Они взглянули в глаза друг другу. Обе знали, что врут.

– Будем пить джин и танцевать чарльстон, как девушки из высшего общества, – сказала Джин. – Я всегда хотела брать уроки танцев. Я тебе рассказывала? Когда я еще была не замужем и жила в Монтгомери, я умоляла маму об уроках. Но у меня обе ноги левые. Видела бы ты меня на свадьбе. Как мы танцевали с Джебом – жуткое зрелище.

Элса рассмеялась.

– Ну уж точно вы танцевали не хуже, чем я с Рафом. Мы научим друг друга танцевать, Джин. Ты, и я, и музыка. И плевать, кто на нас смотрит и что думает.

Она обняла Джин и никак не могла отпустить ее.

– Иди, – сказала Джин. – Все у нас в порядке.

Элса сдержанно кивнула, помахала остальным членам семьи и двинула через мокрое поле к дороге. Внезапно увидела свою печку – та лежала на боку, наполовину занесенная грязью, трубы не было. Элса снова едва не расплакалась, и каждый миг, когда ей удавалось сдержать слезы, казался ей триумфом. Из грязи торчало ведро, она вытащила его и продолжила идти. Нашла кофейную чашку и ее тоже подобрала.

В Уэлти на заправке она помыла ведро под краном. Помыла и галоши, снова втиснула в них ноги. Все это время она думала о подруге, семье которой предстояло провести остаток зимы в грузовике посреди грязевого моря.

– Элса?

Она завернула кран и обернулась.

Джек, в руках стопка бумаг. Разумеется, листовки, призывающие людей восстать против бесчеловечного обращения.

Не стоит подходить к нему, не здесь, под людскими взглядами, но она не смогла удержаться. Элса чувствовала себя такой беззащитной и одинокой.

Такой одинокой.

Джек сам преодолел расстояние, разделявшее их.

– Все в порядке?

– Я была… в лагере. Джин… и дети… живут…

Голос ее прервался.

Джек раскинул руки, и она шагнула в его объятия. Он молча обнимал ее, позволяя выплакаться. Но руки его утешали, рубашка впитывала слезы.

Наконец она отстранилась и посмотрела ему в глаза. Он отпустил ее, смахнул слезы с щеки подушечкой большого пальца.

– Так жить нельзя, – хрипло сказала Элса. Близость, на миг возникшая между ними, уже развеялась. Ей было неловко, что она позволила Джеку обнять ее. Ни к чему ему думать, что она жалкая и слабая.

– Да, нельзя. Отвезти вас домой?

– Обратно в Техас?

– А вы этого хотите?

– Джек, то, чего я хочу, не имеет ни малейшего значения. Даже для меня самой.

Элса вытерла глаза, стыдясь своих слез.

– Знаете, это не слабость. Глубоко чувствовать, стремиться к чему-то. Нуждаться в чем-то.

Элсу поразили его слова, попавшие в самую точку.

– Мне пора, – сказала она. – Дети скоро вернутся из школы.

– До свидания, Элса.

Удивительно, какое у него было грустное лицо. Наверное, она его разочаровала.

– До свидания, Джек, – сказала Элса и пошла к своему грузовику.

Почему-то она знала, что он смотрит ей в след, но оглядываться не стала.



К концу марта земля высохла, поле у канавы снова стало обитаемым, Лореде исполнилось четырнадцать, а семья Мартинелли увязла в долгах. Элса беспрестанно подсчитывала. Пока получалось, что им с Лоредой придется собрать три тысячи фунтов хлопка, только чтобы выплатить долг. Но при этом нужно платить за аренду и покупать еду. И с приходом зимы этот порочный круг начнется заново. Ей не выбраться отсюда.

Как только дети уходили в школу, она отправлялась искать работу. В удачные дни ей удавалось заработать сорок центов: пропалывала сорняки, стирала, убиралась в домах. Каждую неделю они втроем ходили в Армию спасения, чтобы разжиться вещами из отданных на благотворительность.

В апреле она принялась считать дни: скоро она официально станет резидентом штата и сможет получить пособие. Ей больше и в голову не приходило отказаться от правительственной помощи.

В назначенный день она проснулась рано, приготовила детям оладьи на воде, налила каждому по полстакана разбавленного яблочного сока, который квартами продавали в магазине компании.

Заспанные дети оделись и побрели в туалет, к которому уже выстроилась очередь.

Когда они вернулись, Элса дала каждому по две оладьи с ложкой драгоценного джема. Дети пристроились рядышком на кровати.

– Тебе нужно поесть, мама, – сказала Лореда.

У Элсы сжалось сердце от взгляда на дочь: четырнадцать лет, очень худое лицо, выступающие скулы. Клетчатое платье висит на тоненьком теле, ключицы выпирают.

Ей бы сейчас на танцы ходить, впервые влюбиться…

– Мама? – окликнула ее Лореда.

– Ох, извини.

– У тебя что, голова кружится?

– Нет. Совсем нет. Просто задумалась.

Энт засмеялся:

– Ни к чему тебе думать, ма. Ты сама знаешь.

Энт встал. Ему только исполнилось девять – мосластые локти и коленки слишком массивные для тонких, точно палки, рук и ног. За последние несколько месяцев он нашел друзей и снова начал вести себя как обычный мальчишка: отказывался стричься, избегал материнских нежностей и звал ее «ма».

– Угадайте, какой сегодня день, – сказала Элса.

– Какой? – спросила Лореда, не поднимая головы.

– Мы получим пособие, – обьявила Элса. – Настоящие деньги. Я смогу начать выплачивать наш долг.

– Ну конечно. – Лореда опустила тарелку в ведро с мыльной водой.

– Мы зарегистрировались в штате год назад. Теперь мы можем получить пособие как резиденты.

Лореда посмотрела на нее:

– Они найдут способ забрать его.

– Пошли, оптимистичная моя, – ответила Элса, подавая Энту пальто.

Сама она надевать пальто не стала. Влезла в галоши и накинула на плечи одеяло.

Они вышли в оживленный лагерь-городок. Опасность заморозков уже миновала, и все мужчины работали в полях. Тракторы без остановки подготавливали почву, вспахивали.

– Напоминает о дедушке, – сказала Лореда.

Они остановились, прислушались к гулу моторов. В воздухе висел запах свежевскопанной земли.

– И правда, – ответила Элса, ощутив острую тоску по дому.

Втроем дошли до школьных шатров.

– Пока, ма. Удачи тебе с пособием, – сказал Энт и убежал.

Лореда молча скрылась в своем шатре.

Элса минуту постояла, прислушиваясь к детским голосам и смеху, к словам учителей, велевшим садиться. Если закрыть глаза – а она так и сделала, на одно мгновение, – можно представить себе совсем другой мир.

Со вздохом она повернула назад. Сотни ног превратили тропинки между палатками и домиками в глубокие колеи. Элса заняла очередь в туалет.

В это время дня людей в лагере было уже немного и ждать надо было не больше двадцати минут. Ей хотелось принять душ, но кабинок только две, а это означало час ожидания или больше. Она вернулась в домик, вымыла тарелки, сложила их в ящик из-под яблок, который служил им шкафчиком. За месяцы жизни в лагерях они научились выуживать из мусора полезные штуковины.

Элса заправила постели, надела пальто и вышла.

В городе длинная лента из подавленных мужчин и женщин извивалась у Центра социальной помощи. Большинство неотрывно смотрели на свои сцепленные руки. Народ со Среднего Запада, или техасцы, или южане. Гордые люди, не привыкшие жить на пособие.

Элса встала в конец очереди. Люди быстро выстроились и за ней, казалось, они стягиваются со всех концов города.

– Все в порядке, мэм?

Она встряхнулась, заставила себя улыбнуться.

– Наверное, забыла поесть. Все в порядке. Спасибо.

Тощий молодой человек перед ней, видимо, купил свой комбинезон, когда весил фунтов на пятьдесят больше. Щетина придавала его лицу угрюмость, но глаза были добрые.

– Все мы об этом забываем, – улыбнулся он. – Я с четверга не ел. А сегодня какой день?

– Понедельник.

Он пожал плечами:

– Дети, знаете ли.

– Знаю.

– Вы уже раньше получали пособие?

Она покачала головой:

– До сегодняшнего дня я не имела на это права.

– Не имели права?

– Нужно прожить в штате год, чтобы получить пособие.

– Год?! За это время нас, может, уже и в живых не будет.

Он вздохнул, вышел из очереди и зашагал прочь.

– Постойте! – закричала Элса ему вслед. – Вам нужно зарегистрироваться!

Молодой человек даже не обернулся, а Элса не могла оставить очередь и побежать за ним, иначе потеряла бы место, что сулило еще не один час ожидания.

Наконец ее черед. Она приблизилась к энергичной молодой женщине, сидевшей за столом с переносной пишущей машинкой. Перед женщиной стояла длинная коробка с карточками.

– Имя?

– Элса Мартинелли. У меня двое детей. Энтони и Лореда. Я зарегистрировалась ровно год назад.

Женщина быстро перебрала красные карточки, достала одну.

– Вот ваша. Адрес?

– Лагерь сельскохозяйственной компании Уэлти.

Женщина вставила карточку в пишущую машинку и добавила информацию.

– Хорошо, миссис Мартинелли. Семья из трех человек. Будете получать тринадцать долларов пятьдесят центов в месяц.

Она достала карточку из каретки пишущей машинки.

– Спасибо.

Элса свернула купюры в тугую трубочку, зажала в кулаке.

Выйдя из Центра социальной помощи, она заметила волнение дальше по улице, где выдавали федеральную помощь. Толпа кричала. Элса осторожно двинулась в ту сторону, ни на секунду не забывая о деньгах, которые стискивала в руке.

Она остановилась рядом с каким-то мужчиной.

– Что происходит?

– Федералы больше не выдают продукты.

Кто-то в толпе закричал:

– Это несправедливо!

В окно конторы полетел камень, зазвенело стекло. Толпа с криками надвинулась на здание.

Через несколько минут взвыла сирена. Полицейская машина с мигалкой резко затормозила, из нее выпрыгнули два человека в форме и с дубинками.

– Кто тут хочет в тюрьму за бродяжничество?

Один из полицейских схватил мужчину в лохмотьях и запихнул его в машину.

– Кто-нибудь еще желает в тюрьму?

Элса повернулась к стоящему рядом человеку:

– Как они могут просто так взять и перестать выдавать продукты? Им что, плевать на нас?

Мужчина посмотрел на нее с удивлением:

– Вы шутите?



Из Центра социальной помощи Элса пошла к лагерю на Саттер-роуд.

За месяц, прошедший с наводнения, на поле поселилось даже больше людей, чем прежде. Старожилы поставили палатки, припарковали машины и построили лачуги на участках повыше. Вновь прибывшие расположились возле канавы. Землю укрывал ковер из молодой травы и старых вещей. Кусок трубы, рваная книга, сломанный фонарь. Почти все ценные вещи уже прибрали, или же их унесла вода.

Элса отыскала грузовик Дьюи. Теперь над ним громоздился навес из деревянных обломков, промасленной бумаги и жести.

Джин сидела на стуле у капота. Рядом с ней Мэри и Люси, устроившись по-турецки, во что-то играли, тыкая палками в землю.

– Элса! – Джин хотела подняться.

– Не вставай, – сказала Элса, увидев, до чего подруга бледная и худая.

Она перевернула ведро и села рядом с Джин.

– Не могу предложить тебе кофе, – сказала Джин. – Я пью горячую воду.

– И я бы чашечку выпила, – ответила Элса.

Джин протянула Элсе кипяток.

– Федералы отменили продуктовую помощь. Люди в городе бунтуют.

Джин закашлялась.

– Я слышала. Не знаю, как мы доживем до хлопка.

– Мы справимся.

Элса медленно раскрыла ладонь, посмотрела на тринадцать долларов и пятьдесят центов. На эти деньги ей нужно кормить семью до следующего месяца. Она протянула две долларовых купюры Джин.

– Не могу я их принять, – сказала Джин. – Только не деньги.

– Конечно же, можешь.

Они обе знали, что на двадцать семь долларов, которые Дьюи получали от штата, прокормить шесть человек невозможно. И Элса могла брать товары в кредит. А Дьюи – нет.

Джин взяла купюры и попыталась улыбнуться.

– Что же, буду копить на нашу бутылку джина.

– Ага. Скоро напьемся и станем дебоширить. Как плохие девочки. – Элса даже улыбнулась этой мысли. – Я только один раз повела себя как плохая девочка, и знаешь, что я за это получила?

– Что?

– Плохого мужа и прекрасную новую семью. Так что да здравствует плохое поведение.

– Обещаешь?

– Ага. Скоро, Джин.



Вернувшись на «Фермы Уэлти», Элса прямиком направилась в магазин компании.

По пути домой она считала, снова и снова. Если каждый месяц отдавать половину пособия в счет уплаты долга, будет непросто, но шанс у них есть.

В магазине она взяла хлеб, вареную колбасу, банку вяленого мяса, несколько хот-догов и мешок картошки. Банку арахисового масла, кусок мыла, несколько банок молока и немного сала. Ей очень хотелось взять еще дюжину яиц и батончик «Хершиз». Но так-то людей и губит кредит.

Она положила товары на прилавок.

Харальд улыбнулся, пробивая покупки.

– Вам сегодня пособие выдали, да, миссис Мартинелли? Я понял по вашей улыбке.

– Вот уж точно подсобили.

Касса позвякивала.

– С вас два доллара тридцать девять центов.

– Что-то очень дорого, – заметила Элса.

– Ага, – сказал продавец, с состраданием посмотрев на нее.

Она достала из кармана наличные, начала пересчитывать.

– О, мы наличные не берем, извините. Только в кредит.

– Но у меня наконец есть деньги. Я хотела и в счет долга внести.

– Так не получится. Только в кредит. Я даже могу дать вам немного наличных… в кредит. С процентами. На бензин и все такое.

– Но… как же мне выбраться из долгов?

– Собирайте хлопок.

До нее вдруг дошло, как тут все устроено. И почему она раньше не поняла? Уэлти хотел, чтобы она была у него в долгу, хотел, чтобы она тратила пособие и следующей зимой снова оказалась ни с чем. Конечно, тебе дадут наличные в кредит – наверняка под непомерные проценты, – потому что бедняки согласны работать за гроши. Единственный выход – покупать продукты в городе, где цены ниже, чтобы долг в магазине компании не рос, но особого толку от этого не будет. На тринадцать долларов в месяц так и так не проживешь. Она взяла с прилавка и вернула в корзину банку вяленой говядины.

– Этого я себе не могу позволить.

Он пересчитал общую сумму долга, записал ее.

– Мне очень жаль, мэм.

– Правда? А если я поеду на север собирать персики, мне придется заплатить за аренду вперед?

– О нет, мэм. Вам придется отказаться от домика и гарантированной работы по сбору хлопка.

– Мы не можем ездить на сбор урожая?

Элса во все глаза смотрела на продавца, у нее в голове не укладывалось, как он соглашается быть частью этой системы. Если они поедут собирать фрукты, то лишатся жилья, а значит, они вынуждены остаться здесь, без работы, сидеть ждать хлопка, жить на пособие и в кредит.

– Значит, мы рабы.

– Рабочие. И я бы сказал, вам повезло.

– Вы уверены?

– Вы видели, как люди живут на берегу канавы?

– Да, – ответила Элса. – Видела.

Она вышла на улицу.

Там жизнь текла своим чередом: женщины развешивали постирушку, мужчины собирали хворост на растопку, дети играли с каким-то мусором. С дюжину ссутулившихся женщин в мешковатых платьях стояли в очереди к двум женским туалетам. Сейчас в лагере обитало больше трехсот душ, на бетонных площадках поставили пятнадцать новых палаток.

Элса посмотрела на женщин, на самом деле посмотрела. Серые. Согбенные. Изможденные. Платки на немытых волосах. Выцветшие платья с заплатками. Штопаные-перештопаные чулки. Изношенные туфли.

И все же они улыбались, покрикивали на детей. Элса достаточно настоялась в таких очередях и знала, что эти женщины говорят о самом обычном: о детях, о здоровье, сплетничают о соседях.

Жизнь продолжалась – продолжалась даже в эти невыносимые времена.

Глава двадцать девятая

В мае долина окончательно просохла под лучами уже жаркого солнца, зацвела, зазеленела. Уэлти сдержал свое слово: обитатели лагеря «Ферм Уэлти» первыми получили вожделенную работу. Элса целыми днями трудилась под палящим солнцем. Почти все обитатели лагеря у канавы, в том числе Джеб с мальчиками, подались за работой на север. Джин с девочками остались в застрявшем грузовике, другого имущества у них не было.

Еще до рассвета у ворот лагеря Уэлти затормозил большой грузовик. Люди принялись запрыгивать в него, не дожидаясь, пока автомобиль остановится. Мужчины и женщины сидели, тесно прижавшись друг к другу, пониже надвинув шляпы, руки у всех были в перчатках, купленных в магазине компании по завышенным ценам.

Лореда смотрела на мать, которую толпа притиснула к деревянной решетке за кабиной. В очереди, ожидавшей грузовик, мать стояла второй.

– Проследи, чтобы Энт сделал домашнее задание! – крикнула Элса.

– А ты мне точно не разрешишь…

– Точно, Лореда. Когда хлопок созреет, будешь собирать, но это все. А теперь иди в школу и чему-нибудь научись, чтобы не кончить, как я. Мне сорок лет, и почти каждый день я чувствую себя на сто. Учиться все равно осталось только неделю.

Водитель поднял борт кузова, и грузовик покатил по дороге к хлопковым полям. Жара еще не опустилась, но в воздухе висело обещание зноя.

Лореда вернулась к себе. В маленьком домике теперь всегда было тепло. Лореда понимала, что вскоре приятное тепло сменится невыносимой духотой, но все равно радовалась ему после промозглой зимы. Она открыла вентиляционную решетку и поставила вариться овсянку на завтрак.

Когда утренний свет проник в домик через открытую дверь, Энт выбрался из кровати и побрел к выходу.

– Я в туалет.

Вернулся он через четверть часа, почесывая промежность.

– Мама получила работу?

– Да.

Он уселся на деревянный ящик у стола с треснувшей столешницей, который им однажды посчастливилось найти возле дороги. После завтрака Лореда проводила Энта в школу.

– Встретимся дома после уроков. И не опаздывай. Сегодня стирка.

– Жарко будет. – Энт скорчил гримасу и исчез в школьном шатре.

Лореда направилась к своему. У входа она услышала, как миссис Шарп объявила:

– Сегодня девочки научатся наносить макияж, а у мальчиков будет лабораторная работа.

Лореда застонала. Наносить макияж.

– Мы все знаем: чтобы найти мужа, нужно быть красивой, – сказала миссис Шарп.

– Нет! – громко сказала Лореда. – Нет.

Мазаться помадой и пудрой – это уже слишком. На прошлой неделе девочки несколько часов просеивали муку и месили тесто, а мальчики «летали» в фанерной модели самолета с нарисованной внутри «кабины» приборной панелью.

Лореда старалась не прогуливать школу, понимала, как мама ценит образование, но порой она с трудом выносила эти тупые занятия. Да и вообще миссис Шарп все равно вечно смотрит на нее косо. Учительнице не нравится, что Лореда постоянно задает вопросы.

Так и не войдя в школьный шатер, Лореда развернулась, вернулась домой, взяла библиотечную книгу и вышла за ворота лагеря.

По дороге она буквально ощущала, как распрямляется у нее спина, как поднимается подбородок. Она шагала в направлении городка, энергично размахивая руками. Ну разве не лучше пойти в библиотеку вместо школы? На этой неделе она прочитала «Манифест Коммунистической партии» и теперь надеялась отыскать не менее занимательное чтение. Миссис Квисдорф упоминала какого-то Гоббса.

На Главной улице царило непривычное оживление. Мужчины в костюмах и женщины в нарядных платьях стекались к кинотеатру, афиша на стене которого сообщала о городском собрании.

Лореда вошла в библиотеку и направилась к стойке выдачи книг.

Она протянула «Манифест» миссис Квисдорф.

– И что же мы узнали из этой книги? – спросила миссис Квисдорф, понизив голос, хотя других посетителей, кажется, не было. Библиотека почти всегда пустовала.

– Все дело в классовой борьбе, правда? Крепостные против землевладельцев на протяжении всей истории. Маркс и Энгельс правы. Если бы существовал только один класс и все работали на общее благо, мир был бы намного лучше. Тогда бы деньги забирала себе не горстка капиталистов, а они распределялись между теми, кто работает. А сейчас богатые богатеют, бедные же беднеют.

От каждого по способностям, каждому по потребностям. Миссис Квисдорф кивнула:

– Это общая идея. Но кто знает, возможно ли такое.

– А что это в кинотеатре происходит? Я думала, он закрыт.

Миссис Квисдорф посмотрела в окно.

– Городское собрание. Вот она, политика, прямо у нас под носом.

– А меня пустят?

– Собрание общедоступное, однако… Знаешь, иногда лучше изучать политику с безопасного расстояния. В исторической перспективе. В реальности она может оказаться довольно-таки безобразной.

– Но как они меня остановят? Я теперь резидент штата.

– Да, но… Только будь осторожна.

– Не сомневайтесь, я буду осторожна, миссис К., – ответила Лореда.

На улице вовсю светило жаркое, почти летнее солнце. Лореда вывернула из переулка на Главную улицу, миновала благотворительную столовую с неизменной очередью и, смешавшись с принаряженной толпой, вошла в кинотеатр.

По бокам сцены занавес из красного бархата. Затейливая резьба на деревянных панелях тускло отсвечивала позолотой. За несколько минут зал заполнился почти до отказа.

Лореда устроилась на ступеньке в проходе рядом с мужчиной в черном костюме и шляпе. От сладковатого дыма сигары у него во рту ее замутило.

На сцену вышел человек, занял место за трибуной.

Гомон стих.

– Спасибо вам, что собрались здесь. Мы все знаем, почему мы тут. В 1933 году учредили Федеральную администрацию по оказанию помощи в чрезвычайных ситуациях, чтобы поддерживать людей, прибывающих в наш штат. Тогда мы не знали, что сюда хлынут огромные толпы мигрантов. Как не знали мы, что многие из них окажутся иждивенцами. Что пожелают жить на пособие. Сейчас президент Рузвельт предпочитает поддерживать предпринимателей, а потому федеральных пособий мигрантам больше не выплачивают, но наш штат продолжает платить тем, кто прожил тут больше года. И, честно говоря, у штата просто нет для этого ресурсов.

Иждивенцы?

Встал мужчина и обратился к залу:

– Говорят, они не хотят работать на сборе урожая. Да и зачем им? Они же отлично живут на пособие. Которое платят из моих налогов!

– Что, если не хватит рабочих рук, чтобы собрать весь наш хлопок?

– А как насчет чертова палаточного лагеря, который федералы строят в Арвине? Это же будет рассадник агитаторов. Им там вроде бы и чертову медицинскую помощь собираются оказывать.

Поднялся еще один человек. Лореда узнала мистера Уэлти. Он обожал расхаживать по лагерю, выставив пузо и свысока поглядывая на арендаторов.

– Эти проклятые пособия избаловали бездельников оки, – сказал Уэлти. – По-моему, в сезон сбора урожая нужно прекратить выплату всех пособий. Что, если они захотят организовать профсоюз? Забастовку мы себе позволить не можем.

Забастовка.

Ведущий поднял руку, успокаивая зашумевший зал.

– Вот почему мы сегодня собрались здесь. Администрация штата Калифорния разделяет ваши опасения. Урожай – а значит, и ваши доходы – не пострадает, мы этого не позволим. Штат знает, как важен урожай для нашей экономики. Однако мы также знаем, как важно справиться с болезнями в лагерях ради безопасности наших детей. Нам нужно построить школу только для мигрантов и больницу только для мигрантов. Пусть держатся отдельно.

– Проклятые коммуняки на прошлой неделе мутили народ в моем хозяйстве. Забастовщиков необходимо извести на корню.

Какой-то человек шел по проходу с такой непринужденной уверенностью, словно кинотеатр принадлежал ему. И его совершенно не смущал запыленный, видавший виды костюм. Лореда выпрямилась.

Джек.

– Эти люди – американцы! – сказал Джек. – Вы совсем стыд потеряли? По-вашему, пусть гнут на вас спину, когда хлопок созреет, а как только соберут все до последней коробочки, вы их попросту вышвырнете, будто они мусор. И вы всегда так поступали с теми, кто собирает для вас урожай. Деньги, деньги, деньги. Вот единственное, что вас волнует.

В зале поднялся крик. Люди вскакивали, орали, потрясали кулаками.

– Мужчина не может прокормить семью, получая один цент с каждого собранного фунта хлопка. Вы это прекрасно знаете, и вы их боитесь. И правильно делаете. Если собаку долго пинать, она начнет кусаться.

По проходу уже спешили двое полицейских. Ухватив Джека за локти, они потащили его от сцены к выходу.

Лореда выбежала вслед за ними и сощурилась от слепящего солнца. На тротуаре она заметила стопку листовок, ветерок уже подхватывал листки и нес их по улице.

Рабочие! Объединяйтесь ради перемен!

Джек лежал на земле, раскинув руки и ноги. Шляпа валялась рядом.

– Джек! – закричала Лореда. Она кинулась к нему, упала на колени.

– Лореда.

Джек с кряхтеньем приподнялся, нахлобучил шляпу и улыбнулся Лореде.

– Моя маленькая ученица-коммунистка. Как поживаешь, черт возьми?

Как он может улыбаться, когда у него весь висок в крови?!

Завыла полицейская сирена.

– Пойдем. – Джек встал, взял девочку за руку. – На этой неделе я провел в тюрьме достаточно времени.

Он сгреб листовки, сунул в карман и повел Лореду через улицу – в закусочную.

Джек сел за стойку, Лореда забралась на табурет рядом с ним. Промокнула кровь на виске Джека салфеткой.

– Ну что, я теперь выгляжу как разбойник?

– Не смешно, – сказала Лореда.

– Да. Не смешно.

– Из-за чего все это?

Джек заказал у бармена для Лореды шоколадный молочный коктейль.

– Цены на хлопок падают. Это плохо для промышленности и плохо для рабочих. Хозяева волнуются.

Лореда так быстро всосала сладкий коктейль, что у нее зашумело в голове.

– И поэтому созвали собрание, поэтому накинулись на вас?

– Накинулись они на меня, потому что не желают ставить вас вровень с собой. Боятся, что вы объединитесь в профсоюзы, потребуете справедливой оплаты. Так называемая блокада против бродяг закончилась, границы штата снова открыты, и мигранты стекаются со всех сторон.

– Они не хотят платить нам столько, сколько просто нужно для жизни.

– Вот именно.

– А как их заставить платить?

– Только бороться.

Джек помолчал, глядя на Лореду, а затем с деланым равнодушием спросил:

– Детка, а как там твоя мама?



После десяти часов работы под палящим солнцем Элса слезла с грузовика. Она так и не сняла рабочие перчатки, в руках она держала чек. Много по нему не получишь, но хоть что-то. Магазин компании брал с жителей лагеря десять процентов за выплату наличных, но больше обналичить чек было негде, и если рабочие хотели получить наличные, вместо того чтобы перевести деньги на кредитный счет, приходилось платить проценты. И как бы мало им ни платили, они получали еще на десять процентов меньше. Элса совсем вымоталась, руки и плечи ломило. Она вошла в магазин, где мелодичное звяканье колокольчика теперь лишь действовало на нервы. Оно напоминало о растущем долге и мучительной правде: выхода нет.