Мы вступали в ночь, когда каждому из нас предстояло усомниться в том, что мы делали, в том, кто мы есть и что за общество мы построили. Ибо что все это такое? Всего лишь сумма принятых нами решений. Результат наших действий. По силам ли нам пожать посеянное?
Этот хоккейный матч так и не будет сыгран, и многим из нас будет казаться, будто мы навсегда остались в этом ледовом дворце. Мы навечно погрязнем в этом кошмаре. Мы – любители рассказывать истории, – прибегаем к сказкам, чтобы соединить вместе события своей жизни, чтобы объяснить, за что мы бились, чтобы оправдаться за то, что нагородили. Но сказки обнажают как лучшие наши стороны, так и худшие – и сможет ли одно хоть когда-нибудь перевесить другое? Наши триумфы – затмевают ли они наши ошибки? За что мы в ответе? В чем виноваты? Сможем ли мы завтра взглянуть на себя в зеркало? А друг другу в глаза?
Нет.
После того, что случилось, – не сможем.
104
Раскаяние
Лев сидел на веранде своего домика у хедской автосвалки. Черно-белая собака лежала возле его ног. Вечер выдался холодный, воздух был свежий, грудь теснило от одиночества. Лев мастерски скрывал это от ребят, которые на него работали, в противном случае он не смог бы их контролировать. Его всегда поражали взрослые мужчины, демонстрирующие страх, – это была неслыханная привилегия, позволительная разве что домашнему кролику, который сроду не видел ни одного хищника. Там, откуда Лев был родом, страх не выказывают, даже если от него рвется сердце. Поэтому он и выбрал Хед. Он много где пожил, но решил обосноваться в этом лесу, потому что местные жители тоже научились выживать и были не менее опасны, чем он сам. Тут он, пожалуй, не будет так уж выделяться, как там, откуда его прогнали, – быть может, тут ему позволят тихо жить своей жизнью. Что-то построить.
Он агрессивен, но если спросить почему, он скажет: потому, что он ненавидит насилие. Пистолет он носит для того, чтобы никого не убить. Лучше отпугнуть человека, чем подпустить слишком близко. Это помогло ему выжить, но в то же время сделало одиноким. Он нечасто позволял себе прислушиваться к чувствам, но эта Адри, которая приходила сюда и выторговала у него «Шкуру», что-то взбаламутила в нем, вышибла какую-то дверь у него в груди. Она напомнила ему племянниц. Ради них-то он и вкалывал. Ради их детей. Своих у него не было, почти вся его семья погибла в войне, которую остальной мир и войной-то не называл. Он видел, как хорошие люди оказывались способны на великое зло и как плохие люди несли в себе свет. Так было везде: куда ни посмотри, все любят слишком сильно, ненавидят слишком прямолинейно, прощают слишком редко. Но большинство людей хотят того же, чего и он: жить в мире, слышать, как ближе к ночи стихает биение сердца, и немного зарабатывать, чтобы содержать тех, кого любишь.
Он выстроил свой бизнес вокруг автосвалки, чтобы посылать деньги племянницам и их детям. Однажды он, возможно, построит большой дом, где они смогут жить вместе. Хороший ли он человек? Нет. Это он точно знал. Он совершил много такого, в чем следовало бы раскаяться, но почти ни о чем не жалел, – не это ли верный признак зла? Чтобы защитить семью, мужчина может совершить дурной поступок, может пойти на насилие, чтобы защитить то, что было построено для семьи. Возможно, надеялся он, в один прекрасный день его внучатые племянники и племянницы станут юристами и директорами. Возможно, в один прекрасный день они обустроятся в городке вроде этого, и их присутствие там будет таким же естественным, как присутствие Петера Андерсона в Бьорнстаде, и им не придется все время просить прощения и кого-то благодарить, не надо будет воровать или побираться. А пока? Пока Лев будет делать то, что должен.
Что же до раскаяния, то он сожалел лишь об одном. О мальчике. Амате. Обо всем том, что случилось на драфте в НХЛ. Амат напомнил Льву младшего брата, в другом лесу и в другое время. Они точно так же играли в хоккей. Поэтому, что бы ни говорили Петер Андерсон и другие, Лев помогал Амату не из алчности. Да, была корысть, но не больше, чем у Петера Андерсона. Лев помог ему, потому что увидел в нем человека, которого когда-то любил, и теперь жалел, что не увидел того, кем он был на самом деле: просто ребенком. Там, где Лев вырос, мальчиков возраста Амата не было, потому что в этом возрасте их уже считали мужчинами. Там, где царит насилие, детство – всего лишь короткий миг. А бывает, что и мига-то нет. Лев был не из тех, кто легко признает свои ошибки, но теперь он понимал, что лучше бы он спросил Амата, чего тот больше хочет: известности или денег. Сам он не сомневался, что к известности могут стремиться только люди, которые уже богаты, но для мальчика все могло выглядеть иначе. Возможно, он хотел чего-то такого, чего Льву было не понять.
Раскаяние? Да, несмотря ни на что, Льву было о чем пожалеть. Он жалел, что не слушал. Жалел, что не поехал на матч. Он бы хотел еще раз увидеть Амата на льду. Увидеть, как он летает по полю, точь-в-точь как когда-то брат. Это удивительная игра. Восхитительная забава.
Он закрыл глаза. На улице зашуршал гравий. Чьи-то шаги. Тяжелое дыхание.
Из вагончика выбежал один из его ребят с горящими от бешенства глазами. Он выскочил через калитку и со всех ног помчался по дороге к дому Льва и неистово заколотил в дверь. Лев открыл, жутко раздраженный, с рюмкой водки в руке.
Так он узнал, что натворил один из его работников. Что он продал тому мальчишке, который приходил к ним и хотел купить пистолет. Чуть раньше в тот же день кто-то из людей с автосвалки видел Маттео в Бьорнстаде. Они ездили в город торговать хот-догами перед матчем и видели, как мальчишка шел в сторону ледового дворца. «Он был мрачнее тучи», – сказал работник. Лев сел за руль и поехал через лес. Так быстро еще никто никогда не ездил.
* * *
Когда отец Аны вышел из ледового дворца, на парковке никого не было. Матч должен был вот-вот начаться, вдалеке по дороге, сильно превышая скорость, мчался старый американский автомобиль, видать, боялся опоздать к началу. Отец Аны дернул ручку своей машины и со стыда чуть на месте не провалился – дверь была открыта. Ружье, разумеется, лежало в салоне, он забыл его, как и предрекала Ана, но забыл не по пьяни, а, что хуже, по старости.
Он уже хотел спрятать его под сиденьем, запереть машину и вернуться в ледовый дворец, когда увидел, как вдоль фасада крадется одинокая фигура. Сперва он лишь краем глаза заметил какое-то движение – как в лесу, когда не сразу разберешь, животное это или человек, и руководствуешься инстинктом. Интуитивно понимаешь: что-то не то, движение какое-то неестественное. Отец Аны всю жизнь провел в лесу и знал, как выглядит страх, как выглядят погоня и бегство.
Он прошел между машинами и теперь увидел четче: мальчик заглядывает в окна и дергает ручки дверей. Потом заметил открытый запасный выход. Дверь вела в коридор к раздевалкам. Вообще-то и она должна была быть заперта, но вахтер приоткрыл ее, чтобы выпустить сигарный дым.
Мальчишка бросился к двери, и только тут Анин отец увидел у него в руке пистолет. Он не успел и крикнуть, как тот уже скользнул внутрь. Все произошло так быстро – невероятно, жутко, беспощадно быстро.
Американская машина резко затормозила на парковке. Анин отец схватил ружье и побежал в ледовый дворец.
* * *
Зазубами сидел на скамейке в раздевалке. Вошел Маттео. Сперва никто не увидел пистолета, но потом все будио увидели его одновременно. Сперва кто-то подумал, что это шутка, так неестественно смотрелось оружие в руке четырнадцатилетнего мальчика, но потом они увидели его глаза. В них не было ничего. Если там, внутри, когда-нибудь и был человек, то теперь он исчез. И грянул первый выстрел.
БАНГ
А потом второй и третий.
БАНГ БАНГ
Раздался крик. Все бросились врассыпную. В душевые, к туалетам. Куда угодно, лишь бы скрыться. Забились под раковины и за двери. Никто из тех, кто там был, не забудет чувство, когда перестаешь думать, что умрешь, и вместо этого точно знаешь, что так оно и будет. Что это конец. Многие говорят, что, когда человек умирает, у него перед глазами проносится вся жизнь, но большинство из нас успевает подумать о чем-то совсем незначительном: один-единственный человек. Маленькая рука в твоей руке. Смех. Дыхание на твоей ладони.
БАНГ
* * *
Зазубами знал, что умрет. Это в него целился Маттео. В ту секунду, как мальчик вошел в раздевалку, Зазубами понял, это конец, и замер на месте, зажмурившись и надеясь, что все произойдет быстро. Что будет не слишком больно. Но никакой боли он не почувствовал. Он ждал, что грудь разорвет на куски и он упадет на пол, но ничего этого не случилось. Когда он открыл глаза, все вокруг было в крови и на полу лежали двое.
* * *
Алисия шныряла по раздевалке, как маленькое стихийное бедствие. Вопросы, вопросы, вопросы. То ей свитер подписать, то про коньки рассказать, то объяснить, как вот так вот хитро обклеить клюшку. Амат обнял ее, и вдруг она чуть не лишилась чувств. Беньи сидел на скамейке в другом конце раздевалки. Он успел расслабиться, откинуться назад, он почти задремал. Он не заметил, как вошел Маттео. Он не видел, что Алисия стоит посреди раздевалки. Прямо перед Зазубами.
БАНГ
* * *
Ханна была в больнице. Она не слышала криков в коридоре, не знала, что страшные вести пришли из ледового дворца, где сейчас находилась ее семья, не слышала надломленных голосов коллег. Не слышала, как разбивалось на мелкие осколки сердце каждой медсестры и каждого врача, по цепочке передававших известие. Она ничего не знала, потому что была в операционной и делала свою работу. На этот раз работы было в два раза больше.
Это жестокая шутка, как будто Бог решил напомнить, что может обходиться с нами как хочет. Или наоборот, искупление.
В ту минуту, когда в ледовом дворце оборвались две любимые жизни, в руках Ханны бились два новорожденных сердца. Близнецы. Новая жизнь, новое детство. Лицо матери, прячущееся и снова выглядывающее из-за ладоней: ку-ку, а вот и я. Щекотка и хохот – такой, что трудно дышать. Деревья, по которым можно лазить. Лужи и слишком большие, не по размеру, резиновые сапоги. Лед на озере. Миллион порций мороженого. Варежки на батарее. Приглушенные окрики родителей – когда те разговаривают по телефону, а в доме играют в мяч. Качели. Лучшие друзья. Первая любовь.
Этот день принесет с собой немыслимое насилие и бесконечную благодать. Самый большой наш страх – маленький человек. И то и другое – наше.
* * *
Как нам рассказать про Алисию?
Ведь все наши сказки – о ней. Те, что здесь начались, и те, что закончились, она причастна к каждой.
БАНГ
Маттео стоял в дверях, она не поняла, что у него в руке. Она видела лишь темноту, та возникла, как дым, окружила ее, Алисия слышала только крики и грохот падающих предметов. Вокруг нее бегали люди.
БАНГ БАНГ
Первый выстрел прошел слишком высоко. Маттео был не готов к резкой отдаче, руки его слишком дрожали, поэтому он опустил пистолет и снова нажал на спусковой крючок. Второй и третий выстрелы попали в цель. Прямо в сердце. Смерть наступила мгновенно, еще до того, как тело упало на пол.
БАНГ
Врассыпную бросились все, кто был в раздевалке. Кто-то побежал в туалет, кто-то в душевые, кто-то пытался выбраться через окно. Все, кроме Беньи. Потому что он из тех, кто бросается в огонь.
Он всегда был такой.
* * *
Отец Аны добрался до запасного выхода и остановился, задыхаясь и всматриваясь в полумрак. Он видел, как Маттео сделал свой первый выстрел, видел, как тот собрался выстрелить еще раз, но тут кто-то, намного крупнее его, вылетел из раздевалки и набросился на него. Они оба вывалились в коридор.
БАНГ БАНГ
Эти два выстрела отняли жизнь Беньи. Оба попали в сердце. А куда еще они могли попасть? Беньи весь был – одно большое сердце. Маттео оттолкнул его тело и вскочил на ноги, бешено водя пистолетом из стороны в сторону, готовый продолжать убивать.
* * *
Мы станем говорить, что так не бывает, того, что описывают полиция и СМИ, произойти не могло. Станем говорить, что никто, даже самый меткий стрелок не попал бы в цель с такого расстояния и в таких обстоятельствах. Даже самый лучший охотник во всем Бьорнстаде, заверим мы. Но это неправда.
Ана стояла на трибуне, когда услышала первый выстрел. Как и все, она решила, что какие-то идиоты запустили петарды. Но потом услышала крики и, встав, увидела кусок коридора и открытую дверь в раздевалку. Она видела, как из раздевалки вылетел Беньи, прямо на дуло пистолета, и повалил Маттео. Следующие два выстрела прошли навылет, через сердце, прямо в потолок. Когда Маттео поднялся на ноги, третий прогремевший выстрел поразил его в голову. Ана не видела, кто стрелял, но знала и без этого. Никто другой так бы выстрелить не смог.
Она побежала к запасному выходу, потому что знала, что отец стоит там с ружьем в руках. Маттео умер мгновенно.
Беньи тоже.
* * *
Все, кто знал Беньямина Овича, – особенно мы, знавшие его настолько близко, чтобы называть его Беньи, мечтали, что его история продлится долго. Что его ждет хорошая спокойная жизнь. Счастливый конец. Мы надеялись, что так оно и будет, – о, как же мы надеялись, – хотя в глубине души, пожалуй, знали, что все это не для таких, как он. Потому что он был из тех, кто всегда готов заслонить собой, защитить, броситься на помощь. Во всех сказках он считал себя злодеем, настоящие герои всегда так думают, поэтому в сказках мальчишки вроде него никогда не доживают до старости. Сказки о мальчишках вроде него всегда заканчиваются тем, что мы перестаем мечтать о машине времени, потому что если бы кто-нибудь и изобрел такую машину в далеком будущем, то все, кто любил Беньи, уже бы воспользовались ею, чтобы вернуться сюда, в прошлое.
Нас таких много.
* * *
Мы не в силах сражаться со злом. В мире, который мы построили, это самое невыносимое. Зло нельзя искоренить, нельзя запереть на замок, чем агрессивнее мы боремся с ним, тем сильнее оно прет сквозь щели и замочные скважины. Оно никогда не исчезнет, потому что растет внутри нас, иногда даже в лучших из нас, иногда даже в четырнадцатилетних мальчишках. У нас нет оружия против него. Чтобы выстоять, нам дана лишь любовь.
Все бросились врассыпную, ища пути к отступлению. Но Ана и Мая, спотыкаясь, сбежали с трибуны. Когда они протискивались сквозь толпу и Мая вдруг зацепилась ногой за что-то и вскрикнула, Ана раскидала все и всех вокруг, помогла ей выбраться, и обе кинулись к раздевалке. Первыми, кого они увидели, были Амат и Бубу, оба в крови Беньи. Бубу держал друга на руках и качал его, как будто тот просто уснул. Но друг умер. Его больше не было.
Маин внутренний голос надрывался, призывая ее сделать тысячу разных вещей. Но в ту минуту она слышала только крик. Не свой, а маленькой девочки. Та стояла в трех метрах от Беньи и кричала, кричала и кричала. Но никто не слышал ее. Все настолько оцепенели, глядя на тела и на кровь, что ребенка никто даже не замечал. Возможно, в ней Мая увидела себя. Возможно, именно здесь и сейчас детство Алисии кончилось и она стала взрослой. Мая не склонилась над Беньи, как остальные, а, подхватив Алисию на руки, бросилась прочь из этого хаоса через запасный выход, мимо Аниного отца, на парковку и в лес. Только там она остановилась и села, сжимая малышку в объятиях, чтобы та могла плакать и кричать, не видя того, что происходит в ледовом дворце. Главное – отгородить ее от кровавого зрелища и воспоминаний, Мая даже себе не позволяла думать о том, что Беньи мертв. Сейчас это было невозможно. «Спасти ребенка, спасти ребенка, спасти ребенка» – вот все, о чем она могла думать. Там могут быть другие вооруженные мужчины, они могут начать стрелять, а потому: спасти ребенка спасти ребенка спасти ребенка. Толпа вывалила на парковку. В последних отблесках угасающего дня грянули крики и вой сирен. Еще бы перестать дрожать, покрепче обнять девочку и своими объятиями прогнать ужас, отчаяние и этот жуткий мрак, который теперь останется с ними навсегда. Но Мая не знала, как это сделать, она еще недостаточно взрослая, недостаточно сильная. Она не могла дышать, хватала ртом воздух, пыталась не думать про кровь и смерть там, внутри, быть сильной ради Алисии. Но как? Где найти силы? Их совсем не осталось. Мая уже думала, что сейчас упадет без чувств на снег, когда ее вдруг обхватили крепкие руки. Мамины. Мира не бросилась в огонь, она бросилась к детям. Следом за ней прибежала Тесс, а потом другие женщины, они бежали со всех сторон, в красных и зеленых куртках, а кто-то даже в черных. Они сомкнулись стеной вокруг Алисии, окружили ее кольцом, в несколько рядов.
Ничего хуже девочке испытать не доведется. Но в эту страшную минуту, в самый ужасный миг в ее жизни, матери и старшие сестры со всего леса сбежались сюда, чтобы ее защитить.
Одолеть зло никому не под силу. Но если оно хоть пальцем тронет Алисию, ему придется иметь дело с каждой из них.
* * *
Люди бежали так, словно не понимали, что происходит. Адри Ович – так, как будто все уже знала.
Слова? Для этого нет слов.
Все – только шок.Все – мрак.Все – пустота.
Мы привыкли ко всякому насилию, но такого мы предвидеть не могли. Этого нам никогда не понять и никогда не пережить. Адри взяла на руки брата – какой же он был маленький в ее объятиях. Она вынесла его на улицу, и весь город перестал дышать. Черная дыра зазияла в каждом сердце.
Как завтра наступит утро? Как взойдет солнце? И ради чего?
* * *
Лев успел выйти из машины, и тут все замерло. Анин отец стоял один в проеме запасного выхода с ружьем в руках. Внутри все кричали. Когда Лев вошел и увидел кровь и тела на полу, он сразу понял, что произошло. Он увидел пистолет. Он мог бы забрать его – других улик, которые связывали бы произошедшее с его автосвалкой, не было. Но сейчас ему во многом предстояло раскаяться, а впереди ждало столько бессонных ночей, когда вновь и вновь перед глазами будет всплывать лицо Маттео. Иногда хорошие люди оказываются способны на великое зло, а плохие несут в себе свет. Поэтому, вместо того чтобы спасать себя, он повернулся и спас ближнего. Увидев бегущую к ним Ану, он схватил охотника:
– Твоя дочь?
Анин отец растерянно кивнул, как будто лишился чувств, но тело еще держалось, не успев среагировать. Лев бешено замахал ей, чтобы поторопилась, Ана побежала быстрее, перескочила через лужу крови. Она никогда не забудет этого и никогда себе не простит. Пусть Беньи мертв, пусть она так поступила ради живых, пусть даже он сам велел бы ей так поступить.
Ни Ана, ни ее отец толком не знали, кто такой Лев. Они кое-что слышали, как и все, но не больше того. Сейчас казалось, он один не испытывал шока, – слишком много он повидал в других, более отдаленных лесах.
– ТВОЯ МАШИНА? ГДЕ ТВОЯ МАШИНА, ДА? – крикнул он.
Только тут Ана поняла, что он задумал, чем она должна помочь и чем, если она ослушается, все это грозит кончиться для отца. Она схватила отца за руку, потащила за собой через всю парковку, как великовозрастного ребенка. Он плакал, она себе этого позволить не могла. Она села за руль, отец рядом, Лев поехал за ними. Они остановились в лесу, у озера, где никто не увидел бы их с дороги, Ана принесла из багажника инструменты, и вместе они проделали лунки во льду. Много лунок, далеко друг от друга. Потом разобрали ружье на части и утопили в разных местах.
Потом поехали домой к Аниному отцу, и, не спросив разрешения, Лев сразу прошел на кухню. Собаки с любопытством обнюхали его, но не накинулись. Лев пооткрывал все шкафчики и нашел бутылки, которые отец припрятал от дочери, чтобы та не вылила их содержимое.
– Выпьем, да? – сказал Лев и налил три стопки.
– Ты совсем охренел? Хочешь НАЖРАТЬСЯ, когда… – прошипела Ана, но Лев просто протянул ей стопку.
– Что скажет полиция? «Алиби», да? Нас там вообще не было. Мы были здесь, да? Мы были пьяны. Твой отец не может никого убить, когда пьяный, да? Алиби.
Признав его правоту, Ана и отец издали долгий безрадостный вздох. Деваться было некуда. Они выпили. Лев налил еще алиби. Они не разговаривали и скоро начали пить поодиночке: Лев – сидя на полу в прихожей, отец на стуле у камина, Ана на кухне. Она плакала, и плакала, и плакала. С тех пор она больше ни разу в жизни не напивалась.
Когда Ана вырастет, она станет спасать другие жизни, хотя до сих пор понятия не имела, чем будет заниматься. Она и сейчас этого еще не знала, но начало было положено, потому что она не смогла спасти Беньи. Она не сможет позволить себе пить. Она любит отца, но ей нельзя стать как он и в следующий раз, когда кто-то постучится в дверь среди бури, дремать на стуле у огня. В следующий раз, когда кто-то позовет на помощь. Когда, возможно, придется спасать мир.
* * *
«И все-таки, какое невероятное место», – однажды сказала Маина мама. А Петер ответил: «Невероятно то, что оно никуда не делось. Что здесь еще есть люди».
Мая навсегда запомнит, каким непостижимым казалось то, что после смерти Беньи взошло солнце. Что она жива. Что у нее хватает сил жить дальше. Зато она наконец смогла впервые, по-настоящему, понять своих родителей. Понять, как они плакали про себя, когда умер Исак. Тихо, тихо плакали многие годы – так, чтобы Мая и Лео не слышали. Какую, должно быть, даже воздух, касавшийся кожи, причинял им боль. Как они хотели прижаться щекой к земле и шептать в траву ему, лежавшему там, внизу. Как ненавидели себя за то, что не могли умереть вместе с ним.
Многое ли из того, что они делали с тех пор, было всего лишь попыткой совершить что-то важное, что-то великое, что-то такое, ради чего разрешалось бы опоздать на небеса? Почти все.
Это было невыносимо – что солнце снова встало, что Мая тут, а Беньи – нет. Всю жизнь почти каждый день она будет думать: «Гордился бы он мной? Достойно ли я живу? Хороший ли я человек?» Потому что такая уж она есть, такая, как и все, с кем она выросла в этом городе: с виду простой, но на самом деле ужасно сложный человек. Обычные необычные люди. Необычно обычные. Мы просто пытаемся жить свою жизнь, жить друг с другом, жить с самими собой. Радоваться, когда выпадает минута радости, горевать, когда нас постигает горе, удивляться счастью наших детей, не проваливаясь в бездну от мысли, что никогда не сможем их защитить.
Мая никогда не чувствовала, что этот город – ее дом, но в конце концов это место будет принадлежать ей больше, чем кому-либо еще. Маленький город в большом лесу. Она поведает о людях, которые здесь живут, с высоко поднятой головой, и голос ее будет тверд, когда она расскажет, что в большинстве своем мы не хотим ничего запредельного: просто чтобы была работа, дом, хорошие школы. Долгие прогулки с собакой. Лосиная охота. Кружка кофе утром и холодное пиво вечером. Смех. Добрые соседи. Безопасные улицы, где можно гонять на велосипеде. Озеро, где зимой можно научиться кататься на коньках, а летом сидеть в лодке и безуспешно ждать поклевки. Игра в снежки. Деревья, по которым можно лазить. Новый хоккейный сезон. Вот и все. Нам просто нужно вот это вот все.
Она расскажет, что люди здесь любят простую игру, даже те из нас, кто ее на дух не переносит. Две клюшки, двое ворот, мы против вас. Банк банк банк. Она расскажет, что мы, черт подери, просто пытаемся жить. Жить, несмотря друг на друга. Жить друг ради друга.
Жить дальше.
Скоро о Мае узнают миллионы людей, но каждый вечер она будет петь только для Беньи. Не все ее песни о нем, но все так или иначе принадлежат ему, даже те, что принадлежат Ане. Однажды через много лет Мая станет такой знаменитой, что ее пригласят выступить на одной из самых больших арен в стране. Все билеты будут раскуплены. И только войдя внутрь, она поймет, что это за место, когда здесь не проходят концерты. Это ледовый дворец. Тот вечер станет пиком ее музыкальной карьеры, и в каждой песне будет звучать ее плач.
105
Деревья
С Беньи прощались не в церкви, а под открытым небом. На похороны съехались целых два города. Анонс в газете можно было и не давать, все и так знали время и место, даже фабрика закрылась, но короткий текст под именем «Беньямин» был созвучен чувствам, которые испытывали все:
Больно даже словами к этому прикасаться…
Цитату сестрам Ович показал работник похоронного бюро. «Это мой любимый поэт. Бодиль Мальмстен», – сказал он, немного смутившись от того, что признался в любви. Теперь Будиль Мальмстен и для сестер Ович стала любимым поэтом.
Их брата положили в землю рядом с отцом, недалеко от Рамоны и Видара. Мы, те, кто отсюда родом, говорим, что хороним своих детей под самыми красивыми деревьями, но даже лучшие из нас не смогли бы найти дерева, достаточно красивого, чтобы охранять покой Беньямина Овича. Поэтому мы стали выращивать новые деревья – повсюду возле надгробного камня с его именем. Мы попросили Алисию и других детей сажать их, чтобы все вокруг зазеленело. Чтобы в конце концов Беньи покоился не на кладбище, а там, где чувствовал себя безопаснее и счастливее всего. В лесу.
Слова?
Слишком больно.
* * *
Алисия пришла на похороны вместе с Адри и Суне. Увидев Маю, она выпустила их руки и побежала ей навстречу, не ради себя, а ради Маи.
– Тебе страшно? – спросила девочка.
– Очень. И очень грустно, – ответила Мая, спрятав лицо в волосы девочки.
– А Беньи страшно, как ты думаешь? Там в земле темно и холодно? – спросила Алисия.
– Нет, нет, Беньи не страшно, – ответила Мая. – Он ведь даже не здесь.
– Не здесь? – переспросила Алисия и улыбнулась – впервые за много тысяч вздохов.
А Мая миллион раз сморгнула.
– Он где-то на льду, и он смеется. Играет в хоккей с лучшими друзьями. Лежит на земле и смотрит на звезды. Ему не страшно. Через сто лет вы снова встретитесь, и ты расскажешь ему все, что с тобой произошло. Всю свою потрясающую жизнь. Обо всех своих приключениях. Ему очень хочется обо всем этом услышать.
Когда Алисия убежала обратно к Адри, Мая села в углу церкви и стала писать ручкой на руке. Она исписала всю руку. Потом спросила маму и сестер Беньи, можно ли ей спеть. Она встала на лестнице у входа. Лес еще никогда не был таким тихим. Понемногу, слово за словом все, что она хотела ему сказать, покидало ее.
Все волнуются, как ты там, их это страшит.Я отвечу – да что вы! Да ладно! Он всего-то перепрошит.Надгробие – только знак для памяти, просто точка,Но в могильной земле тебя нет, абсолютно точно.Хоть не знаю толком, где ты есть,Знаю точно, ты не здесь,А где-то там, где берег, складное кресло и старый фургон,Там ты сидишь, и смеешься, и ты влюблен.У тебя коньки и целый остров, кругом сверкающий лед,По которому мчится мальчик, он никогда не умрет.И длится твоя игра, любимая и смешная,И в ней, настоящий, цельный, ты летишь, побеждая.Уверен, счастлив и смел,Ты стал всем тем, чем хотел.Где теперь ты, друг мой, где, не знаю, нет,Но мы точно свидимся через сотню лет!
* * *
Лидерство бывает разное. Конечно, проще всего восхищаться теми, кто ведет своих спутников в неизвестность, отважно отправляется туда, где не ступала нога человека, вперед и вверх. Но после всего того, что случилось, нам необходимо просыпаться по утрам и знать, что мы снова можем дышать, а для этого нужно не так уж и много. Прихватив с собой основную команду, Бубу и Амат собрали детей. Они играли без остановки. В ледовом дворце, на озере, во дворах между домами. Играли, играли и играли. Это было единственное известное им средство, единственный известный им способ сделать мир хоть немного лучше.
Столичный был с ними. Поначалу он все больше молчал, но постепенно превращался в совершенно другого, нового для себя человека: человека, который говорит. То положит руку кому-нибудь на плечо, то поднимет упавшего, то отнесет того, кто ушибся. Скоро он заметил, что, когда он куда-нибудь идет, остальные идут за ним, а не наоборот. Человек, который во всех других командах был известен как трудный, своенравный и нелояльный игрок, теперь стал своей противоположностью.
Как-то вечером, когда они играли с детьми, родители остались посмотреть. На следующий вечер кто-то из пап спросил, можно ли с ними. Скоро уже играли все, повсюду.
Это такой город, где все может перемениться и где с людьми случаются превращения. Где мы можем играть, даже если легкие сводит от крика. Вероятно, потому, что мы привыкли выживать в темноте – в той, которая окружает нас, и в той, которая внутри. Вероятно, потому, что живем бок о бок с дикой природой. Но главным образом, возможно, потому, что мы – такие же люди, как и те, кто живет в других городах: если у нас не будет завтра, что же нас ждет?
Лидерство бывает разное, но в тот год Столичный, Амат и Бубу повели нас не вперед, а назад. К тому, кто мы есть. Иногда нет ничего важнее, чем знать дорогу домой.
* * *
Через несколько месяцев Ханна снова будет держать в руках новорожденного младенца. Одним настолько чудесным днем, что даже не поверится, что такие дни снова настали. А потом поедет домой и вместе с Тесс соберет корзинку для пикника. Йонни будет чинить машину на пожарной станции – Лев даст ему запчасти, а Бубу поможет с ремонтом. Закончив, они вместе с другими пожарными выйдут на двор перед пожарной частью и станут играть в снежки со своими детьми и младшими братьями и сестрами.
Будет там и Тобиас, который уже выглядит как пожарный. Он захочет пойти по стопам отца, захочет стать таким, как он, поэтому Йонни будет стараться вовсю. Тесс на несколько лет уедет из города, но в конце концов вернется. Для других городов она слишком лесной человек, но поймет она это, только повидав мир.
Однажды вечером Ханне и Йонни позвонит тренер Теда и сообщит, что Тедом интересуются тренеры крупных клубов, люди из хоккейных школ и даже агентств. Он скажет, что родителям «стоит подготовиться к тому, что жизнь парня может перемениться». В то время Тед будет одним из самых ярких талантов, которые знал Хед. В один прекрасный день он станет лучше всех.
После этого Йонни много часов просидит на кухне, глядя на виски в стакане, который на самом деле не стакан, а подсвечник. Но не выпьет, а сядет в машину и поедет в Бьорнстад. Постучит в дверь. А потом, сидя на кухне у Петера и жуя круассаны, тихо признается:
– Говорят, мой парнишка далеко пойдет. Может, это… до самого верха. Я только хотел спросить, может, посоветуешь что…
Петер с сожалением покачает головой:
– Боюсь, я не смогу тебе ничего посоветовать по поводу его карьеры. По части денег, контрактов и всего остального я полный ноль. Но я могу дать тебе телефон моих старых друзей, они…
Пожарный посмотрит на него, во взгляде застынет неуверенность. И вдруг сделавшись совсем маленьким, прошепчет:
– Нет… нет… я не это имел в виду. Совет нужен не ему, а мне. Я хочу знать, что делать, чтобы быть хорошим отцом. Скажи, о чем ты мечтал, когда был в его возрасте, когда тебе стали звонить с предложениями…
Петер будет долго молчать. А потом заговорит о своем детстве – столько он не рассказывал еще ни одному мужчине. Через несколько лет Тед станет самым молодым капитаном команды в истории «Хеда». А еще через несколько лет – капитаном команды в НХЛ. Когда журналисты спросят его, где он приобрел свои лидерские навыки, он ответит одним словом.
Дома.
* * *
Теему и остальные чернокурточники будут снова ходить на хоккей. Скандировать кричалки. В их голосах появится чуть больше удрученности и чуть больше тоски, а после матча, по дороге на кладбище, каждый будет неизменно сжимать в руке банку пива. Там они сядут и станут рассказывать Видару, Беньи, Рамоне, Хольгеру и всем остальным, кто не смог прийти на матч, как прошла игра. Во всех подробностях. Каждый удар. Каждый гол и каждое неверно вынесенное решение придурка-судьи. Пиво на небесах дорогое, а базар все тот же, ничего не меняется, но однажды Теему притащит сюда своего новорожденного сына и представит его всей честной компании.
Сын вырастет и решит, что не любит хоккей, а любит футбол, и ох ты мама родная, какой же смех подымется тогда на небесах. Насмешил так насмешил.
* * *
Элизабет Цаккель станет прославленным тренером. Она выиграет сотни матчей. Она выиграет серии, звания и кубки. Единственное, чего ей никогда не вернуть, – это первого наивного счастья. Хоккей больше никогда не будет для нее детской игрой. Но однажды, через много лет, ей придется тренировать сборную страны, ту самую, где будет играть Алисия, и Цаккель сделает исключение из своего самого строгого правила.
Она отдаст свитер с шестнадцатым номером другому игроку. На один-единственный матч.
Алисия встанет со скамейки в раздевалке, выведет свою команду на площадку и рванется на лед, а Цаккель посмотрит ей вслед и на секунду забудет, что это не он.
* * *
Через несколько дней после похорон Лео сидел в своей комнате – спрятавшись в наушниках, погруженный в игру. Он играл, играл и все ждал, как ждал уже несколько вечеров подряд, что на экране появится один особенный ник. Этого игрока он никогда не встречал в реальной жизни, но так часто видел здесь в течение последних месяцев, что казалось, они хорошо знают друг друга. Незнакомец каждый раз убивал Лео – как будто специально разыскивал его. Как же Лео хотелось отомстить. Играй он чуть быстрее, чуть собраннее, он бы точно уложил этого урода. Кем бы тот ни был.
Но противник так больше и не появился. Ни разу. Почему – Лео никогда не узнает, но, даже забросив эту игру, многие годы спустя, он будет заходить туда проверить, не появился ли тот ник. Поищи Лео в Сети, ему попался бы сайт, где утверждалось, будто на каком-то языке этот ник – буквальный перевод имени Маттео. Но Лео не искал.
В его дверь постучали. Вошла Мая с гитарой в руке.
– Можно я посижу у тебя? – тихо спросила она, как всегда спрашивал он, когда в детстве, проснувшись от ночных кошмаров, приходил к ней в комнату.
Лео кивнул. Что за вопрос. Мая села на его кровать и стала перебирать струны, а он сидел за компьютером и играл в свою игру. Это был их последний вечер – завтра она вернется в музыкальную школу. Какое-то время ей будет одиноко, она будет злиться и напишет несколько из своих самых лучших песен.
– Я горжусь тобой, – сказала она шепотом брату.
– Я тоже горжусь тобой, – шепотом ответил он.
Лео ждут в жизни великие дела, он далеко пойдет, и Мая действительно сможет им гордиться. То, что она сказала сейчас, только задел на будущее. Такова работа старших сестер.
Когда они обзаведутся своими семьями и своими детьми и однажды вечером в Рождественский сочельник соберутся в доме наподобие этого, когда старшее и младшее поколения уже лягут спать, они будут говорить о том, кем бы стали, если бы обстоятельства с самого начала сложились иначе. Чуть хуже. Если бы они родились в более бедной семье. Если бы людское зло коснулось их чуть раньше и обошлось с ними беспощаднее. Если бы у них не было мамы и папы, готовых драться с кем угодно, бежать по лесу и разбираться с хулиганами, а если потребуется, с целым городом. Мамы и папы, которые никогда не сдаются, которые отступают лишь для того, чтобы взять разбег, которые готовы на все, чтобы защитить своих детей. Даже когда знают, что на самом деле это невозможно.
Лео улыбнется и нежно погладит сестру по голове:
– Без мамы и папы? Ты бы все равно справилась. Ты стойкая, ты из тех, кто выживает. А я? У меня не было бы ни единого шанса.
* * *
Полиция так и не найдет ружье, из которого был застрелен Маттео. Никто не сможет объяснить и то, откуда взялся пистолет, из которого он убил Беньи. Полиция обойдет все дома от края Хеда до края Бьорнстада, но все будут молчать. Через некоторое время кто-то скажет, что больше всего сил было положено на поиски ружья, как будто человек, застреливший убийцу из охотничьего ружья, был бо́льшим преступником, чем тот, кто продал убийце контрабандный пистолет.
Этот конфликт между нами и теми, кто не отсюда, толком никогда не закончится. Такой уж у нас город.
* * *
Лев останется в Хеде. Будет по-прежнему заправлять автосвалкой. Каждую зиму он будет ездить в другой лес, далеко отсюда, с сумками, битком набитыми игрушками и плюшевыми зверями. Там он станет пить водку из маленьких стопок со своими племянницами и играть в хоккей с их детьми.
Все, что люди о нем говорят, – правда. И это тоже. Потому-то он так хорошо приживается в городах, спрятанных глубоко в чаще. Они тоже способны на самые низкие и самые возвышенные поступки одновременно.
* * *
Возможно, на Фрака повлияет горе. Или в конце концов проснется совесть. Через неделю после похорон его разыщет Ричард Тео и расскажет о серии статей о коррупции, которую готовилась напечатать местная газета. В итоге политические соперники Тео будут раздавлены, а хоккейные клубы и Петер Андерсон не пострадают. Тео успеет создать альянс предпринимателей, которым он будет нужен, и политиков, которые будут его бояться. Тео окажется неуязвим. Но, увы, объяснит он с сочувствием, вполне похожим на искреннее, не все его политические союзники готовы полностью освободить хоккейные клубы от ответственности. Всем нужна маленькая победа, скажет он. Каждый хочет чувствовать, что не остался в проигрыше. Поэтому Тео предложит простейшее решение: дать им несколько контрактов, подписанных Петером. Не те, где речь идет о тренировочном комплексе, не самые вопиющие, а лишь те, которые указывают на примитивные махинации, чтобы дать этим людям почувствовать себя разоблачителями. Правда, тут, разумеется, понадобится козел отпущения, и если им будет не Петер, то историю придется представить так, будто его кто-то обманул. Тео добродушно разведет руками:
– Предлагаю Рамону. Все равно она уже не с нами. А судя по тому, что о ней говорят, она явно была бы не прочь сделать последний земной жест и спасти Петера Андерсона. Если мы свалим вину на нее, о скандале забудут уже через две недели и мы сможем жить дальше как ни в чем не бывало.
Фрак будет сидеть у стола и долго смотреть на свои руки. А потом прошепчет:
– В детстве Петер был моим лучшим другом, ты знаешь об этом? Еще до отъезда в НХЛ он так хорошо играл, что противники, приезжавшие сюда на матчи, брали у него автографы для своих младших братьев и сестер. Так я научился подделывать его подпись – чтобы без его ведома продавать фанатам его фотки, «подписанные» легендарным игроком. Я до сих пор могу идеально подделывать его почерк.
Тео приподнимет брови, и в его взгляде проступит необычное для него смятение.
– Это ты к чему?
Фрак спокойно ответит:
– К тому, что мы сделаем, как ты говоришь. Мы подарим газете и твоим политическим противникам небольшую победу. Мы сдадим им несколько контрактов и скажем, что Петера обманули. Но не Рамона. Я скажу, что это я подписал контракты от его имени.
Ричард Тео ужаснется, в то же время слова Фрака его приятно удивят. Когда эта история дойдет до местной газеты, ее успеют слить в полицию. Фрака приговорят к нескольким годам тюрьмы за мошенничество. Он примет вину на себя, не пожелав ни с кем ее разделить. Освободившись, он сразу поедет в Бьорнстад и начнет строить, но не бизнес-парк «Бьорнстад» и не суперсовременный тренировочный комплекс рядом с ледовым дворцом, как когда-то планировал. Вместо этого он станет помогать своему лучшему другу детства строить «собор». Кровлю Фрак оплатит из собственных средств и сам же ее возведет, а после они с Петером сядут наверху пить пиво, пока внизу под ними играют дети. Это будет маленький немудрящий каток, вовсе не роскошный ледовый дворец. Больше напоминающий площадку, которую построили в Бьорнстаде фабричные рабочие три четверти века назад, когда основали клуб. Когда вокруг не было ничего, кроме бушующих ветров и тоски, любви, надежд и борьбы. Этот собор – зрелище невыразительное, но он – начало чего-то нового.
Без помощи Фрака его бы никогда не достроили, но никто, кроме Петера, не узнает, чем он на самом деле пожертвовал. Это – его искупление.
* * *
Главный редактор и ее отец отправятся в отпуск. Она вывезет его поближе к солнцу. Они будут есть вкусную еду, подолгу гулять, смотреть на церкви и дремать на тенистых верандах. Это станет их последним совместным путешествием. Вскоре после этого отец скончается. Главный редактор вернется в Бьорнстад и в Хед, но скоро ей предложат работу в изданиях и городах покрупнее. У нее будет больше власти. Пройдет время, правда, больше, чем ей бы хотелось, и в один прекрасный день ей выпадет шанс прижать Ричарда Тео. И она этот шанс не упустит.
Тео тоже переберется в город побольше, на пьедесталы повыше, но падать с них куда больнее. В итоге она раскопает столько скандалов с его участием, что разрушит ему карьеру и погубит его.
Не из чувства справедливости. И не для того, чтобы отыграться. А потому, что сможет. Для того чтобы такие, как он, не всегда выигрывали.
* * *
Амат в конце концов попадет в НХЛ. В ночь, когда он забьет свой первый гол, в Бьорнстаде никто не будет спать, несмотря на разницу во времени. Вообще говоря, не будет спать и Хед. А если и будет, то наверняка проснется, когда Амат пробьет по воротам и вся Низина взорвется, ликуя.
* * *
Через несколько лет, на вечеринке далеко оттуда, молодой человек будет сидеть на диване. Вокруг него все будут танцевать и веселиться, но он не сможет оторвать взгляда от телевизора, по которому показывали короткие кадры с концерта известной певицы. Ее зовут Мая Андерсон. Молодому человеку всегда очень нравилось, что у нее такое обычное имя. Простое. Он никогда не задумывался о ее говоре и о том, почему этот диалект кажется ему таким знакомым. Но он будет смотреть на нее, а она будет петь о парне, которого любила, поскольку это день его рождения, и на большом экране у нее за спиной на секунду мелькнет его лицо. Она знала: никто не успеет разглядеть его, ведь сразу после этого промелькнет еще много других изображений – эту фотографию она добавила для себя.
Но мужчина на диване разглядит его и узнает. Потому что помнит кончики пальцев и взгляд. Стаканы на затертой барной стойке и дым в безмолвном лесу. Помнит, как касались кожи снежинки, когда мальчик с грустными глазами и диким сердцем учил его кататься на коньках.
Молодой человек прихватит только легкую сумку и футляр с бас-гитарой – ему не нужно много вещей – и поедет в город, где состоится следующий концерт Маиного турне. Он растолкает ее охранников, которые чуть не сшибут его с ног, и крикнет:
– Я знал его! Я знал Беньи! Я тоже его любил!
Мая резко остановится. Они посмотрят друг другу в глаза, видя только его: мальчика в лесу, грустного и безбашенного.
– Ты играешь? – спросит Мая.
– Я басист, – скажет он.
С тех пор он будет ее басистом. Никто никогда не сможет играть ее песни так, как он. Каждый вечер – навзрыд.
* * *
Зазубами будет играть в хоккей. Никто и не вспомнит, чтобы он когда-нибудь делал что-то другое. Целые дни он станет проводить либо в ледовом дворце, либо дома с мамой. Никогда и никому он не расскажет о том, кому на самом деле предназначались пули Маттео. Как это объяснить? Кто даст ему договорить до конца? Он был слишком напуган. Слишком мал. Поэтому он ничего не скажет, никого не потревожит, будет тихо жить свою жизнь и, стоя на воротах «Бьорнстад-Хоккея», стараться не пропустить ни одной шайбы. Зрители, как на сидячих местах, так и на стоячих, будут обожать его, он станет настоящей легендой клуба. Он останется тут навсегда, настоящий медведь – в большей степени, чем кто-либо другой. Он родился в Хеде, но его местом на земле станет Бьорнстад. Когда он оставит хоккей из-за травмы, ему будет чуть за тридцать – полжизни пройдет с тех пор, как случилось то, что он потом каждый день пытался забыть. Каждую минуту он играл так, словно добивался прощения. Так, словно стоит лишь хорошенько постараться, быть значимым, а может, даже любимым, и в конце концов ему позволено будет жить, не чувствуя, будто он этой жизни не заслужил. Он играл так, как будто лед – это машина времени. Этому никогда не бывать. Но клуб поднимет его свитер под купол ледового дворца и, когда он отыграет последний матч, устроит в его честь большую прощальную церемонию. На следующий день он возьмет свою спортивную сумку и сядет в автобус. Он проедет не один десяток километров до другого города, дойдет до кладбища, там, в дальнем его конце, в углу, найдет маленькое неприметное надгробие под красивым деревом, в тени которого уютно зимой и не жарко летом. Он выполет сорную траву и положит на плиту, под имя, цветы. «Маттео». Без фамилии – родители слишком боялись, что люди, которые никогда не перестанут его ненавидеть, придут и изуродуют могилу, хотя она находится далеко от Бьорнстада. Зазубами коснется букв кончиками пальцев и шепотом скажет:
– Прости меня. Ты должен был прожить мою жизнь. Прости…
Потом он откроет сумку и зарядит лежащее там ружье. Вытрет слезы и уйдет в лес.
Достаточное ли это наказание? Ответить на этот вопрос не сможет никто. Никто ничего не узнает.
* * *
Что такое жизнь, как не короткий миг? Что такое смех, как не маленькая победа над горем? Одна секунда, одна-единственная секунда, пока внутри нас еще не все сломалось.
В дверь дома, где выросли Рут и Маттео, осторожно постучали. Родители открыли – перед ними стояла пожилая чета, жившая по соседству. Женщина протянула яблочный пай, мужчина – термос. Тихо, возможно стыдясь того, как мало он знает о людях, которые жили по ту сторону забора, мужчина сказал:
– Если хотите, мы можем поговорить. Если вам легче молчать, посидим молча. Но мы подумали, что нехорошо вам оставаться одним.
Они сели в маленькой гостиной.
– Сколько у вас красивых книг, – сказала пожилая соседка.
– Чтение дается мне легче, чем жизнь, – шепотом проговорил отец Рут и Маттео.
Через некоторое время в дверь опять постучали. На пороге стоял пастор, который хоронил их дочь. Они не решились хоронить Маттео на том же кладбище. Но священник все равно пришел. Работа такая, но еще он такой человек. Они сидели в гостиной, и взгляд пастора блуждал по книжным корешкам.
– Я вижу у вас Библию. Можно я кое-что прочту?
Мама Рут и Маттео встала, сняла с полки Библию и, дрожа всем телом, протянула пастору. Читая пятую главу Евангелия от Матфея, пастор держал ее за руку.
Блаженны плачущие, ибо они утешатся.Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.
Чуть ниже на странице, заглушая всхлипывания, священник прочел:
Не может укрыться город, стоящий на верху горы.И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом,Но на подсвечнике,И светит всем в доме.Так да светит свет ваш пред людьми,Чтобы они видели ваши добрые дела.
Остаток жизни родители Маттео посвятят благотворительности. Они уедут на другой конец света и будут работать в поте лица в бедных деревнях и строить для других людей. Самой большой их постройкой будет детский дом. Каждое утро спросонок им будет казаться, что они слышат смех своих детей. На одну короткую секунду.
Домик, в котором выросли Маттео и Рут, много лет простоит пустым. Но со временем туда снова вселятся люди. Въехавшая молодая пара отремонтирует его – доска за доской, пока все в нем не станет новым. В саду будут играть близнецы. Родители станут болтать через забор с соседями. О стену застучат хоккейные шайбы.
* * *
Мама Беньи продолжит жить дальше, тяжело, но бескомпромиссно. А куда деваться, ведь время не ждет. У нее есть внуки, ее спасение, а внуки тоже не ждут. Дни рождения, летние каникулы, сочельники, мозоли на пятках, комариные укусы и смех. Мороженое, которое надо слопать, коньки, на которых надо покататься, и удивительные волшебные приключения, которые надо пережить. Прошло время, и теперь уже не так нестерпимо больно каждую минуту. Ты выстоял. Можно скорбеть и не вскрикивать всякий раз, вспоминая. Обнимать и не плакать. Смеяться и не испытывать постоянно чувства вины.
Жизнь идет дальше. Она не оставляет нам выбора.
* * *
У Алисии останется и кровать, и кров, только застать ее там удастся редко. Не то что у Суне или у Адри. Она станет расти на три дома, один из которых хуже некуда, зато два других – лучше не бывает. Кроме того, у нее будет ледовый дворец, любящие ее люди и спорт, который ее боготворит. Мама и сестры Беньи сожмут в кулак всю свою скорбь, пока та не превратится в шепот любви к ней. В маленький алмаз, рожденный из угля.
Однажды Алисия принесет Суне щенка, которого ей даст Адри. И весьма решительно заявит, что это ее собака и больше ничья, но жить будет у Суне.
– Я должна ходить в школу и на тренировки! Одна я никак не смогу за ней ухаживать! Ты должен помочь! – заявит она.
– Вот как. Вот, значит, как. Ну что ж, должен так должен, – кивнув, ответит старик.
– Можно мне бутербродов с вареньем? – спросит Алисия.
Ну конечно, можно. Сколько угодно.
* * *
Сестры Ович будут каждый день ходить на могилу Беньи. Будь он с ними, он сказал бы, что они разговаривают с ним больше, чем при жизни. Как же им захочется побить его за это – и как же они станут скучать по нему в эту минуту.
Бар «Шкура» перейдет к ним, хотя теперь все называют его «У Беньи». Вывески на фасаде не будет. Она и не нужна. Они чтят традиции, заложенные Рамоной: простое пиво и плохая еда, по крайней мере поначалу, хотя постепенно еда станет лучше, поскольку Катя, в отличие от Рамоны, умеет пользоваться поваренной книгой. Дети Габи будут делать уроки прямо в баре, и Габи не раз почувствует себя плохой матерью, но они вырастут и расскажут ей, что ни на что бы не променяли такое свое детство. Их тетка Адри возьмет на себя обязанность угрожать мужикам набить им морду, а иногда, в зависимости от времени суток, приводить угрозы в действие. Как-то раз Теему и несколько его парней притащат сестрам новый бильярдный стол, который «упал с фуры». Самые отъявленные идиоты из Группировки попытаются на нем играть, но у них выйдет так плохо, что Адри подумает даже, а не спалить ли его к чертовой матери, лишь бы не видеть их мучений. Но однажды, рано утром, когда она окажется в баре одна и будет наводить порядок, в дверь постучат. На пороге обнаружится компания мальчишек, наивных и полных энтузиазма. Они спросят, нельзя ли поиграть. Она впустит их. Они не захотят уходить, пока она не выставит их за дверь. Мальчишки вернутся на следующий день, едва она откроет заведение. Она разогреет им пиццу в микроволновке, а они продолжат играть, все лучше и лучше. Однажды кто-нибудь из них станет чемпионом мира, подумает Адри. Несомненно.
Такой уж это город.
* * *
У Аны наступит день рождения. Надежд, что кто-нибудь вспомнит, у нее нет, но отец окажется трезв и всю ночь будет украшать первый этаж воздушными шариками. Правда, собаки посдирают все до единого. Ана никогда не будет чувствовать себя такой любимой.
В дверь позвонят. За дверью окажется Ханна, за ее спиной – смущенная Тесс, а у забора – микроавтобус.
– Это тебе, – скажет Ханна и несколько раз сморгнет, прогоняя из глаз сентиментальность.
И протянет Ане подарочную карту автошколы. Ана будет долго смеяться. Потом Ханна спросит, не хотят ли они съездить в одно место на день открытых дверей, и они согласятся. Выяснится, что папа даже не забыл ружье в машине. Ехать придется несколько часов. До города, расположенного слишком далеко, чтобы открывать в нем полноценный институт, но достаточно близко, чтобы Ана, получив права, смогла жить дома и ездить сюда на занятия.
– Это… – кашлянув, скажет Ханна, – небольшое училище. Возможно, не такое, о котором все мечтают. Тесс здесь учиться не хочет, потому что юридическое отделение у них не очень, но тебе, может быть… ну то есть… у них есть акушерские курсы. Сначала придется выучиться на медсестру. Но я помогу тебе. Я могу… я хочу тебе помочь. Если хочешь.
Тесс, стоя рядом с мамой, закатит глаза. Ана растеряется, не зная толком, что сказать. В отличие от Маи, ей не дано заставлять слова звучать по-твоему. Поэтому она сходит к машине, принесет большой конверт и неловким движением протянет Ханне, глядя куда угодно, только не ей в глаза.
– Это ерунда. Но когда мама уехала, я в школе каждый год рисовала открытки на День матери, потому что так делали все дети, но подарить их мне было некому. Короче, я подумала, вы ведь помогаете всем матерям, ну и… черт. Очень тупо, да?
Ханна потеряет дар речи, поэтому между ними встанет Тесс и скажет:
– Нет, Ана. Это не тупо. Это очень круто. Ты потрясающая!
Ана будет смотреть в одну сторону, Ханна в другую, и никто из них не будет знать, куда девать все то, что они незаметно таскали на себе всю свою жизнь. Поэтому обе обрадуются, когда из больницы, что в двух шагах от училища, кто-то громко возмутится:
– Его надо убрать! Он мешает скорым!
Это будет одна из медсестер, чем-то похожая на Ханну, – разъяренная, как целый пчелиный улей. Потому что у входа в больницу стоит грузовик с прицепом. Водителя госпитализировали с острым аппендицитом. Он приехал сам – какое такси, ему что, деньги девать некуда? – но припарковать грузовик как следует не смог: доехав до больницы, он вывалился из кабины от усталости и боли. И машина так и осталась стоять у входа. Охранник в ответ на крики медсестры только скажет:
– А я-то что. Я не умею водить грузовик с прицепом! Да вы спятили, наверное! Кто это вообще умеет?
Тогда Ана выйдет вперед и скажет:
– Я.
Охранник, мужчина в расцвете сил, но с увядающей шевелюрой, презрительно обернется:
– ТЫ? Грузовик с прицепом?