров собираются толпы народа. У них не было времени останавливаться и ждать. Пропуская мимо ушей взволнованные выкрики людей, Деверс и Барр мчались вперед. Однако, прежде чем они нырнули под своды ангара, Барру удалое прихватить свежий номер «Имперских Новостей». Корабль безжалостно прожег в крыше ангара огромную дыру и рванулся в небо…

Родион Родионович, вы – ангел. Пожалуйста, я ни в чём не врала. Пожалуйста, дайте мне ещё один шанс всё исправить. Пожалуйста.

– Вы сможете от них удрать? – переводя дыхание, спросил Барр.

— Ты имеешь в виду монахов, которые сами были слишком боязливы, чтобы даже взглянуть на него?

Шанс чего?

Десять полицейских кораблей на полной скорости неслись за убегавшим торговым кораблем, который быстро пересек полосу радиопеленгации и помчался дальше, нарушая все установленные пределы скорости. Далеко позади остались медлительные, грузные, лоснящиеся, как тюлени, корабли Тайной Полиции, отправившиеся в погоню за описанным в подробностях кораблем, на котором удирали двое убийц с хорошо известными приметами.

Сделать так, чтобы вы могли поверить, что я не лгала о своих чувствах к вам и шанс загладить всё неприятное.

– Внимательно, док, – проговорил сквозь зубы Деверс, когда они были уже в двух тысячах миль от поверхности Трентора.

— Да, и они оказались мудрее тебя. Похоже, Агозиен отнимает у человека все хорошее и доброе и… как-то влияет на тех, кто на него посмотрит. Вспомни, что он сделал с Блэкберном; как тот пошел на убийство, чтобы им овладеть. Посмотри, что он делает с тобой.

У тебя же всё хорошо, ты делаешь что хочешь, видимо, тебя всё устраивает, при чём тут я?

Родион Родионович, пожалуйста, не надо так.

Пендергаст усмехнулся, презрительно и самодовольно.

Не надо так, как ты. Не забывайся, дорогая, с кем дело имеешь, с глаз долой из сердца вон. С парнем своим такие номера проделывай. Обычная врунья, таких шалав тысячи.

Перегрузка оказалась чудовищной. Барр потерял сознание, а тело Деверса пронзила невыносимая боль, глаза заволокло кровавой пеленой. Когда они пришли в себя, на многие световые годы впереди пространство было свободно.

Простите.

— Он ломает слабый ум, но укрепляет сильный. Достаточно вспомнить ту горничную или капитана.

– Ни один имперский звездолет не угонится за мной! – с гордостью за свой корабль воскликнул Деверс и горько добавил: – Только бежать нам больше некуда и делать нечего. Нам с ними не справиться. Что же делать? Что тут мог поделать хоть кто-нибудь?

Величия не понимаешь.

— Что?!

Барр беспомощно пошевелился на кушетке. Шок от прыжка через гиперпространство еще не прошел, болели все мышцы. Он с трудом проговорил:

Я стараюсь понять.

— Право же, Констанс, я ожидал от тебя большего. Конечно же, Мейсон видела Агозиен, какое еще объяснение тут может быть? Каким образом — это уж я не знаю, да и не хочу знать. Именно она стоит за исчезновениями и убийствами, которые тщательно планировались, как ты можешь заметить. И делалось все лишь затем, чтобы спровоцировать бунт, овладеть судном и повернуть его к гибели.

– А ничего и не надо делать. Все кончено. Читайте.

Враньё. Тупое и наглое ханжество и лицемерие.

Он передал Деверсу номер «Имперских Новостей», который все это время сжимал в руке. Торговец сразу нашел нужный заголовок:

Родион Родионович, что угодно, только не лицемерие.

Грин смотрела на спецагента как громом пораженная. Гипотеза казалась совершенно фантастической. Или же все-таки нет? Почти вопреки самой себе, девушка почувствовала, как детали начинают укладываться в схему.

– «Арестованы и отозваны – Риоз и Бродриг», – пробормотал Деверс. Он ошалело уставился на Барра. – Почему?!!

Не обижайся, Соня, извини, ты просто не понимаешь меня, а меня это напрягает, вот и всё, лучше нам, наверное, не общаться, ты не можешь ничего предложить. А мне надоело, когда меня используют.

Тут об этом не пишется, но какое это имеет значение? Война с Академией окончена, и Сивенна восстала. Прочитайте заметку и увидите.

Всё у тебя хорошо будет, только не пей.

— Но все это уже не имеет никакого значения, — нетерпеливо взмахнул рукой Пендергаст. — Я не потерплю больше никаких проволочек. Решай, и немедленно.

Голос его звучал все тише – он очень устал.

– Остановимся в какой-нибудь провинции и узнаем детали. Если вы не против, я вздремну немного.

Глава 17. Чемпионат мира

Констанс медлила в нерешительности.

Что он и сделал.

Торговый корабль, как большой железный кузнечик, совершая гигантские прыжки через гиперпространство, несся к Академии…

— При одном условии.

Я вот так вот дуну – и тебя нет. Р. Р. Принцып
Глава десятая

Проходят месяцы, а я не живу – передвигаюсь между домом и Школой с каким-то внутренним онемением мыслей и чувств. Тягучие пустые дни становятся длиннее. Время – медленнее. Я прячусь по тёмным углам в Подколокло, как мышка, чтобы никто меня не видел, чтобы про меня забыли. Он забыл. Я просто хочу немного покоя. И каждый раз, оглядываясь на дверь, я представляю, что он стоит за ней, занеся кулак над головой.

— И что же это за условие, позволь спросить?

Война заканчивается

Он заходит всё реже и реже. Чаще всего ночью, очень пьяный, после череды звонков – я не сразу беру трубку, надеясь, что он передумает, махнёт рукой и уедет, но этим лишь больше его раззадориваю. Он входит в азарт – звонит и звонит, пока я не отвечу.

— Давай сначала помедитируем вместе. По системе Чонгг Ран.

Латан Деверс изнемогал от скуки. Он уже получил положенные награды и стоически выслушал занудную речь мэра, которой тот сопроводил прикалывание алой ленты. Собственно, его роль в церемонии была окончена, но формальности вынудили его задержаться, в то время как он всей душой жаждал поскорее, тихо и незаметно, улизнуть и добраться до своего корабля – единственного места, где он чувствовал себя в своей тарелке.

– Отключилась? Очень удобно, а я под машину попал! Желаю тебе с бойфрендом или первым попавшимся мудаком охуительного секса твоей мечты, вперёд и с песней: вруны, трусы, лицемеры. Даже не нашла мужества мне ответить, и какого отношения ты после этого хочешь?

Глаза Пендсргаста сузились.

Сивеннианская делегация, с Дьюсемом Барром во главе, подписала конвенцию, согласно которой Сивенна становилась первой провинцией, перешедшей от Империи под экономический протекторат Академии.

— Чонгг Ран? Что за капризы? Сейчас нет времени.

Я училась не воспринимать его слова слишком буквально. Я не знаю, верил ли он сам в то, что говорил про моего бойфренда. Надеюсь, что нет, ведь он всё равно приезжал – здоровый и невредимый – ни под какую машину, конечно, он не попал, но я, встречая его, улыбалась так, словно пережила его смерть и наблюдала чудесное воскрешение. Он заставлял меня танцевать для него в садистском аду и без музыки.

Пять имперских линкоров, захваченных во время сивеннианского восстания в тылу, сверкали в небесах – громадные, величественные. Они громко салютовали, пролетая над городом.

Я думаю, ему было неприятно прикасаться ко мне. Он и не прикасался. Ждал, когда я разденусь, раздену его и сделаю всё сама.

А потом – прием, этикет, разговоры…

— Время есть. Мы оба владеем техникой, позволяющей достигать шуньяты[48] быстро. Чего ты боишься? Что эта медитация вернет тебя к нормальному состоянию?

Пейзаж за окном менялся. С подоконника сошёл снег. Оконные рамы рассохлись и поскрипывали. Я просыпалась ранним утром в комнате над переулком – соседи ещё спали, а я смотрела на узкую старую улочку, чтобы отвлечься от себя самой.

Кто-то окликнул его с балкона. Это был Форрел – человек, который, как хорошо знал Деверс, был способен купить его двадцать раз за свою дневную прибыль. Форрел, как видно, пребывал в наилучшем расположении духа.

Констанс горячо на это рассчитывала.

Я выходила на излюбленную долгую прогулку до открытия магазинов и медленно брела по бульварам, пока день ещё не вошёл в силу. Слушала перезвон полупустых трамваев, таких больших и красных. Я завидую им – они есть плоть от плоти этих бульваров, а я лишь бесцельно бредущий верблюд, отставший от своего каравана. Пересекаю улицы, как пустыню, и всё время оборачиваюсь. Прохожу пешком три километра до пруда, покупаю белый хлеб, кормлю уток мякишем и смотрю, как они вылавливают его своими ярко-жёлтыми клювами.

Деверс вышел на балкон. Лицо его приятно освежил легкий вечерний ветерок. Он слегка поклонился, ухмыляясь в густую щетинистую бороду. Барр тоже здесь. Улыбнувшись Деверсу, он сказал:

Я продолжала, несмотря ни на что, посещать мастерскую два раза в неделю – со своим курсом и с младшим. «Давно не виделись», – саркастически бросал он, когда я входила в аудиторию.

– Деверс, спасите меня! Меня тут упрекают в таком ужасном, непростительном преступлении, как ложная скромность.

— Ну, уж это абсурд, — криво усмехнулся Пендергаст. — Назад пути нет.

По большей части он меня игнорировал, но и далеко не отпускал.

– Деверс, – проговорил Форрел, вынув толстую сигару изо рта. – Лорд Барр утверждает, что ваше путешествие в столицу Клеона никак не связано с отзывом Риоза.

Передразнивал, как я картавлю, здороваясь с ним: «Р-родион Р-родионович, здр-равствуйте». Мог задорно посмеяться над моей шуткой и похлопать по спине. А мог делать вид, что меня нет в классе, пропуская, когда до меня доходила очередь отчитаться о проделанной за неделю работе над дипломом. Иногда холодно хвалил мои тексты. Я так же приносила на каждую мастерскую сушки и баночку «Ред Булла» – оставляла её на его столе перед занятиями, пока никто не видел. Я не стала защищать диплом со своей группой и осталась ещё на один год в мастерской. Отчасти потому, что была не готова, отчасти – чтобы иметь возможность видеться с ним ещё год.

– Это чистая правда, сэр, – признался Деверс. – Мы и не видели Императора. Те сведения о процессе, которые нам удалось раздобыть на обратном пути привели нас к мысли о том, что дело было попросту сфабриковано. Генерала, как будто, обвинили в преступных подрывных намерениях?

— Тогда сделай, как я прошу.

– А он был невиновен?

Бывали дни, кроме вторников и сред, когда я не вставала совсем, а если и вставала, то не выходила за пределы квартиры, просто слонялась весь день в пижаме по комнате. Бывали дни, когда я выныривала из-под душных покрывал, только чтобы довести себя до туалета, и даже на это приходилось себя уговаривать, а за дверью ждал прекрасный мир со всеми своими причудами. Мне было всё равно, что происходит снаружи. Я ничего не замечу – ураган, революцию, войну. Может быть, революция как раз и смогла бы вытащить меня из спячки, если протестующие построят баррикады у меня под окнами и я буду видеть их головы на уровне низенького окна, их глаза будут, как мотыльки, сверкать в ночной тьме между листьями фикуса и пальмы. А если будут бастовать работники метро, я легко это пропущу. Налёт саранчи? Запросто. Я думала, какое ещё вторжение реальности способно вырвать меня из отупляющей спячки? Что ещё можно заметить через крошечное оконце?

Некоторое время детектив оставался неподвижен, затем выражение его лииа изменилось. Оно вновь сделалось спокойным и холодно-отстраненным.

– Риоз? – вопросом на вопрос ответил Барр. – Нет, клянусь вам, невиновен! Бродриг – по большому счету, предатель, но и он не был виновен ни по одному пункту обвинения. Это был юридический фарс – но неизбежный и предсказуемый.

Подходя к телефону, я надеялась, что прочту ужасные новости – мир рухнул под натиском злокозненного вируса – что-нибудь такое, или что уважаемый Профессор по фамилии Принцып погиб в аварии – разбился на жёлтом такси.

– Надо понимать, вы имеете в виду психоисторическую неизбежность? – иронично поинтересовался Форрел, старательно, утрированно выговаривая каждое слово.

— Хорошо, я согласен. Но тоже при одном условии.

Он мог и дальше держать меня при себе в вечном страхе, пока бы ему это не надоело. Как обворожительна, соблазнительна и одновременно болезненна была эта мысль. Я обещала ему перестать быть сумасшедшей. «Не культивируй в себе безумие», – говорил он. И я перестала. Я больше не резала себя. «Сплошная показуха, прекращай!» – сказал он, когда увидел покрытые коричневой коркой порезы. От моего безумия остался приглушённый «пшик». Я не бросила пить, но делала это так, чтобы никто не видел.

– Естественно, – серьезно ответил Барр. – До этого момента вопрос о психоистории как бы не возникал, но, когда все было окончено, возникла возможность как бы… ну, знаете… подсмотреть ответ в конце задачника. И тогда все стало ясно. Теперь мы видим, что социальный фон в Империи делает захватнические войны невозможными. Во времена правления слабых Императоров Империю рвут на части генералы, борющиеся за никчемный, смертельно опасный в конце концов трон. Во времена правления сильных Императоров Империю парализует их иго, и раздирающие ее изнутри противоречия на какое-то время затихают, – но только на время, чтобы потом вспыхнуть с новой силой.

После долгого молчания, на следующий после защиты дипломов день, мой телефон неожиданно вибрирует. От его звука я подпрыгиваю. Звонок от него впервые за много недель и спустя почти год с нашей первой встречи в Подколокло.

— Назови.

В промежутке между двумя глубокими затяжками Форрел буркнул:

– Ты не со своим бойфрендом случайно?

— Я настаиваю на изъятии Агозиена прежде, чем мы покинем судно. Если Чонгг Ран тебе не поможет, тогда сама взгляни на Агозиен. Он освободит тебя, как освободил меня. Это будет мой великий дар тебе, Констанс.

– Не слишком ясно излагаете, лорд Барр.

– Нет, у меня нет…

Барр смущенно улыбнулся.

– Значит, бухая.

При этих словах у девушки перехватило дыхание. Пендергаст холодно улыбнулся:

Может быть. Это оттого что я не слишком искусен в психоистории. Слова – жалкая подмена математических уравнений. Но вы сами посудите…

– Нет, я не пьяная.

Барр замолчал, потому что Форрел явно отвлекся и, облокотившись на парапет балкона, глядел на небо. Деверс глядел туда же и вспоминал о Тренторе…

– Ну, значит, обдолбанная или сонная, ты же Соня, постоянно спишь.

— Ты назвала свои условия. Теперь и я назвал свои. Еще несколько мгновений она не могла ничего сказать, затем обрела дыхание и посмотрела в ясные глаза опекуна:

Барр попытался продолжить свою мысль:

– Нет, не сплю.

– Видите ли, сэр, – и вы, и Деверс, да, наверное, все полагали, что победа над Империей заключалась в том, чтобы поссорить Императора и генерала. И вы, и Деверс, и все остальные были правы – все время, пока учитывался принцип внутренних противоречий.

— Хорошо. Я согласна.

– Я рядом с твоим домом – встретимся?

Тем не менее вы были не правы, полагая, что этого внутреннего разъединения можно достичь за счет индивидуальных действий. Вы пробовали подкуп, обман. Вы рассчитывали на амбиции и страх. Но из этого ничего не вышло – как вы ни старались. То есть, наоборот, – после каждого подобного шага положение вещей еще больше осложнялось.

Я чувствую радость столь же мучительную, как и боль. Забываю, чем только что занималась. Наверное, сидела со своим воображаемым бойфрендом и ждала этого звонка. А тут рассмеялась вслух, хотя никто меня не видел. Надела огромное, как палатка, чёрное платье и пошла встречать его у ворот.

Дьюсем Барр отвернулся и, опершись на перила, задумчиво поглядел на огни праздничного города, затем медленно проговорил:

— Превосходно. Тогда начнем?

Он шёл шагами широкими и неестественными, прокладывая себе дорогу к знакомому ресторану «Дача». Он настолько истощил меня страхом и радостью, вгоняя из крайности в крайность, что теперь приглашение в ресторан «Дача», с которого всё начиналось, казалось мне полётом в космос. Я разглядывала улочку, ведущую вверх на холм, но видела только его колючую тень, становившуюся всё длиннее и длиннее, пока наконец не накрывала мою целиком. Я шла за ним, не подозревая, как сильно сегодня может измениться моя жизнь. Будь у меня больше времени, я бы задумалась, что означает его внезапный звонок, но, как бы часто я ни представляла наш разговор, подготовиться к нему не могла.

– Всех нас толкала мертвая рука. Всех – храброго генерала и великого Императора, наш мир и ваш мир – мертвая рука Гэри Селдона. Он знал, что такой человек, как Риоз, обречен на неудачу, поскольку именно его успехи и были залогом провала. И чем больше были бы его успехи, тем грандиозней был бы его провал.

Именно в этот момент раздался стук в дверь. Констанс подошла и отворила. За дверью стояла встревоженная Мария.

– В Школе что, открылся филиал монастыря? – спросил он, увидев меня в безразмерном платье, сидевшем на мне мешком.

– Не сказал бы, чтобы стало понятнее, – опять буркнул Форрел.

— Простите, мисс Грин, но совершенно невозможно найти врача. Я искала везде, но этот корабль словно взбесился — все кричат, пьянствуют, грабят…

– Что? Нет…

Он тоже был в чёрном – чёрной футболке и джинсах. На шее блестел металл холодной звезды.

— Ничего страшного. Не окажете ли мне еще одну, последнюю услугу? Не могли бы вы несколько минут постоять у двери, чтобы нас не беспокоили?

– Минуточку, – спокойно продолжал Барр. – Давайте еще раз по порядку. Слабый генерал и не подумал бы нам угрожать – это совершенно очевидно. Сильный генерал при слабом Императоре также не стал бы нам угрожать, поскольку обязательно повернул бы свое оружие в направлении гораздо более близкой и более притягательной мишени. История показала, что три четверти Императоров за последние два столетия в прошлом были мятежными генералами или мятежными вице-королями.

Гордящийся своими размерами город задыхался от пыли. Но как тут красиво. Мы сели на открытой веранде под голубым небом в приятной тени деревьев. Ветер шелестел зелёными листьями. В трещинах между плитками прорастала трава. Послеполуденное солнце выжигало улицу и щекотало мне нервы. В такие солнечные дни обычный ресторан в переулке таил, подобно миражу в пустыне, большие возможности, но я ощущала себя маленькой и незначительной. В безжалостном свете было что-то трагическое.

Мария кивнула.

Следовательно, серьезную угрозу для Академии могло представлять только сочетание сильного генерала с сильным Императором, поскольку сильного Императора трудно сместить, а сильный генерал вынужден действовать за границами Империи.

Шёл чемпионат мира по футболу. На плазмах, закреплённых на стволах под кроной деревьев, показывали трансляцию матча. Все столы были заняты шумными компаниями и семьями. Я осмотрелась. Люди сидели вплотную и пили пиво, с достоинством ели шашлыки, вгрызаясь в мясо зубами. Между столами бегали и кричали оставленные без внимания взрослых дети. К нам подошёл официант. Профессор спросил, буду ли я пиво. Я робко кивнула. Он заказал два пива и шашлык. Я рукой смахнула со стола крошки.

— Большое вам спасибо.

Но – что делает Императора сильным? Чем был силен Клеон? Это очевидно. Он был силен, потому что безжалостно подавлял подданных. Вельможа, который становится слишком богат, генерал, который становится чересчур популярен, – опасны. Вся последняя история Империи доказывает, что так обстояли дела со всеми мало-мальски умными Императорами, желавшими укрепить свою власть.

Он, нахмурив брови, что-то читал в телефоне. Я боялась его отвлечь. Официант ушёл и как сквозь землю провалился.