– Ваш знакомый… ваш друг здесь?

– Пока нет, – ответила Каролин. – И не могу сказать, что он мой друг.

– Кто он такой? – спросил я.

– Арт-дилер или скупщик краденого. – Каролин пожала плечами. – В любом случае, он имеет дело с черным рынком. Я точно не знаю. У нас с ним просто была сделка… Он помог мне найти мою картину. – Она оглядела толпу. – Он назначил встречу здесь, в Государственном музее, перед этой картиной, но я его пока не вижу.

Мы стояли в длинном коридоре в мавританском стиле с куполообразным потолком и полосатыми колоннами по бокам альковов, заполненных величайшими произведениями голландских живописцев Йоханнеса Вермеера и Франса Халса.

– Ему нужно будет платить? – Эта мысль только сейчас пришла мне в голову.

Каролин точно не знала. По ее словам, она просто рассказала своему знакомому о нашей картине, и он сказал, что придет.

– Еще рановато, – заметила она, посмотрев на часы.

Я еще раз оглянулся на грандиозную картину Рембрандта: группа солдат гражданской гвардии, готовых защитить город Амстердам, занимала примерно тринадцать футов в ширину.

– Он порядочный человек? – спросил я. – Могу я ему доверять?

– А какой у вас выбор? – улыбнулась Каролин и посоветовала мне набраться терпения.

Где же его набраться, подумал я, придвинувшись ближе к картине. Ее стеклянный футляр занимал так много места, что сам был похож на отдельную комнату или клетку, как у Ганнибала Лектера в «Молчании ягнят».

– Зачем такой огромный стеклянный дом?

– Они прямо там занимаются реставрацией. Вы, наверное, знаете, что картина была обрезана, когда ее заносили в ратушу Амстердама. Чтобы протащить ее в двери и между колоннами, они просто отрезали несколько футов по бокам! – Каролин покачала головой. – Картина многое пережила, когда вторглись нацисты. Ее, как и другие ценные произведения искусства, снимали с подрамников и сворачивали. – Она снова посмотрела на часы. – Потом ее несколько раз прятали, на нее ведь даже бросались с ножами. Есть же такие сумасшедшие! Картина уцелела только благодаря толстому слою лака. Он же и дал ей название – лак со временем так потемнел, что картину принимали за изображение ночной улицы…

Телефон Каролин зазвонил.

– Он здесь, но в другом зале.

Я последовал за ней по коридорам, задаваясь вопросом, почему ее знакомый сменил место встречи. Посмотрел на нас перед «Ночным дозором» для проверки?

Затем мы вошли в зал с автопортретом Ван Гога, перед которым также стояла большая группа посетителей. Каролин протиснулась через толпу и остановилась рядом с мужчиной с угольно-черными волосами, одетым в твидовый застегнутый на все пуговицы пиджак и рубашку с высоким воротником и галстуком. Пока нас представляли друг другу, он продолжал рассматривать картину.

– Здесь мы видим Винсента, открывающего для себя импрессионизм, – отметил он. – Это чем-то похоже на вашу картину?

– И да, и нет. Например, на нашей картине Ван Гог без шляпы.

Тут он повернулся ко мне, и я содрогнулся, увидев у него на лице широкий розовый шрам, который зигзагом пересекал обвисшее веко и скулу и терялся в аккуратной бороде.

– Очень жаль, что с вами нет вашей девушки, – сказал он.

– Она в отъезде, – ответил я, стараясь не смотреть на шрам и не думать о том, что Аликс сейчас где-то там со своим куратором.

– Да, я знаю. Я так понимаю, что именно она обнаружила эту картину?

Я с упреком посмотрел на Каролин: она рассказала ему слишком много. Ее знакомый отвел нас подальше от толпы посетителей и сообщил:

– В обращении есть несколько работ Ван Гога, выставленных на продажу.

– Откуда вам это известно?

– Скажем просто: мне надлежит знать такие вещи. – Он перевел взгляд с меня на Каролин. – Я говорю вам это только в качестве личного одолжения госпоже Кахилл, которая может подтвердить уровень моей компетентности.

– Так что, картина, которую мы нашли, есть на рынке?

– Возможно.

Я был заинтригован, но не в настроении играть в игры.

– Вы хотите денег за свою информацию?

Он подавил смешок, и шрам в уголке его рта чуть дернулся.

– Денег у вас, конечно, не хватит. Но нет, деньги мне не нужны.

Он попросил меня рассказать ему подробнее о картине, и я несколько неохотно описал пиджак и жилетку Ван Гога, белую рубашку, синий фон…

– Больше ничего? Внизу нет двух маленьких коров?

Я снова чуть не вздрогнул. Он уже видел эту картину, или кто-нибудь ему о ней рассказывал.

– Есть, – сказал я.

– Что ж, тогда вы опоздали. Эта картина уже находится в стадии… продажи.

– В каком смысле? Кто ее продает?

– А что? Вы хотите поучаствовать в торгах? – Он усмехнулся. – Поверьте мне, вам лучше не связываться ни с этими торгами, ни с людьми, которые в них участвуют.

– Но вы можете с ними связаться – вы это хотите сказать?

Он снова усмехнулся.

– Когда-то мог. А теперь нет. Данная сделка… как бы это сказать… несколько выше моего уровня. Я свое место знаю. – Он провел пальцем по щеке, чуть приподняв обвисшее веко, которое тут же снова опустилось. – И это знание дорого мне обошлось. – Он повернулся к Каролин и сказал, что у него есть зацепка по картине Рафаэля, которая когда-то принадлежала ее дедушке. Потом он обратился ко мне. – Я бы порекомендовал вам и вашей девушке Алексис Верде держаться как можно дальше от автопортрета Ван Гога. Радуйтесь тому, что эта картина была у вас хотя бы несколько часов. Большинству людей и это недоступно. Не жадничайте. Жадность – опасная штука. – Он снова провел пальцем по своему шраму. – До сих пор вам просто везло. – Он направился было к выходу, но на секунду остановился. – И скажите мисс Верде, чтобы она поменьше путешествовала.

– Что вы имеете в виду? – спросил я, но он уже вышел из зала. Я бросился за ним, но его и след простыл. Вернувшись к Каролин, я спросил, называла ли она ему имя Аликс.

– Нет. И ваше тоже нет.

– Но он его знает, – констатировал я, поняв, что должны быть и другие люди, которые знают, кто мы такие и что мы ищем. Я сказал Каролин, что мне пора, и поблагодарил ее.

Затем я оказался снаружи, в темном готическом переходе Государственного музея. Оглядываясь через плечо, я набрал номер Смита. Я должен был рассказать ему об этой встрече и о том, что не один он хочет, чтобы я держался подальше от этой картины.

63

Высадив Смита у вокзала, Ван Страатен поехала дальше. Она торопилась; но дела шли хорошо. С этим этапом Смит справился. До сих пор еще никому не удавалось так близко подобраться к Торговцу. Они будут действовать по плану, но осторожно. Торговец будет начеку.

Да и Бейн как клиент – это хорошая идея.

Она свернула на обочину, полистала список контактов и нашла номер человека в Госдепартаменте, который мог принять необходимые меры. Он пообещал, что постарается сделать все, что только можно за такой короткий срок; но это было уже кое-что.

Выехав обратно на шоссе, она, следуя инструкции Диспетчера, отключила телефон. Пункт назначения был уже близко, и Ван Страатен чувствовала приятное возбуждение. Еще несколько поворотов – и она была в городке Зааншад. Вдоль реки вдалеке стояли разноцветные дома, ветряные мельницы – символы давно ушедшей эпохи. Ван Страатен подумала о своих предках, которые когда-то управляли одной из лучших художественных галерей Нидерландов, арианизированной[15] в сороковых годах двадцатого века, а затем закрытой навсегда.

Она миновала фабрику из серого камня, рядок пристроенных друг к другу домов с ярко-зелеными фасадами и, наконец, причудливого вида здание, сложенное из множества домов, словно из гигантского набора Lego. Это были названные Диспетчером ориентиры. Она уже почти приехала. Сердце трепетало, как у волнующейся школьницы. Она ехала медленно, поглядывая на номера неброского вида домов с кирпичными фасадами и алюминиевой кровлей. Найдя нужный и припарковавшись у узкого канала, она вышла из машины и несколько секунд смотрела на уток, плававших в воде и вразвалочку бродивших по мощеной дорожке. Быстро поправив рукой волосы, Ван Страатен еще раз проверила номер дома. Все дома были одинаковыми, с маленькими огороженными двориками и панорамными окнами. Но только в том доме, к которому она приближалась, были опущены шторы.

Они приветствовали друг друга с некоторой неловкостью; оба не любили говорить о пустяках. Со времени их последней встречи прошло четыре года, это было их третье совместное секретное задание.

– Почему здесь? – спросила Ван Страатен, оглядывая буржуазную обстановку этого дома – кожаный диван, обеденный гарнитур, семейные фотографии посторонних людей в рамках на стене.

– Анонимно и достаточно комфортно. К тому же немного на отшибе, хотя на мотоцикле я доберусь до города быстрее, чем на машине. Дом принадлежит одному приятелю, из наших. Он ушел из Сайерет[16]. Выбрал спокойную жизнь.

– А ты нет…

– Я и спокойная жизнь? – Он рассмеялся. – Как и ты, успокоюсь только когда умру. Извини, – спохватился он: смерть в их работе всегда ходила рядом спутником, не стоило ее лишний раз поминать.

– Ничего страшного, – улыбнулась Ван Страатен. Диспетчер, бывший военнослужащий ЦАХАЛА, вышел в отставку после второй интифады в 2005 году, а теперь входил в состав специального элитного подразделения «Кесария», хотя брался и за другие работы, некоторые ради денег, другие, как сейчас, по дружбе, потому что верил в ее дело, и она это ценила.

– Мне нужен был опытный оперативник. На всякий случай.

– Ты знала, что я приду, – улыбнулся он. Морщины вокруг рта у него за эти годы стали глубже, «гусиные лапки» у глаз – более заметными, хотя глаза были такими же бирюзовыми, выделяясь на фоне загорелой кожи; рябые щеки покрывала густая щетина, с проседью, как и волосы на висках, но коротко стриженные волосы на голове были все еще черными. – Я был готов с того момента, как ты позвала, но здесь только со вчерашнего дня.

– Тода роба[17], – произнесла Ван Страатен. – Спасибо тебе, Диспетчер.

– Ты хочешь кофе? Охотник…

– Нет, спасибо. Но я буду то, что пьешь ты, – ответила она, почувствовав запах спиртного в его дыхании.

Он снова рассмеялся и налил ей стакан «Макаллана», односолодового шотландского виски, которое он всегда пил и которое нравилось им обоим. Она рассказала Диспетчеру о задании и о Торговце.

– Один из крупнейших торговцев награбленным. Его дед сотрудничал с нацистами, дело продолжил папаша, а теперь вот и он сам… Можно сказать, фамильная практика, от которой он не намерен отказываться… Но мы его остановим.

– Не сомневаюсь.

– Надеюсь, основная часть пройдет гладко и без насилия, так что тебе ничего из этого не понадобится. – Допив свой скотч, Ван Страатен присела на корточки возле его открытой сумки, половина содержимого которой была разложена на полу вокруг. Она взяла его нож «Ka-Bar Commando» и провела пальцем по звезде Давида, выгравированной у основания рукояти.

– Если порежешься, там есть пластырь и швы, – поддразнил ее Диспетчер.

– И это. – Она взяла в руки пузырьки с оксиконтином и викодином, затем леденец, как она знала, с морфием. – Все увлекаешься конфетками?

– Не увлекаюсь и не перед ужином. Они портят аппетит. – Он громко рассмеялся, раскрепостившись от скотча.

Ван Страатен разглядывала светошумовую гранату М84 и противогаз военного образца. Потом осторожно подняла полуавтоматический «Иерихон-941» и посмотрела в прицел.

– Я думала, этого старичка сняли с производства.

– Так и есть. Но мне нравится, он удобный. – Он взял у нее пистолет, показал, как удобно рукоять ложится в ладонь, и спросил о сроках выполнения задания.

– Ты хочешь, чтобы я был рядом в момент передачи картины?

– Да. – Она вручила ему одноразовый телефон и сказала, что свяжется с ним для уточнения деталей.

– Пилот понадобится?

– Пока не знаю. Но ты бы не мог связаться с ним, чтобы он был наготове, просто на всякий случай?

– Просто на всякий случай, – повторил он. – История всей нашей жизни.

– Да. – Они помолчали, делая глотки виски. Через минуту она спросила: – Как Шира и мальчики?

– Ариэлю шесть. Леви почти восемь, барух Хашем[18]. Такие два зверька… – ответил он, просияв. – А жена… С ней все в порядке.

– Хорошо.

– А тебе никогда не хотелось завести семью, Охотник?

– Было время… Но для женщины все по-другому. У тебя есть жена, которая остается дома, растит твоих детей и готовит тебе еду, так что ты волен разыгрывать из себя героя – и изменять ей… Прости, я не это имела в виду…

– Именно это, – сказал он, не сводя с нее своих бирюзовых глаз, и ей стало трудно продолжать эту игру. Она поцеловала его, и вот уже его мозолистые руки гладили ее по щекам и волосам, а ее рука скользнула ему между ног…

Когда они закончили, Диспетчер налил еще скотча и выкурил сигарету, потом посмотрел на платье Ван Страатен и сказал ей, что она красивая, на что она смущенно отмахнулась.

– Я дам знать, когда вы мне понадобитесь. – Она поднесла бокал к губам, потом отставила в сторону. – Пожалуй, хватит с меня, я за рулем. – Ван Страатен поцеловала Диспетчера в щеку и шепотом произнесла его имя: – Даниэль…

– Анни… – произнес он. – Береги себя.

– И ты тоже…

64

После встречи с Каролин и ее странным другом я отправил Смиту сообщение с отчетом. Ответ я получил не сразу, а получив, не все понял:



встретимся в вонделпарке под статуей вондела



Я понятия не имел, что это за Вонделпарк, и обратился к консьержу отеля. «Это как у вас Сентрал-парк» – объяснил он и показал дорогу. Через пятнадцать минут я прошел через кованые железные ворота с латунной надписью «Вонделпарк», прошел по дорожке и вскоре увидел большой памятник на округлом холме, покрытом тюльпанами.

Рядом с ним стоял Смит и загрязнял воздух сигаретным дымом.

Я начал рассказывать ему о встрече с Каролин, но он остановил меня и повел к большому пруду, где какая-то женщина кормила хлебными крошками маму-утку и ее маленьких утят. Когда она обернулась, я с удивлением узнал в ней Анику Ван Страатен.

Она похлопала ладонями, отряхивая остатки хлебных крошек, утята заметались и нырнули в воду.

– Милые, правда? – заметила она. – И такие невинные. Все, что их волнует, – это еда, выживание.

К нам спустилась группа туристов и принялась фотографировать утят, и мы отошли на другую сторону луга.

– Я собиралась потребовать, чтобы вы и мисс Верде прекратили поиски картины, но, видимо, это уже поздно делать, – сказала Ван Страатен.

В качестве ответа я сообщил ей о своей встрече с Каролин и человеком, который знал о нашей картине.

– Со шрамом? – спросила она, проведя пальцем по щеке. – В поисках фамильного имущества госпожа Кахилл общается с весьма сомнительными личностями. Не то чтобы я винила ее, но она безрассудна. Это опасное занятие для любителей.

– Итак, вы знаете ее и этого человека.

– Я знаю, что многие люди ищут Ван Гога, но он у нас в руках… или мы его найдем. Аналитик Смит ввел вас в курс дела?

– Нет.

– Нам нужно связаться с отцом мисс Верде.

– Зачем?

– Он идеальный покупатель для данной картины, поскольку у него очень подходящая репутация.

– А вы здесь при чем? Я что-то плохо понимаю.

– Я оберегаю украденные произведения искусства от повторной кражи, – помолчав, ответила Ван Страатен. – Этой информации вам должно быть достаточно. Давайте подумаем, как нам выйти на Бейна.

– Я понятия не имею, как его найти.

– Но его дочь должна знать.

– Насколько я понимаю, никто не знает, где он.

– Послушай, Перроне, – вмешался Смит. – У меня было тяжелое утро, так что кончай нести чушь. Ты сказал мне, что Аликс общалась со своим отцом, так что она знает.

Аликс действительно могла с ним связаться, но знала ли она, где он? Я понятия не имел. А если и знала, то это ее личное дело – так я им и сказал.

– Это уже не только ее личное дело, – вступила Ван Страатен. – У меня есть для мистера Бейна предложение. От которого он не станет отказываться. Мне нужно встретиться с его дочерью и во что бы то ни стало получить эту информацию.

– Ее сейчас нет в Амстердаме. Уехала.

– Куда?

– Во Францию, в Овер-сюр-Уаз.

– Зачем? – спросила она, но не дожидаясь ответа, повторила, что ей нужно поговорить с Аликс. Если она не вернется, Ван Страатен пригрозила арестовать ее и доставить обратно в Амстердам.

Я сомневался, что она на это способна, но обещал связаться с Аликс.

– Это нужно сделать немедленно, – потребовала Ван Страатен.

Я попробовал позвонить Аликс, но сразу попал на голосовую почту.

– Она не отвечает.

– Даю вам один час, – заявила Ван Страатен. – Потом я прикажу арестовать ее, и французская полиция узнает от нее эту информацию.

– На каком основании вы ее арестуете?

– Это не имеет значения. Я могу это устроить. Мне нужна информация. От этого может зависеть жизнь вашего друга аналитика Смита.

Я не стал распространяться на тему, в какой степени Смит мне друг, тем более что Смит стоял рядом, и вид у него был усталый и напряженный. Только тогда я вспомнил, что могу снабдить их нужной информацией, не подвергая Аликс опасности ареста. Я достал свой сотовый и нашел номер, который переадресовал когда-то с телефона Аликс. Я знал, что Аликс не обрадует тот факт, что я принимаю решение без нее, но это все же было лучше, чем арест.

Я протянул телефон Ван Страатен:

– Я думаю, что это номер Бейна.

– Откуда это у вас?

– Это имеет значение?

– В общем-то, нет. Важнее то, как к вам с мисс Верде попала эта картина? Аналитик Смит сказал мне, что мисс Верде нашла ее в антикварном магазине в пригороде Нью-Йорка. Это правда?

– Да, так все и было. Как вы думаете, как она там оказалась?

– В антикварном магазине? Не имею представления.

65

Нью-Йорк

Май 1945 года

Теплым дождливым днем в порт прибыла крупная партия произведений искусства. В доках Манхэттена царило оживление, пришло сразу несколько судов, а на месте была только треть докеров: многие портовые рабочие ушли на войну, счастливчики сейчас возвращались домой в Штаты, но повезло не всем, некоторые погибли или пропали без вести. Грузчиками теперь работали старики или непригодные к военной службе мужчины, они потели и ругались, таская грузы под дождем.

Пока другие мужчины сражались и погибали на фронте, Эйдан О’Коннор, бледный и грузный ревматик, зарабатывал деньги. Будучи агентом Гудзонской судоходной компании, он инспектировал грузы, получая мзду за то, что не слишком усердствовал в исполнении служебных обязанностей. Он быстро расписался в накладной о получении груза для галереи Бухгольца: правительственные чиновники, готовые конфисковать любой товар, не соответствующий «Закону о торговле с врагом», осматривали соседний док и с минуты на минуту могли подойти сюда. Эйдан снял людей с других работ, чтобы быстрей переправить ящики в грузовик, и тот отъехал от причала как раз в тот момент, когда появились правительственные инспекторы.



Разобрав ящики и прислонив картины к стенам, два стажера галереи – молодые люди, недавние выпускники факультета истории искусств, нанятые для работы с постоянно растущими послевоенными запасами, – стали проверять предметы по товарному листу. Затем следовало составить каталоги по художникам, названиям и размерам, аккуратно напечатав информацию на карточках так, как требовал мистер Валентин.

– Используйте карточки из плотного картона, – сказал он по-английски с сильным акцентом. Он был немец, хотя, возможно, и еврей – стажеры точно не знали. Правда, они слышали, что он работал на арт-дилера в Берлине, который торговал награбленным нацистами произведениями искусства, но они не верили этому: еврей, сотрудничающий с гитлеровцами – это же нелепость.

Одев белые перчатки, они перекладывали картины. Большинство работ были легко узнаваемыми: этих художников молодые люди недавно изучали в колледже: кубисты Пикассо и Брак, пейзажист Сезанн, пуантилист Сера… Здесь были портреты Гогена и Ван Гога, абстракции Пауля Клее и Кандинского, работы немецких художников Макса Бекмана, Эмиля Нольде и Отто Дикса. Юноши не верили своим глазам.

Несколько часов молодые люди заполняли карточки. Около дюжины картин остались неустановленными. Их они отложили в сторону. Затем они отнесли карточки мистеру Валентину, который поблагодарил их за работу и отпустил, чтобы, как обычно, просмотреть работы в одиночестве.

Хотя в подсобке было жарко, Курт Валентин не снял пиджак и даже не ослабил узел галстука. Он был некрасив: лысый, с широким лицом, большим носом и широко посаженными глазами. Но он был обходительным, жизнерадостным и представительным – качества, которые хорошо зарекомендовали себя как в Германии, так и здесь в Нью-Йорке.

Он переходил от картины к картине, останавливаясь, чтобы полюбоваться на них. Все это было Entartete Kunst – «дегенеративное искусство», нацистский обобщающий термин для «еврейского» и «большевистского» искусства, а также для любого вида абстракционизма и модернизма, вообще любого творчества, заставлявшего зрителя задуматься и подвергнуть сомнению установки Третьего рейха.

Немецкий еврей Валентин покинул Германию в 1937 году с благословения нацистов и получил задание – продавать дегенеративное искусство в Соединенных Штатах. Прибыль от этого должна была пойти на усиление военной мощи Германии. На нацистском жаргоне он был «девизен-юде» – еврей, добывающий для рейха иностранную валюту.

Кем же он стал теперь, когда война закончилась, задумался Валентин. Да просто евреем, наверное. Но он продолжал вести дела с гитлеровскими арт-дилерами и крупной сетью немецких арт-агентов, которые возобновили бизнес в обычном режиме, специализируясь в основном на произведениях искусства, проданных евреями, спасавшимися от нацистов. На произведениях, проданных под крайним давлением.

Валентин провел рукой по гипсовой скульптуре Отто Фрейндлиха, напоминающей скульптуры на острове Пасхи. Ее многие считали уничтоженной, но Валентин ее спас. Это стало его долгом, его призванием не только по отношению к таким художникам, как Фрейндлих, которого нацисты убили в концлагере, но и к художникам-экспериментаторам во всем мире. Его миссией стало – принести современное искусство в Америку. И если это означало торговлю с бывшими нацистскими арт-дилерами и продажу работ сомнительного происхождения, пусть будет так. Чтобы выжить, нужно было сделать выбор – фаустовская сделка, на которую он согласился.

Относясь к каждому произведению искусства как к осиротевшему ребенку, которому нужен свой дом, Валентин просматривал свои списки, делая пометки на карточках потенциальных покупателей. Затем он отложил карточки в сторону. Чтобы идентифицировать произведения искусства, они ему были не нужны; он и так знал их все, за исключением небольшой группы неподписанных и неопознанных работ, которые его молодые стажеры отложили в сторонку. В одной из них он сразу узнал картину Кете Кольвиц. Немудрено, что стажеры ее пропустили, эта художница пока не была известна в Штатах. Другие оказались работами незначительных художников. Только одну вещь Валентин вообще не смог опознать: черно-белый портрет женщины, выглядевшей так, словно она вот-вот заплачет – сентиментальный и не в его вкусе. Вероятно, его положили вместе с другими по ошибке. Он отложил его в сторону и выключил свет.

Ассистентка, выпускница школы секретарей, в которой не изучались гуманитарные науки, еще сидела за своим столом. Отличная машинистка и стенографистка, в остальном она была скучной и бесхитростной. Он велел ей идти домой, затем попросил подождать, сходил в запасник и вернулся с маленьким сентиментальным портретом женщины.

– Повесишь себе на стенку.

Секретарша стала отказываться, но Валентин настаивал. Она поблагодарила его и сказала что-то про печальный взгляд женщины, перевернула картину и заметила дату: 1944 год.

– Практически новая. Можно я подарю ее маме? Я уверена, что ей понравится.

Валентин рассеянно кивнул, вспомнив о своей матери, которая пропала без вести через год после того, как он покинул Германию.

– У мамы большой старый дом с множеством пустых стен, и картина будет смотреться великолепно, – говорила секретарша. – Это в пригороде, в маленьком городке, о котором вы, наверное, никогда не слышали. Стэнфордвилл…

Но Валентин уже давно ее не слушал.

66

После того, как Смит и Ван Страатен ушли, я первым делом снова позвонил Аликс, но услышал автоответчик. Я прогулялся по парку, по дорожкам и широким лужайкам вокруг большого пруда. Найдя в кармане оставшуюся от завтрака булочку, я скормил ее утятам. Потом попытался позвонить Смиту, чтобы узнать, связались ли они с Бейном, но и там нарвался на автоответчик. Затем еще немного погулял, поминутно поглядывая в телефон.

Повсюду были люди: прогуливались рука об руку семейные пары, молодые мамы катили перед собой коляски, играли дети. День был прекрасный, и я должен был чувствовать себя хорошо, но я чувствовал одиночество, тревогу и ревность, представляя Аликс с куратором, которого никогда не видел. Я задавался вопросом, что я здесь делаю, когда должен сидеть дома, рисуя картины для своей выставки, и проклинал тот день, когда Аликс принесла в дом эту картину. Аликс перезвонила, когда я завершал очередной оборот вокруг пруда.

– Где ты была?

– Интересное приветствие, – ответила она. – Ты же знаешь, где я. Я получила твое сообщение, но мой сотовый здесь не работает. Я в аэропорту Парижа, у настоящего телефона-автомата – помнишь такие? – жду машину, которую мы арендовали, а ее все нет и нет… – Голос ее звучал бодро, но меня это почему-то не радовало.

Я рассказал ей о встрече с Каролин и ее другом со шрамом на лице, и о том, как он предупредил нас держаться подальше от этой картины.

– Но у нас уже нет этой картины.

– Я так ему и сказал. – Затем я попытался описать свою встречу со Смитом и Ван Страатен, но Аликс остановила меня, потому что ничего не поняла, что неудивительно, поскольку я в своем изложении старательно избегал того, что говорил я. Помолчав, я спросил, а как у нее дела, и она ответила, что все хорошо.

– Было, – прибавила она. – До того, как я все это услышала. Хотя я все-таки ничего толком не поняла, да еще связь плохая. – Потом Аликс сказала, что вернулся ее спутник, и им пора ехать, и предложила мне рассказать все при встрече. И тогда я решился.

– Они знают о твоем отце и собираются связаться с ним.

– Что? Кто знает?

– Ван Страатен и Смит. – Я попытался все объяснить ей, хотя сам толком ничего не понял, кроме того, что Ван Страатен нужен клиент, чтобы купить картину. – И для этого они собираются позвонить твоему отцу.

– Я все еще не понимаю, – сказала Аликс. – Никто же не знает, где мой отец. Как они смогут ему позвонить?

– Потому что я дал им его номер.

– Откуда у тебя этот номер?

Говорить не хотелось, но пришлось.

– Значит, ты рылся в моем телефоне? – спросила она, помолчав.

– Да. – И я рассыпался в извинениях, потом припомнил ей, как она скрытничала, потом снова извинился и уточнил, что сделал это до того, как она мне призналась, и вообще у меня не было выбора: – Они собирались тебя арестовать.

– Что-о? – спросила она недоверчиво, и ее можно понять. Я еще раз попытался что-то объяснить, но услышал, как какой-то мужчина, очевидно, куратор, говорит ей, что машина ждет. – Все, мне пора.

– Я все объясню тебе завтра, – сказал я. – И ты меня поймешь.

– Думаешь, смогу? – спросила она.

– Пожалуйста, поверь мне. Я люблю тебя.

– Хорошо. – Аликс повесила трубку.

Я с минуту постоял там с телефоном в руке, глядя на утят и думая о том, как плохо я все объяснил или даже не объяснил вовсе, и что мне теперь делать, чтобы Аликс меня поняла. Я прокрутил это в голове: разговоры со Смитом и Ван Страатен, с Каролин и ее другом со шрамом на лице, и мне вспомнились его слова.

«Я бы порекомендовал вам и вашей девушке держаться как можно дальше от автопортрета Ван Гога… И скажите мисс Верде, чтобы она поменьше путешествовала».

О каком путешествии он говорил? О нашей поездке сюда, в Амстердам? Или о ее поездке во Францию? Но откуда он мог все это знать?

Он знал, как мы обнаружили эту картину под другой, знал наши имена, при том что Каролин ему их не называла, и знал, что нас ищут.

Я перезвонил Аликс, но она не брала трубку, и тогда я вспомнил ее слова, что ее телефон там не работает. Тогда я позвонил Каролин и попросил еще раз устроить мне встречу «с тем человеком».

– С каким человеком? – спросила она.

– С этим вашим другом. Который со шрамом.

67

Мерцали лампы дневного света, в конференц-зале столбом стоял табачный дым, все были на взводе. Прошло двадцать четыре часа, а известий от людей Торговца все не было.

Но повод для оптимизма имелся. Бейн был в деле. Он согласился выдать себя за высокопоставленного клиента Льюиса в обмен на помилование, которое Ван Страатен обещала устроить ему через Государственный департамент.

– Он знает, как его нашли? – спросил Смит.

– Мы сказали, что выследили сами.

– Хорошо. – Смит все еще надеялся оградить Перроне и Верде от этого дела и связанных с ним неприятностей. – Вы понимаете, что предоставить Бейну доступ к великой картине – все равно что помахать мышью перед носом кошки?

– Это верно, – усмехнулась Ван Страатен. – Но люди из Госдепа говорят, что мистер Бейн – очень удачливый кот. Он будет вести себя хорошо.

Смит не был в этом уверен. Он посмотрел на маленькую картину Матисса, одну из ранних работ художника в стиле фовизма, доставленную вчера. Она стояла в углу, как выброшенный рождественский подарок – первое произведение искусства, которое должно было сыграть роль приманки. Похищенная нацистами картина, которую никто не видел в течение восьмидесяти лет, недавно негласно вернулась в мир и стала частью роскошной коллекции, которую «Келвин Льюис» предложил Торговцу.

– А что, если они оставят себе Матисса и не явятся за второй картиной? – спросил Смит.

– Этого не произойдет, – сказала Ван Страатен. – Дело, в общем-то, не в Матиссе, а в том, чтобы ты продал Ван Гога, самую высококлассную из картин, всплывших за последние десятилетия. Торговец хочет контролировать продажу на расстоянии, чтобы остаться в стороне, если что-то пойдет не так.

Некоторое время они обсуждали, что еще может случиться, запасные варианты и альтернативы; Яагер заново проверял систему связи и слежения; Штайнер, как обычно, излагал негативные сценарии. Смит чувствовал, как беспокойство в его душе растет, как хлеб в духовке; беспокоился он в основном о том, что его разоблачат, и Торговец сбежит, операция будет провалена, и его коллеги будут вынуждены начинать все заново – без него. Одноразовый телефон зазвонил; Смит, взяв себя в руки, подал остальным сигнал, чтобы все замолчали, и приложил телефон к уху. Поговорив минуту, он отключил сотовый.

– Они готовы встретиться, – произнес он.

– Когда? – спросила Ван Страатен.

– Прямо сейчас.

68

С самого начала этого задания Бруно Штайнер был недоволен: Ван Страатен обращалась с ним как с подчиненным, а не как с экспертом по преступлениям в сфере культуры. Да, это был первый раз, когда он физически выполнял задание, а не сидел за письменным столом; и да, ему было приказано слушать, делать заметки и сообщать об этом в Интерпол. Но все же, неужели так трудно было отнестись к нему с несколько большим уважением?

Он отправил по электронной почте ежедневный отчет обо всем, что только что произошло на совещании, затем – в соответствии с инструкцией – направил официальные уведомления местным правоохранительным органам. «Зеленое» уведомление о лицах, представляющих интерес в уголовном расследовании, в данном случае, о Торговце. Затем «оранжевое» уведомление, предупреждающее о событии, которое может представлять непосредственную угрозу для людей или имущества. Опять-таки Торговец, а также его представители и партнеры.

Штайнер обстоятельно описал, как он настаивал на непосредственном участии в операции сопровождения аналитика Смита в его миссии, и как Ван Страатен согласилась, но только потому, что у нее не было выбора. В противном случае Интерпол мог отказаться от поддержки этой, а также любых будущих операций с ее участием. Впрочем, Штайнер предложил своему начальству сделать это независимо от результата операции, назвав Ван Страатен некомпетентной, а ее способности руководителя слабыми.

Затем он заполнил «фиолетовое» уведомление о способах действия, то есть о процедурах, предметах, устройствах или тайниках, используемых преступниками. Здесь он перечислил картины Ван Гога и Матисса (объекты) и отметил, что обмен (modi operandi) неизбежен, местоположение или тайники будут известны в ближайшее время.

Он знал, что Интерпол немедленно рассмотрит его запрос, поскольку это задание класса А-1 с международными последствиями, что руководство будет отслеживать его, связавшись с местными правоохранительными органами.

Штайнер еще раз просмотрел свои запросы и нажал «Отправить».

Через несколько минут – даже быстрее, чем ожидал – он получил ответ: LSB, местные власти оповещены. Штайнер откинулся на спинку стула. Он был удовлетворен. Если задание пройдет успешно – а в этом, несмотря на свои опасения по поводу Ван Страатен, он был совершенно уверен – Штайнер продвинется по служебной лестнице Интерпола вплоть до Генеральной Ассамблеи, ее руководящего органа, место в которой уже давно заслужил.

69

Засунув картину стоимостью сорок миллионов долларов в металлическую корзину взятого напрокат велосипеда, Смит доехал до центрального железнодорожного вокзала Амстердама, прикрепил велосипед к стоянке и вошел в здание. В точности следуя полученным указаниям, Смит двигался через огромный, бурлящий людской муравейник, держа под мышкой завернутую в газету и пузырчатую пленку картину. Купив за шесть с половиной евро билет до близлежащего города Харлем, которым он не собирался воспользоваться, он направился в восточное крыло вокзала, в камеру хранения багажа. Дверца малой ячейки под номером 136 была открыта. Смит положил туда картину, закрыл дверцу и получил взамен маленькую карточку.

Потом он прошел к билетному автомату, на экранчике которого высветился номер ячейки, которой он только что воспользовался, и предупреждение, что у него есть две минуты на оплату услуги. Дрожащей рукой Смит вставил корешок в прорезь, и через несколько секунд оттуда выкатился распечатанный чек. Он сунул квитанцию в карман, нашел ближайший эскалатор и спустился вниз, в длинный коридор с кафе, продуктовыми и сувенирными лавками. Смит отыскал табачный магазин. Там у витрины с коробками сигар, зажигалками, рекламой электронных сигарет, вейпами и кальянами стоял загорелый рябой мужчина в кожаной куртке. Смит подождал, пока тот купит пачку сигарет «Тайм» и уйдет, подошел к продавщице – молодой женщине со стрижкой «голландский мальчик» – и сказал:

– Пачку «Принца».

Та, оглядев его, проговорила:

– Моя любимая песня у Принца – «When doves cry».

– А моя – «Raspberry Beret», – ответил Смит.

Она выложила на прилавок пачку сигарет «Принц». Смит вручил ей восемь евро и спрятанную между купюрами квитанцию из камеры хранения. Затем он вышел из магазина, поднялся на эскалаторе обратно наверх и направился к выходу из вокзала. Когда он забирал велосипед, руки его дрожали так сильно, что ему пришлось остановиться, чтобы перевести дыхание. Он заметил, как тот мужчина в кожаной куртке неподалеку сел на мотоцикл и уехал, но Смит не придал этому значения.



К тому времени, когда он вернулся на велосипеде в полицейский участок и встретился с Ван Страатен и остальными, уже было известно, что картина получена и находится на пути к покупателю. Как и было условлено, на недавно открытый в швейцарском банке счет на имя Келвина Льюиса поступило 40 000 долларов. Очевидно, Торговец был удовлетворен.

Ван Страатен сказала, что имя покупателя картины Ван Гога произвело на Торговца большое впечатление.

– Даже чересчур большое, – заметил Смит, вспомнив, как были обеспокоены люди Торговца тем, что Бейн слишком известен, с чем они, очевидно, смирились, согласившись на обмен. Смит поинтересовался, почему сделка с Матиссом не является достаточным доказательством незаконной деятельности Торговца.

– Потому что это всего лишь одна продажа, – сказала Ван Страатен. Нам нужно показать, что это постоянная деятельность. А еще нам нужен Ван Гог.

Смит кивнул. Хотя идея проходить в скором времени еще раз такое же испытание была ему не по душе: пульс еще не пришел в норму, а ожидание следующего этапа тяготило. Но приходилось ждать известий от людей Торговца.

Муниципальный полицейский Вокс предложила Смиту кофе и сэндвич, но он ограничился кофе. Организм отказывался принимать еду.

– Как обувь? – спросила она, имея в виду черные кожаные сандалии, которые они купили вместе.

– Жмет, – сказал Смит, но улыбнулся. Он закурил сигарету «Принц», затянулся и сразу же затушил.

Ван Страатен предложила ему «Данхилл», помогла прикурить, и он был благодарен: не хотелось, чтобы другие видели, как у него дрожат руки.

«Стог сена» Моне, ценное полотно в стиле импрессионизма, было доставлено, упаковано и готово к следующему обмену. Ван Страатен еще раз прорабатывала детали – одна картина в качестве залога другой, предметы, цены и проценты оговорены. После чего Ван Гог должен был перейти к их клиенту, Бейну. По крайней мере, так думал Торговец; половина от согласованной суммы 80 миллионов долларов уже поступила на швейцарский счет Льюиса.

– Рыночная стоимость автопортрета вдвое выше, – возражал Штайнер.

– Но на рынке он никогда не появится. В этом все и дело, – устало проговорила Ван Страатен.

Как только этот второй обмен будет произведен и Торговец будет удовлетворен, Льюис, по «легенде», вернется в Чикаго к своему арт-бизнесу, и вступит в силу их новое партнерское соглашение: Торговец найдет европейских и азиатских покупателей для остальной части коллекции Льюиса, а Льюис будет продавать более известные произведения искусства Торговца клиентам в США.

– Конечно, ничего из этого не произойдет, – уточнила Ван Страатен. – Как только Ван Гог окажется в нашем распоряжении, Торговец будет арестован.

Смит задавался вопросом, что с ним станет, когда все это закончится – вернется ли он на свое старое место в Интерполе, примет участие в работе Генеральной Ассамблеи или отправится на другое задание? Ван Страатен на какое-то время вышла и вернулась в комнату с загорелым мужчиной в кожаной куртке.

– Это Диспетчер, – представила его она. – Он наблюдал на расстоянии.

– На расстоянии? – хмыкнул Смит. – Мы практически столкнулись в этой табачной лавке.

– Ну, не совсем, – улыбнулся Диспетчер, крепко пожимая руку Смиту.

– Является ли этот человек уполномоченным членом рабочей группы? – спросил Штайнер. – Известно ли Интерполу о его участии? Кого он представляет?

Ни Диспетчер, ни Ван Страатен не ответили на его вопросы.

– Диспетчер будет работать с нами до конца операции, – отрезала Ван Страатен.

– Мне нужно знать ваше имя и на кого вы работаете, – заявил Штайнер Диспетчеру. Тот рассмеялся и потрепал Штайнера по голове, сдвинув набок его парик.

– На этом пока все. – Ван Страатен встала и сделала знак Смиту следовать за ней.



Выйдя на улицу, Ван Страатен, Смит и Диспетчер пересекли старую площадь и пошли вдоль канала; темная вода в лучах вечернего солнца блестела как ртуть.

– Диспетчер здесь для того, чтобы с вами ничего не случилось, – сказала Ван Страатен.

– Я думал, это ваша работа, – заметил Смит.

– Моя работа – это общий успех задания.

– Все будет в порядке. – Диспетчер положил тяжелую руку на плечо Смита.

– Приятно это слышать. – Адреналин иссяк, и Смиту хотелось свернуться калачиком на тротуаре.

– То, что вы делаете, очень важно, – сказала Ван Страатен. – Важнее, чем вы можете себе представить, аналитик Смит.

– Вот бы это на зарплате отразилось, – не удержался он.

– Что-нибудь сделаем… когда дело закончим, – ответила она. Потом они с Диспетчером пошли чуть впереди, обсуждая старую архитектуру в Вене и Москве, перебрасываясь именами художников – Рафаэль, да Винчи, Эль Греко и Пикассо – и шуточками, которых Смит не понимал. Но все же, шагая за ними следом, он слушал их непринужденную беседу с удовольствием: они посмеивались и были так уверены в себе, словно могли справиться с чем угодно. Одноразовый телефон у Ван Страатен издал сигнал, и смех резко оборвался.

– Время и место, – произнесла она и показала телефон Диспетчеру, который прочел сообщение и еще раз пожал плечо Смиту.

– Увидимся на месте. Точнее, на этот раз только я тебя увижу, ты меня – нет. Бе-тачбулот та’асе леха милчама, – произнес он и перевел: «Ибо под мудрым руководством вы сможете вести свою войну». Бывший девиз моей организации[19], от которого она отказалась, но он мне нравится.

– Пилот готов? – спросила Ван Страатен.

– Да. – Диспетчер кивнул отдельно каждому из них и зашагал прочь.

– Пойдем, – сказала Ван Страатен. – Нужно подготовиться, а времени у нас не так уж много.

70

Мы встретились с Каролин на узкой улочке рядом с оживленным каналом, в водах которого между пришвартованными плавучими домами и сновавшими в обе стороны моторными лодками играли солнечные блики. Впрочем, погода была переменчивой, и солнце выглядывало из-за темных облаков ненадолго.

– Он назначил встречу здесь. – Каролин почему-то сделала жест в сторону канала. – Его интересует, что вы узнали о картине.

Моя нехитрая уловка сработала, наживку он проглотил.

Каролин поинтересовалась, что же это за информация, и я еще раз повторил, что ей лучше этого не знать. Маленькая лодка подплыла к нам так тихо, что я бы не заметил ее, если бы не искал взглядом заранее.

Человек со шрамом стоял на палубе, одетый так же, как тогда в музее, в костюм-тройку, который сейчас казался неуместным. Рядом с ним стоял простоватый парень в темных очках и кепке. Он протянул Каролин руку, но Лицо-со-шрамом покачал головой. «Здесь не хватит места для мисс Кахилл», – сказал он, что явно не соответствовало действительности: на лодке могло легко поместиться еще человек шесть.

Каролин начала было возражать, но я заверил, что все в порядке. Мне казалось, что, если возникнут какие-то проблемы – хотя я их и не ожидал – я смогу справиться с этим типом: я сильнее и гораздо моложе.

– Я подожду вашего возвращения здесь, – произнесла Каролин.

Парень в кепке и темных очках помог мне забраться, потом занял место за рулем на корме. Лицо-со-шрамом и я остались на носу, от кормы нас отделяла небольшая кабина.

– Капитан не будет нам мешать. Я часто пользуюсь его услугами, и он знает, что я люблю конфиденциальность. Думаю, вам понравится небольшая прогулка по реке. – Мой собеседник опустился на одно из двух сидений перед кабинкой и жестом пригласил меня сесть рядом. При дневном свете я разглядел, что его черные волосы были крашеными, с сединой у корней на четверть дюйма, а шрам неумело замазан пудрой. Он обернул шею шарфом, темно-фиолетовым, почти такого же цвета, как его шрам. – Это лучший способ получше познакомиться с городом. Вы же знаете, что Амстердам часто называют Северной Венецией.

Лодка направилась вдоль по узкому каналу, затем вывернула на более широкий, с большими плавучими домами, пришвартованными по обе стороны. Мимо нас, ревя двигателями, промчалось несколько быстроходных катеров, затем какая-то лодка гондольного типа, проплыла прямо перед нами в опасной близости. Люди на ее борту пили и смеялись.