— Ты зачем это сделал, ослиное дерьмо?
— Я… я… хотел узнать, какой камешек она не выдержит…
— Ах ты, испытатель хренов!
От трепки Мишаню спасла тетя Валя, объяснив, что мальчик не виноват, он вошел в тот возраст, когда хочется во всем разобраться самому. Есть даже такой детский киножурнал «Хочу все знать!». Там всегда в самом начале веселый рисованный человечек разбивает молотком огромный орех, чтобы добраться до ядра знаний. Злодей радостно закивал, мол, это самое он и имел в виду, швыряя камни. Починить маску так и не удалось, в мастерской никто не смог вырезать стекло подходящей формы. Пришлось покупать новую в «Детском мире».
Мы миновали оживленный монастырь. Я подумал, что раньше здесь отдыхали только одни монахи, эксплуатировавшие окрестных крестьян, теперь же поправляют здоровье широкие народные массы, а крестьяне, ставшие колхозниками, имеют возможность продавать у стен в разлив домашнее красное вино по двадцать копеек за стакан, вареную кукурузу, вяленых бычков и малосольные огурчики, пересыпанные укропом. На дощатой танцплощадке, кроме детей, никого не было. Для «танцев-манцев-обжиманцев» еще рано, они требуют мрака, в крайнем случае — полумрака и луны, запутавшейся в черных ветвях. На помосте три девчонки детсадовского возраста бестолково крутились под песенку про невезучего черного кота, лившуюся из алюминиевого колпака, прикрепленного к столбу. Башашкин, посвященный, как музыкант, в тайны советской эстрады, рассказывал, что поначалу эту песню запретили исполнять, решив, будто бы в ней есть тонкий намек на невеселую жизнь евреев в СССР. Потом разрешили, чтобы не поощрять глупые слухи.
Зато на волейбольной площадке, огороженной высоким сетчатым забором, шла жаркая игра. Мяч взлетел над сеткой, и высокий мускулистый мужик в настоящих спартаковских трусах, подпрыгнув, залепил такой гас в самый угол чужой площадки, что соперники даже среагировать не успели, а только потом ругали друг друга за ротозейство.
— 18:10. Ударница, подавай! — крикнул спортсмен, и только тогда я узнал в нем Михмата, без очков Зоин отчим выглядел иначе.
Но самое удивительное, что на подачу пошла не кто-нибудь, а Тамара собственной персоной. Пока мы ползли вниз, утешая Ларика, пока он дважды останавливался покурить от безысходности, пока перешвыривался камнями с Мишаней, троица успела спуститься к монастырю, а когда шла мимо площадки, атлетическую ткачиху, видимо, призвали на замену. Раздевшись, она осталась в смешном купальнике, такие я видел в довоенных фильмах, и теперь напоминала бронзовую спортсменку с той же самой станции метро. Томино платье лежало на коленях у Зои, которая сидела на лавочке внутри ограды и темпераментно болела, восхищаясь результативным отчимом. Рядом с ней прогибала скамейку туго обтянутая ситцем мамаша.
Тамара вразвалочку пошла в конец размеченного поля, привычным движением подбросила мяч, изогнулась и так хрястнула по нему жесткой ладонью, что парень за сеткой, приняв подачу на сложенные в замок руки, не удержался и с размаху сел задом на землю под общий хохот.
— Ура! — Зоя подпрыгнула от восторга. — 19:10! Молодец, Томка!
«Тогда уж „молодчиха“», — подумал я и горько пожалел, что не записался в позапрошлом году в секцию волейбола вместе с Андрюхой Калгашниковым, а ведь звали же, умоляли!
Динамовский тренер приходил в класс и расписывал достоинства этой командной игры, намекая на олимпийские перспективы. Запишись я тогда, и сейчас, дождавшись новой замены (допустим, горе-игрок отшиб копчик), лениво встав, вышел бы на поле и засадил такую подачку-неберучку, что студентка повисла бы от восторга у меня на шее. Эх, знал бы, где упасть, соломки подстелил…
— П-с-с! — послышалось за спиной, мы оглянулись и увидели Гогу, который почему-то наблюдал игру из-за пальмы.
— А ты чего прячешься? — спросил я.
— Предок у Зойки психический, совсем дикий. Сказал мне, еще раз рядом с ней замечу — ноги переломаю. Это мы еще посмотрим — кто кому! А Тамара, глянь, та еще штучка! Лар, секи, как подает! Ядреная телка! Тоже вариант…
— Отстаньте вы от меня! Пошли отсюда! Гады! — пробурчал безутешный князь, возненавидевший весь мир.
— Прибей поганца, легче станет! — Немец, ухмыляясь, кивнул на маячившего в кустах Мишаню.
— И прибью!
— Давай посмотрим! — взмолилась Лиска. — Интересно же!
— Смотрите, смотрите, вам-то хорошо! А мне теперь… — всхлипнул мой обреченный друг и побрел куда глаза глядят.
— Вы за ним присматривайте! — посоветовал пижон и снова уставился на ткачиху.
Чтобы взять гас, ударница пружинисто присела, чутко подалась вперед, вытянув сложенные, кулачок к кулачку, руки и оттопырив тугой зад, похожий на две мандолины, приставленные друг к другу: вместо волейбола я зачем-то два месяца ходил в кружок народных инструментов при Доме пионеров, где выучился выщипывать на струнах русскую песню «Не лети ты, соловей!». Мяч, жестко принятый Тамарой, взлетел высоко вверх, так, что все задрали головы, а упал на землю почти впритирку к сетке на стороне соперников, которые даже сообразить ничего не успели.
— Ура! 20:10! — вскричала, торжествуя, попутчица, а отчим обнял и расцеловал ткачиху к явному неудовольствию жены.
Тем временем Ларик, сгорбившийся под ударами судьбы, побрел прочь. Бросать друга в таком подавленном состоянии было нельзя, хотя я, конечно, постоял бы еще в волнующей близости от Зои, она болела так страстно, что раскраснелась и растрепала прическу, хватаясь за голову при неудачах своей команды. Да и «сержант Лидка» во всю уже кокетничала со Степкой Фетюком, заливавшим, будто может одной левой уконтрапупить в волейбол любого разрядника, а этого крючконосого выпендрежника с рыжей козой и подавно. Одна беда: выпивших на площадку не пускают.
Спохватившись, мы с Лиской побежали догонять бедного князя, скрывшегося за поворотом. Подхватили его под руки, тараторя духоподъемную чепуху, и, взяв правее, спустились по кипарисовой аллее, миновав афонский рыночек, совсем опустевший к вечеру. Голодные чайки, отгоняя робких голубей, жадно клевали оставшийся после торговли съедобный мусор. Как пернатые свиньи! Краем приморского парка, спугнув целующуюся в зарослях парочку, мы вышли к шоссе, перебежали его, оказались на набережной напротив кафе с мозаикой, изображающей шашлычный пир, и побрели вдоль пустого вечернего пляжа. Мутная, коричневая, как кофе с молоком, вода успокаивалась, но низкие, усталые волны еще накатывались, шурша, на гальку. В береговых низинах стояли лужи. Деревянные лежаки подальше от греха сложили один на другой высокими, в человеческий рост, стопами.
«Сквозь столько слоев никакая принцесса, даже Зоя, не то что горошину булыжник не почувствует!» — зачем-то подумал я.
Солнце выпало из фиолетовых туч, и ослепительный рыжий шар оседал в море. В воздухе пахло соленой свежестью и скорыми южными сумерками. Когда мы миновали серое здание милиции, Ларик остановился как вкопанный и прорыдал:
— Я не пойду домой.
— А куда ты пойдешь? — удивилась Лиска. — В Турцию?
— Не знаю… Я в Армавир уеду, к тете Ане, и с Павликом напьюсь.
— Дурак, напейся лучше со Степкой, — посоветовала сестра.
— Не психуй, что-нибудь придумаем… — сказал я, чтобы успокоить друга.
Мы побрели дальше. Костас, уже складывавший свои фото-причиндалы и витринку с образцовыми снимками, завидев нас, помахал рукой и крикнул:
— Покажи технику, Ларик! Может, куплю!
— Не продается, — грубо ответил несчастный и пошаркал дальше.
25. Друг спас друга
Я шел и думал, мои мысли, как обычно, разветвились. С одной стороны, мне хотелось, чтобы Зоя пришла на мою испытуху и чтобы Ихтиандр при ней надел мне на шею леску с боевой клешней. С другой, мысль об узком, подводном лабиринте вызывала у меня не то чтобы страх, а какое-то стойкое опасение. Вдруг волдыри не заживут, наоборот, воспалятся, и ныряние придется отложить, а потом снова начнется шторм, и огромные грязные волны обрушатся на берег, круша все на своем пути, как в Японии. Затем в сознание вернулась смутная спасительная идея, мелькнувшая и пропавшая час назад, но теперь она стала ясной и отчетливой, словно снимок в ванночке с проявителем, получив нужную выдержку. Мы поравнялись с вокзалом, и я окончательно понял, как можно спасти друга. Прежде всего надо помириться с обжорой, который все это время шел по другой стороне Сухумского шоссе, бдительно следя, чтобы коварный кузен не настиг его внезапным броском через дорогу.
— Вот что надо сделать, — сказал я, остановившись. — Но сначала прости Мишаню!
— Нет, никогда! Зачем он нужен?
— Нужен. Объясню, когда простишь.
— Соглашайся! — вмешалась Лиска. — Юрастый — парень башковитый.
— Ладно, прощаю урода…
— Мишаня, иди к нам! — позвал я. — Тебя не тронут.
— Врешь! Вы сговорились! — не поверил вредитель.
— Матерью клянусь! — крикнул юный князь через дорогу. — Не трону!
— Просто так и простишь? — спросил недоверчивый пацан.
— Нет, не просто так! — крикнул я.
— Ишь, хитрюги! Велосипед не отдам!
— Тебе его еще не купили, балда! — разозлилась Лиска. — Не нужен нам твой будущий велосипед! Иди сюда, недоносок!
Наконец, поколебавшись, Мишаня выждал промежуток между мчащимися машинам и перебежал шоссе, остановившись от нас на безопасном расстоянии:
— Говори, чего надо?
— Значит, так, — начал я. — Ты никому ни слова не говоришь о том, что случилось с магнитофоном. Понял?
— И всё?
— И всё.
— Дурак ты, и уши у тебя холодные! Агеич и так всё увидит.
— Не твое дело. Сейчас вы идете с Лиской домой, смотрите обстановку. Если спросят про нас, скажете, что мы с Лариком пошли к морю — посмотреть на шторм. Поняли?
— Вы что-то против меня задумали… — Он попятился.
— Не дрейфь, к тебе это отношения не имеет. Но главное — узнайте, вернулся ли Агеич с сестрами Бэрри. Мы будем через полчаса ждать на развилке. Кто-то из вас прибежит и скажет.
— Я ничего не понимаю, — пожала плечами «сержант Лидка».
— Он сбрендил! Шарики за ролики зашли… — усмехнулся Мишаня. — Я и так домой собирался. Там ужин.
— Вот и шагайте, а через полчаса доложите! — строго повторил я.
— Ты кто такой, чтобы тебе докладывать? — подбоченился вредитель.
— Ладно, урод в жопе ноги, пошли! — прикрикнула на него Лиска. — Раз говорят надо, значит надо.
И они, недоверчиво оглядываясь, побежали на улицу Орджоникидзе, а я повел недоумевающего друга на пляж Ардаваса. Грязное море, утихая, вспучивалось между волнорезами, но, судя по мусору возле самого забора, с утра волны докатывали до домов. На берегу валялись выброшенные морем небольшая коряга, обрывок плетеной корзины, ветки с листвой, моток тонкой проволоки, розовый резиновый тапок. Облака к вечеру налились свинцовой синевой и провисли, как животы объевшихся коров, но из узкого просвета между тучами и горизонтом сочился малиновый закат. Мы сели на край лодки, отодвинутой подальше от воды, Ардавас приветливо помахал нам из летней кухни.
— Включи на полную громкость! — велел я.
— Зачем?
— Чтобы все видели и слышали. Это называется «алиби», — объяснил я со знанием дела, так как внимательно смотрел фильмы про уголовный розыск, вроде «Дела пестрых».
Ларик нехотя подчинился, и снова послышался рычащий голос Высоцкого:
Отставить разговоры!
Вперед и вверх, а там,
Ведь это наши горы —
Они помогут нам!
Они помогут нам!
Калека вышел из калитки и поковылял в нашу сторону, неся в руке тарелку с лепешками.
— Зажми разбитый угол между колен! — шепнул я. — Скорей!
Страдалец глянул на меня как на умалишенного, но спорить не стал. Он был похож на приговоренного к смерти, которому перед плахой велели помыть голову и причесаться на пробор. Добрый армянин протянул нам по горячему пирожку, источавшему дивный запах, и я, лишь сейчас поняв, как голоден, вцепился зубами в сочный край.
— Кушайте! Бабушка Асмик пекла!
— Спасибо, — ответил я с набитым ртом.
— Хороший у вас аппарат! — похвалил Ардавас. — Дорогой, наверное? Новый?
— Из магазина.
— А Володю Высоцкого я лет пять назад на рыбалку возил. Ох, и силен же пить мужик! С ним еще какой-то артист был… Сева. Тот поаккуратней — половинил.
Прибрежный обитатель, припадая на полупарализованную ногу, ушел за забор, а я, доев еще и лепешку Ларика, потерявшего от расстройства аппетит, посмотрел на гаснущий горизонт и скомандовал:
— Пора!
— Скажи, что придумал! — взмолился юный князь.
— Информацию получим — тогда скажу! — отрезал я не из вредности, а потому что и сам не был до конца уверен в своем плане.
На развилке нас ждала Лиска. Она сообщила, что Агеич вернулся, как обычно, пьяный вдрабадан, сестры Бэрри уложили его баиньки, а сами с Машико и Кариной сели играть в лото. Тетя Валя накрыла ужин и страшно ругается, что меня до сих пор нет дома.
— Тебе попадет, Юрастый! — предупредила добрая девчонка.
— Всё по плану, — сказал я, потирая руки. — Агеич про «соньку» вспоминал?
— Какой там! Он себя-то не помнил…
— Мишаня не проболтался?
— Нет, но сказал, что его молчание стоит дорого!
— Дешевле убить! — процедил Ларик.
— Разберемся. Сейчас главное — все сделать правильно.
— Ты объяснишь, наконец, что придумал?! — взорвался мой друг. — Или дальше меня за дурака держать будешь?!
— Да, умный, кончай темнить! — подхватила сестра.
— А ты помнишь, что случилось, когда… — Я сделал паузу, которая почему-то называется качаловской, —
…когда Карина банку с мацони на крыльцо поставила?
От изумления оба на несколько минут потеряли дар речи, они смотрели на меня так, точно я фокусник, наподобие Кио, но из шляпы достал не кролика, а целого слона. Наконец юный князь выдохнул:
— Ты гений!
— Змей! — восхитилась Лиска.
— Ладно уж, слушайте! Значит, так. Ты, Ларик, вернешься домой, когда все улягутся и на участке погасят свет. Без свидетелей поставишь «соньку» на самый край крыльца и так, чтобы дверью задело. Агеич обязательно ночью в «Храм раздумий» потащится. Я по своему отцу знаю. Осколки у тебя?
— У меня, — кивнула «сержант Лидка» и показала оттопыренный кармашек.
— Надо разбросать под крыльцом на отмостке.
— Ну ты гигант! — восхитился мой друг.
— Если все-таки нарвешься на казачку, расскажешь ей про Ирэну, мол, помогал Алану тащить ее домой. Потом слушали Высоцкого…
— Но мне же запретили выносить магнитофон!
— Дай подумать… Скажешь, побоялся оставить без присмотра, с участков стали вещи тырить, Каринка в углу с вареньем возится и ничего вокруг не видит. А на крыльцо «соньку» поставил, чтобы Агеича не будить. Понял?
— Понял! — расцвел Ларик.
Я вернулся домой после Лиски. Батурины обрушили на меня шквал упреков за опоздание к ужину и самовольную отлучку, мне даже было сказано, что в Афон я с ними приехал в последний раз. В наказание тетя Валя поставила передо мной, вылив остатки из кастрюли, полную тарелку с перловым супом, который, как я случайно слышал утром, забродил, однако Нинон посоветовала не выбрасывать, а добавить ложку пищевой соды и прокипятить.
— Когда в диетической столовой работала, мы так всегда делали.
Я, нахваливая, съел до капельки склизкую бурду и картинно огорчился, узнав, что добавки не будет. Растроганная моей всеядностью, тетка меня простила. А встревоженной казачке, нервно расспрашивавшей про исчезнувшего вместе с чужим магнитофоном непутевого сына, я поведал, придав лицу оловянную честность, легенду про Ирэну, сломавшую ногу.
— Какая еще Ирэна? Сгною! Пусть только появится, гаденыш! — смягчилась хозяйка.
Перед сном я как бы невзначай заглянул на половину Сундукянов. Карина домывала посуду за всей оравой.
— Ну, как прогулялись? — увидев меня, спросила она с поспешным равнодушием.
— Да уж, сходили за хлебушком…
— А что такое?
— Ирэна Ивановна повредила ногу, и Анзор унес ее в свой шалаш.
— Что еще за Анзор?
— Лесоруб.
— А что же Алан? — отрешенно поинтересовалась она.
— Ему-то что… Он вообще на нее — ноль внимания, кило презрения. Старуха. Трещит как сорока. Это же мать попросила ее куда-нибудь отвести, чтоб отдохнуть от балаболки… — сымпровизировал я для убедительности.
— Ну мне-то без разницы. — Девушка порозовела от счастья. — Хочешь пенку от варенья?
— Не откажусь.
Она отрезала большой ломоть серого хлеба и густо намазала его розовой кизиловой патокой, получилось настоящее пирожное, благодаря которому я перебил в рту жуткий вкус перловой бурды и отправился спать с чувством выполненного долга.
…Утром меня разбудил гвалт на половине Сундукянов. Шум за окном стоял такой, словно в курятник попал метеорит. Взяв полотенце, я поспешил вниз. За столом тяжело восседал Добрюха. На потном свекольном лице страдали мутные глаза. Мужику было так хреново, что даже золотой крест на волосатой груди потускнел. Перед снабженцем лежала многострадальная «сонька». Боже, что с ней стало! Второй нижний угол — всмятку, крышка снова отлетела и вдобавок треснула. Сестры Бэрри наперебой успокаивали Петра Агеевича. Машико и Нинон стонали от ужаса, не понимая, как такое могло случиться с магнитофоном. Лиска, Карина и Мишаня, одетый в черную рубашку с погончиками, собирали в траве, приносили и раскладывали на столе осколки разной величины. Ларик, потупив глаза, отвечал на вопросы так, как я его учил, добавляя кое-что от себя.
— Зачем же ты, балда, на крыльцо поставил? — клокотала казачка. — Отдал бы хозяину в руки!
— Будить не хотел. Темно было. Я поздно пришел…
— Электричество денег стоит, — оправдывалась Машико, поджимая губы.
— Петенька, зачем же вы так сильно дверь распахнули? — упрекнула Инна.
— Не рассчитал, торопился, сами понимаете: два литра вина не шутка…
— Там надо бы ограничитель вбить, — посоветовал Башашкин, — Не в первый раз! Но ты не горюй, Агеич, главное, что моторчик работает.
— Да что с ним сделается! — Добрюха надавил пальцем на кнопку, и, к всеобщему удивлению, магнитофон снова запел:
Анжела, ты на счастье мне судьбой дана,
Анжела, если ты со мной, солнце светит…
— Ах, Ободзинский! Обожаю! — воскликнула тетя Валя. — Не могу какой голос!
— Вот что значит Япония! — поднял палец дядя Юра. — А корпус в Москве тебе склеят, есть такие умельцы. Надо только теперь все обломки собрать, даже крошечные…
— Ну вот еще, повезу я такую рухлядь в Москву!
Услышав эти слова, Ларик, Лиска и Мишаня переглянулись.
— Можно чуть погромче? — попросила Батурина, млея от любимого исполнителя.
— Запросто, — кивнул снабженец и прибавил звука. — Римм, у нас вино осталось?
— Конечно, мы от тебя вчера спрятали!
— Несите!
— Может, передохнешь, Агеич? Удар ведь хватит! — предостерегла Нинон.
Добрюха тяжело улыбнулся, приосанился и ответил стихами:
Нам отсюда загробная жизнь не видна,
Но зато нам дарована радость вина.
Меньше думай, а гурий ласкай неустанно,
Осушая наполненный кубок до дна!
— Это Омар Хайям! — воскликнула Инна.
— Приятно иметь дело с образованной женщиной, — вымолвил Петр Агеевич и поцеловал ее в щеку. — Тащите, девчата, винище!
— Буриданова проблема решена? — наклонившись, тихо спросил Батурин.
— Отчасти…
За завтраком дядя Юра, намазывая бутерброд маслом, невзначай произнес:
— М-да, история… Такой аппарат загубили! Одного не пойму, почему у корпуса разбиты всмятку оба нижних угла, как будто он падал два раза?
— Наверное, перекувырнулся…
— Возможно, и пе-ре-ку-выр-нул-ся… — Башашкин внимательно посмотрел мне в глаза.
Я выдержал испытующий взгляд, только сморгнул пару раз, но это не считается.
26. Местные обнаглели!
Моя спина заживала, волдыри полопались, стали подсыхать и страшно чесались, приходилось то и дело тереться о шершавую стену или ствол дерева. Помогало, но ненадолго. Я уже отваживался, встав к зеркалу задом и до отказа вывернув шею, осматривать свои ожоги. Пострадавшая кожа напоминала заветрившуюся свинину, покрытую сероватыми хлопьями, вроде кукурузных. Консилиум в лице тети Вали, Нинон, Нели, Лиски и Карины (Башашкин отказался, ссылаясь на расшатанную нервную систему), обследовав меня, решил, что купаться уже можно, но лучше пока в майке, чтобы не усугубить, так как повторный ожог может закончиться больницей. Официантка, пребывавшая в тяжелой задумчивости, которая иногда переходила в тихий плач, сообщила, что скоро ложится на пару дней в больницу и может заодно узнать у докторов, чем лучше мазать ожоги в период заживления. Дядя Юра, отвернувшись от тяжелого зрелища, снова заверил всех, что соленая вода творит чудеса, его сослуживец по оркестру флейтист Огрызко в 1958-м с помощью морских ванн вылечил мягкий шанкр, полученный на курорте.
— Что-что? — встрепенулась Лиска.
— Язык-то при детях попридержи! — нахмурилась тетя Валя и постучала себя пальцем по лбу.
— Ну, это вроде «простуды» на губах, только в другом месте… — смутившись, объяснил Башашкин.
— А-а-а!
— Сегодня не купайся, пусть еще маленько подживет, — посоветовала Неля.
Погода налаживалась, солнце все чаще появлялось в прорехах облаков, но море еще ворочалось между бетонными молами, изредка выкатывая на берег мощную мутную волну, словно заплутавшую где-то во время вчерашнего шторма, а теперь вот добравшуюся все-таки к месту назначения.
Ларик, избежав наказания за изуродованную «соньку» и оплатив молчание Мишани черной ковбойкой, расцвел, воодушевился и, бурля шкодливой энергией, потащил меня прогуляться по пляжу — на людей посмотреть, себя показать. Я напялил техасы, но мой модный друг покачал головой и выдал мне бордовые шорты. Они были сильно порваны и оставлены кем-то из коечников, однако рукодельница Нинон зашила их так, что не придерешься. В абстрактной рубашке, коротких штанах и шпионских очках я выглядел очень даже привлекательно. Рассматривая себя в зеркале, я пришел к выводу: если женщины помешаны на тряпках всегда, независимо от личной жизни, то мужчин нездоровый интерес к шмоткам накрывает вместе с сердечным увлечением. Влюбленным парням надо выдавать пропуска в сотую секцию ГУМа, где, как говорит Башашкин, торгуют сплошным импортным дефицитом, включая американские джинсы. Но доверять ему полностью нельзя, в свое время он и тетя Валя на полном серьезе убеждали меня, малолетку, будто в «Детском мире», рядом с секцией велосипедов и педальных машин, есть отдел, где родителям выдают, записывая в паспорт, младенцев. Впрочем, отдел частенько закрыт на переучет. И ведь я, наивняк, им верил!
Так вот, изучая в зеркале свое отражение, я пытался взглянуть на себя Зоиными глазами. Зачем? Не знаю… Меж нами пропасть в три года! Я для нее смешной восьмиклашка. И все-таки мне очень хотелось ей понравиться.
Из-за волн, мутной воды и облачности отдыхающих на пляже было меньше, чем обычно. Кто-то уехал на экскурсии в Сочи, на озеро Рица, за покупками в Сухуми. Остались те, для кого день, проведенный не у моря, безнадежно вычеркнут из отпуска, а «сквозь хмары», как считают, загар получается ровнее, благородного бронзового оттенка. Многие лежа читали газеты, журналы, книги, некоторые, задремав, заслонились от лучей обложками, как шалашиками. Оно и понятно: СССР — самая читающая страна в мире. Заботливые мамаши, раскрыв на коленях яркие «детгизки», вслух просвещали свою малышню, а те с тоской смотрели на воду, куда их сегодня не пускали:
(Почернело синее море.)
Стал он кликать Золотую рыбку.
Приплыла к нему рыбка, спросила:
«Чего тебе надобно, старче?»
Ей с поклоном старик отвечает:
«Смилуйся, государыня-рыбка!
Опять моя старуха бунтует:
Уж не хочет быть она дворянкой,
Хочет быть вольною царицей».
Никогда не мог понять старуху, которая не успокоилась, пока не оказалась у разбитого корыта. А виноват во всем сам старик. Во-первых, даже идиот знает, нельзя просить исполнения больше чем трех желаний. Во-вторых, разве можно так распускать жену! На Лиду тоже иногда находит, мол, надо срочно купить новый шифоньер, импортный, трехстворчатый, полированный, на гнутых ножках, как у Коровяковых.
— А знаешь, сколько он стоит? — подозрительно спокойно спрашивает в таких случаях Тимофеич.
— Знаю.
— А знаешь, какая у меня зарплата?
— Знаю…
— Так какого же лешего! — И отцов кулачище врезается в обеденный стол с такой силой, что мельхиоровая ложечка вылетает из сахарницы, точно стрела из арбалета, после чего наш старый отечественный двухстворчатый шкаф кажется Лиде окончательным счастьем. Вот так бы и старику! Жил бы со старухой в тереме.
…Бредя по пляжу, Ларик жадно озирал женщин, разглегшихся на топчанах и подстилках, высматривая тех, кто помоложе да поядреней. Это очень напоминало гулянье вдоль витрин универмагов, когда в кармане нет денег даже на мороженое.
— Смотри, какие буфера! — жарко шептал он мне в ухо. — Да не там! Вон встала!
Я невольно заражался его возбужденным интересом и тоже начинал выискивать на берегу красоток, раскинувшихся на гальке порой в самых вольных позах. Они, наивные, думают, что два куска материи, облегающие бедра и грудь, скрывают от мужских глаз их укромные места не хуже водолазного скафандра. Ха-ха-ха! Немного воображения — и тайное становится явным. Особенно если на девушке «мини-бикини-69», как в «Бриллиантовой руке». Правда, многие тетки облачены в какое-то старье, ребристые лифчики, закрывающие полторса, да еще натянули на себя нелепые трусы, напоминающие пышные короткие штанцы, в который бегает малохольный принц, влюбившийся в Золушку. Честно говоря, в природе женщины с хорошими фигурами встречаются редко, надо поискать. Лида, когда была начальницей майонезного цеха, часто за ужином говорила с облегчением:
— Ну слава богу, прошли ОТК!
— А что такое ОТК?
— Это, сынок, отдел технического контроля. Они всюду брак выискивают, чтобы в розницу не допустить. Ох, и вредный же народ там работает!
Похоже, у природы нет ОТК насчет женщин, в дело идет любой брак, иначе как объяснить, что все эти неказистые особы приезжают на юг со спутниками жизни. Впрочем, ладно сложенных, подтянутых мужей, вроде Михмата, тоже раз-два и обчелся. В основном животоносцы на тонких ножках…
— Смотри, смотри, какая мочалка в белом купальнике — вон к воде пошла! — страстно заклекотал Ларик. — Если ее окатит, будет на что посмотреть.
Явно прошедшая ОТК моложавая курортница с пышным каштановым перманентом на голове встала с лежака и направилась к воде той особенной, старательно изящной походкой, какой пользуются женщины, зная, что на них смотрят. Мы сели поодаль, подстелив валявшуюся рядом газету, и стали ждать. Мой друг, все еще благодарный мне за спасение, остановил ковылявшего мимо мальчика-абхаза, черного и курчавого, будто негр. Пацан, скособочившись, еле тащил тяжелую брезентовую сумку.
— Эй, чурек, сюда иди! — повелительно крикнул грузин первый сорт. — Не остыло?
— Горяченькие! — заверил, заискивая, пляжный разносчик.
— Давай два самых больших!
Продавец открыл молнию, а когда развернул несколько слоев полиэтиленовой пленки, затуманенной паром и усеянной капельками влаги, изнутри сразу повеяло несказанным запахом вареной кукурузы. Он вынул два крупных початка, заулыбавшихся нам ровными рядами жемчужных зубчиков.
— Не жесткая? — подозрительно спросил разборчивый князь. — Смотри у меня!
— Мягкая, как сулугуни!
— Натрий хлор давай!
— Что?
— Соль, чурбан!
Мальчик услужливо протянул нам газетный кулек с крупной серой солью, и мы щедро посыпали ею влажные початки.
— Свободен! — буркнул Ларик и по-мушкетерски швырнул ему полтинник, который был ловко пойман на лету. — Сдачи не надо!
А продавцу уже призывно махали руками другие отдыхающие, до них, видно, дотянулся одуряющий запах пляжного деликатеса.
— До чего же абхазы тупые! — глядя ему вслед, буркнул Суликошвили-младший.
Мы дружно вонзили зубы в душистые початки, оказавшиеся, как и обещал мальчик, идеальной спелости — уже не молочной, но еще и не восковой. Кто не ел, сидя у моря, теплую кукурузу, тот не знает, что такое настоящее счастье!
Тем временем «мочалка» развлекалась тем, что, утопая ступнями в песке, намытом штормом, ловко убегала от небольших, чуть выше коленей, волн. Эта игра доставляла курортнице явное удовольствие, и она, в очередной раз опередив пенный гребень, громко засмеялась над неповоротливым морем.
— Ле-е-на! — крикнул ей упитанный муж и показал издалека купленный початок.
Она оглянулась на зов, и тут, словно специально дождавшись этой оплошности, стихия внезапно обрушила на нее полутораметровый вал, сбив насмешницу с ног, закрутив, несколько раз перевернув и небрежно швырнув на берег. Пузан бросился на помощь, поднял, стал утешать и отряхивать с жены приставучий песок. Она чуть не плакала, в ужасе ощупывая мокрые кудельки на месте недавнего перманента, поправляла перекосившийся лифчик, показывала на ушибленное колено, а он, превозмогая живот, нагнулся и дул на ссадину, как ребенку. Не помню, чтобы Тимофеич так же тетешкался с Лидой, хотя, может, я просто не застал тех трепетных времен и подобные телячьи нежности имели место до моего рождения, ведь и эта пара тоже отдыхает без детей.
— Смотри! — хищно встрепенулся Ларик.
Влажный купальник облепил тело пострадавшей, сквозь тонкую белую материю проступили крупные коричневые соски и темный выпуклый треугольник внизу живота.
— Видел?
— Угу… — Я кивнул и вспомнил Зою, выходившую из моря во время остановки поезда.
— Жаль, такую шмару не подогреешь! С хахалем. Ладно, пошли! — Он поднялся и зашвырнул в кусты кукурузный оглодок, напоминающий с виду вафельную трубочку.
Мы побрели дальше вдоль берега, разглядывая и оценивая загорающие женские тела. Видно, под влиянием моего южного друга я ощутил в себе явные перемены. Даже не знаю, как объяснить… У меня появился новый, непривычный, пьянящий интерес к другому полу. Конечно, я всегда сознавал, что мальчики и девочки, повзрослев, превращаются в юношей и девушек, а потом, по существующим правилам, — становятся мужьями и женами, как мои родители, как дядя Юра и тетя Валя, как Сандро и Нинон, как Михмат и Вили… Мне предстоит в будущем та же участь. Но теперь я стал смутно догадываться, что парное сосуществование людей — это не обычай, которому надо следовать так же, как обходить трамвай спереди, а троллейбус сзади. Нет! Тут дело в другом… Оказывается, в нас живет упругая, неодолимая сила, она при виде красивого женского существа наполняет тело сладким, мучительным и властным зовом. Вероятно, люди заводят семью, чтобы избавиться от этого изматывающего влечения и жить потом спокойно, как Батурины. Но почему же тогда женатый завмаг Давид, будто на работу, ходит к официантке Неле? Почему отец троих детей Мурман, когда вернется из Москвы, разделается с бедным Петром Агеевичем, заинтересовавшимся сестрами Бэрри? Что тянет меня, восьмиклассника, к студентке, с которой у меня может быть столько общего как с Валентиной Терешковой?!
Как же странен этот мир, куда я попал лишь потому, что Лида и Тимофеич умудрились познакомиться на танцах в Саду имени Баумана, кажется, в 1953-м! А ведь могли не заметить друг друга. Тетя Валя, присутствовавшая при их встрече, рассказывала, что так бы оно и случилось, но маман в последний момент надела вместо шляпки обновку — черный берет, связанный рукодельной старшей сестрой. Он шел младшей необыкновенно — встречные парни шеи сворачивали. А мой будущий отец накануне модно постригся, став окончательно похожим на актера Ларионова, исполнявшего главную роль в «Пятнадцатилетнем капитане». Родители увиделись, потанцевали и запали друг на друга так, что помочь им мог только загс…
— В общем, Юраша, если бы не твоя тетка — не жить тебе на белом свете! — подытожила Батурина, окончив рассказ. — Будь зайкой, сбегай на угол за свежим батоном! Но только сначала ложечкой промни, они там, черти, в новый привоз вчерашний хлеб подкладывают…
— Смотри! — сдавленно шепнул мне Ларик.
С лежака поднялась и томно потянулась зрелая женщина с изобильной грудью, выпиравшей из лифчика, как опара из кастрюли.
— Мадам, снимите с веревки ваш бюстгальтер, в нем дети гамак устроили! — Мой возбужденный друг напомнил мне прошлогодний анекдот. — Как тебе фемина?
— У нее челюсть лошадиная, — ответил я с прохладцей.
— Да, на рожу не очень, — согласился он. — Пошли дальше!
Честно говоря, прошвырнуться вдоль пляжа я согласился исключительно для того, чтобы достичь того места, где загорает Зоя, хотя из-за неважной погоды и волн вероятность встретиться с ней невелика. Ну и пусть! Мне хотелось видеть девушку-пажа каждый день, как когда-то Шуру Казакову или Ирму Комолову! В ушах звучал ее голос, а в памяти время от времени возникали картины былого: вот она выходит из воды, а вот танцует, балансируя, на трубе, точно девочка на шаре, а вот трогает тонкими пальцами мои струпья и произносит незабываемое: «Бедненький!»
Наконец мы дошли до сетки, отгораживавшей угодья санатория «Апсны» от общего берега. Рабица одной стороной упиралась в парапет, а другой уходила метров на тридцать в воду, почти до буйков. Волны, откатываясь, обнажали зеленые космы, которыми обросли ржавые ячейки проволоки. Вдоль набережной тянулся белый сплошной забор с проходом, его охранял дежурный, пуская вовнутрь только по курортным книжкам. Там, на заповедном пляже вдоль берега стояли грибки, бесплатно выдавались лежаки, а еще можно было взять напрокат деревянные шезлонги. Имелась даже собственная радиоточка, и приторный голос Георга Отса пел:
Тот, кто рожден был у моря,
Тот полюбил навсегда
Белые мачты на рейде,
В дымке морской города,
Свет маяка над волною,
Южных ночей забытьё!
Самое синее в мире
Черное море мое,
Черное море мое!
Остановившись у преграды и зорко осмотрев немногочисленных обитателей закрытого лежбища, я сразу же, трепеща сердцем, узнал по прическе и фигуре Зою, а также рыжую Тому, они играли в бадминтон. На студентке было необычное бикини, я таких еще не видел: левая сторона вся белая, а правая черная, причем на границе цветов виднелись нарисованные полукольца, наложенные друг на друга, на лифчике — поменьше, на трусиках — побольше. Ткачиха же натянула на себя купальник, в каких сдают ГТО.
Поблизости стоял на страже Михмат. Не знаю, чем он там натирается, может, дефицитным ореховым маслом, но загар у него ровный, бронзовый, как у Гойко Митича, да и мускулатура ненамного хуже, а профиль орлиный, как у индейца. Если бы не залысины и слегка выпученные глаза — чистый апач! Рядом, на коневом одеяле с большими голубыми розами, лежала ничком мамаша, ее складчатое тело издали напоминало пухлый батон вареной колбасы, перетянутый в нескольких местах веревочкой. Если оценивать загорающих теток по пятибалльной системе, как в школе, я бы поставил ей двойку с минусом. Единицу нельзя: у нее доброе лицо. Ради чего ладный электронщик связал с ней свою жизнь? Загадка…
— Крепкий у нее отчим! — присвистнул Ларик. — А муттер — полный отстой.
— Да ну его — Геракл засушенный! — ревниво возразил я.
Пляжные мужчины, по моим наблюдениям, делятся на хиляков, пузатиков, амбалов и засушенных Гераклов. С первыми двумя видами и так все понятно. Амбалы — это от природы здоровые мужики с мощными, но заплывшими жирком мышцами и наеденными животами. А вот засушенные Гераклы, наоборот, с рельефной, явно накачанной мускулатурой. Они, Михмат не исключение, и по пляжу-то ходят неторопливо, враскачку, с гордо поднятой головой, будто движущиеся экспонаты, которые следует восхищенно разглядывать.
— Пойдем к ним, побазарим! — предложил горячий мингрел.
— Нет-нет, — замотал я головой.
— Что ты менжуешься?
— Спина… — Я показательно сморщился.
Это объяснение мой друг принял с сочувствием: чтобы попасть на закрытый пляж, надо было раздеться и, держа шмотки над головой, обогнуть сетку вплавь, по возможности незаметно выбраться и разлечься на гальке или волнорезе, маскируясь под законных обитателей санатория. Как я покажусь там со своей изуродованной спиной? К тому же раны мочить еще все-таки опасно, несмотря на заверения Башашкина, что морская вода творит чудеса.
— Ладно, погорелец, передам от тебя привет, — пообещал Ларик, раздеваясь. — Шмотки в теньке постереги. — Он кивнул на куст, удивительным образом растущий прямо из каменного парапета.
Но дело было не только в спине. С детства для меня мука мученическая первым подойти к кому-то, особенно к девочке. В начальном возрасте на предложение поиграть с незнакомой сверстницей в песочнице я разражался плачем, словно она могла меня покусать, как безответственная собака.
— Ну, я пошел! — Мой друг оставил мне вещи и с разбега нырнул в поднявшуюся волну.
Сначала он кролем поплыл вдоль сетки, а добравшись до буйков, ушел под воду и вынырнул только у волнореза, они тут ниже и короче, чем на нашем пляже. Посидев некоторое время на бетоне, независимо болтая в воде ногами, хитрец затем встал и неторопливо сошел на берег, направляясь к девушкам. Со стороны это выглядело забавно, так как из радиоточки как раз донесся голос Эдуарда Хиля:
Моряк вразвалочку сошел на берег,
Как будто он открыл пятьсот америк…
Тем временем семейка засобиралась домой, наступало время приема пищи. Санаторники дисциплинированно заторопились в столовую, к кабинке для переодевания выстроилась очередь. Чтобы не терять времени, Михмат с помощью коневого одеяла оградил жену от лишних взглядов и хмуро озирался, дожидаясь, пока она, переступая по гальке оплывшими ногами, выпростается из тугого купальника.
Ларик подошел к подругам и с усмешкой ждал, когда же его заметят, но они, складывая сумки, не обращали внимания на гордого мингрела, хотя, возможно, просто не узнали его в плавках: одетый человек — совсем другая личность. У Чехова есть смешной рассказ о том, как голого попа в бане приняли за патлатого и бородатого смутьяна. Игорь Ильинский по телику исполняет — обхохочешься.
— Эй, абориген, чего уставился? — громко и зло спросил отчим. — Иди куда шел!
— Где хочу — там и стою! — ответил Суликошвили-младший и почему-то с явным грузинским акцентом, вообще-то ему не свойственным.
— П-шел отсюда, дебил!
Девушки уже узнали Ларика и подавали ему знаки, мол, уходи немедленно, не связывайся, но мой друг закусил удила.
— Сам пошел! Ты кто такой, хрен моржовый?
— Я тебе сейчас покажу, кто я такой! — Михмат сделал пугающий выпад и невольно отпустил конец одеяла.
И оно упало. Мамаша, без купальника, открыв народу плоские, как две грелки, груди и кудлатый пах, выглядывавший из-под живота, замахала руками, не зная, что прикрывать в первую очередь:
— Ой! Да что ж это такое? Милиция!
Девушки подхватили одеяло и заслонили несчастную от публики, а взбешенный Михмат погнался за наглецом, настиг у самой воды и дал такого пинка, что тот врезался в набежавшую волну, как торпеда. К месту происшествия уже трусил носатый дядька в кепке-аэродроме с красной повязкой на руке. Он отвечал за порядок на пляже.
— Совсем местные обнаглели! — орал, побагровев, отчим. — Шляются тут кто ни попадя! Девочкам проходу не дают! То один, то другой… Как он здесь оказался? Вы его знаете?
— Да кто ж их всех упомнит, — ответил охранник, отводя глаза.
Курортники, наблюдая скандальную картину, сочувственно кивали, ругая заодно питание в санатории. Зоя и Тома еле сдерживали смех. Алюминиевый репродуктор пел как ни в чем не бывало:
Ах, море, море, волна под облака,
Ах, море, море, не может жить,
Не может жить без моряка…
27. Обиженные павлины
Ларик выбрался из воды метрах в пятидесяти от сетки, волны не давали ему встать на ноги, и он выполз на карачках, что усугубило унижение. Я ждал его наготове с одеждой. Мой друг был в ярости, он потирал ушибленный копчик, раздувал ноздри, скалил зубы и так громко обещал зарезать обидчика, что немногочисленные загорающие дикари поглядывали на нас с опаской. Я потащил его в ближайшую кабинку, где юный мингрел, не переставая ругаться, несколько раз от избытка негодования саданул кулаком в металлическую стенку. Я заглянул вовнутрь: