“Почему Эрик так упорно публично призывает к введению моратория?” – спросила у меня Маргарет Хэмбург, сопредседатель группы Всемирной организации здравоохранения. Ей действительно хотелось это понять. Репутация Лэндера такова, что даже в тех случаях, когда он был, казалось бы, прямолинеен, его мотивы не могли не вызывать подозрений. Призыв к введению моратория, по мнению Хэмбург, был игрой на публику. В нем не было никакой необходимости, поскольку и ВОЗ, и национальные академии уже занимались разработкой соответствующих принципов, вместо того чтобы призывать к полному прекращению редактирования зародышевой линии[415].

Балтимор тоже был озадачен. Лэндер пытался уговорить его подписать письмо, однако, как и сорок лет назад, когда шла дискуссия в Асиломаре, Балтимор придерживался мнения, что лучше найти “рациональный путь вперед”, чтобы развивать технологию, способную в будущем спасать жизни, чем ввести мораторий, который потом, вероятно, сложно будет снять. Он подозревал, что Лэндер, возможно, настаивает на моратории, чтобы выслужиться перед Коллинзом, директором Национальных институтов здоровья, щедро финансирующих университетские лаборатории.

Что касается Даудны, то чем больше Лэндер настаивал на введении моратория, тем сильнее она этому противилась. “Поскольку у китайских детей уже была отредактирована зародышевая линия, я полагаю, что призывать к введению моратория на этом этапе просто бессмысленно, – говорит она. – Настаивать на моратории – значит, по сути, уходить от разговора”[416].

Мнение Даудны возобладало. В сентябре 2020 года комиссия национальных академий наук, сформированная после шокирующего заявления Цзянькуя, обнародовала 200-страничный отчет. В нем не содержалось призывов к введению моратория и вообще не упоминалось это слово, хотя Лэндер и был одним из восемнадцати ее членов. Вместо этого в отчете говорилось, что наследуемое редактирование генома человека “в будущем может открыть репродуктивные возможности” для пар, страдающих от генетических заболеваний. Авторы отчета также отметили, что пока вносить в геном наследуемые изменения небезопасно, а медицинская необходимость в этом обычно отсутствует, но выступили за “поиск разумного пути для применения технологии наследуемого редактирования генома в клинической практике”, то есть решили и дальше идти к цели, обозначенной в январе 2015 года, когда по завершении организованной Даудной конференции в долине Напа был описан “рациональный путь вперед”[417].

Приговор Хэ Цзянькую

Цзянькуй воображал, что станет национальным героем, но вместо этого в конце 2019 года предстал перед Народным судом Шэньчжэня. Разбирательство было достаточно справедливым: ему позволили нанять собственных адвокатов и выступить в свою защиту. Но сомнений в вердикте не возникало, поскольку он признал себя виновным в проведении “нелегальной медицинской процедуры”. Его приговорили к трем годам тюремного заключения и выплате штрафа в размере 430 тысяч долларов, а также на всю жизнь лишили права заниматься репродуктивной наукой. “В погоне за славой и выгодой [он] намеренно нарушил действующие в стране нормы и вышел за рамки допустимого с точки зрения научной и медицинской этики”, – постановил суд[418].

В официальном китайском репортаже о ходе суда также упоминалось, что родился третий ребенок, модифицированный Цзянькуем с помощью CRISPR и выношенный другой женщиной. Больше никаких подробностей ни о нем, ни о текущем состоянии первых CRISPR-близнецов Лулу и Нана не сообщалось.

Когда The Wall Street Journal попросил Даудну прокомментировать решение суда, она выступила с критикой работы Цзянькуя, но постаралась не дискредитировать технологию редактирования зародышевой линии. Она сказала, что научному сообществу предстоит решить этические проблемы и вопросы безопасности. “На мой взгляд, вопрос не в том, сделают ли это снова, – отметила она. – Я считаю, что да. Вопрос в том, когда и как”[419].

Часть седьмая. Вопросы морали

Если ученые не будут играть в Бога, то кто будет? Джеймс Уотсон в обращении к британскому Парламентскому и научному комитету 16 мая 2000 года
Глава 40. Границы

Ставки

Когда Хэ Цзянькуй создал первых в мире генетически модифицированных детей, изменив их геном с помощью CRISPR, чтобы дать им и их потомкам иммунитет к смертельному вирусу, большинство добросовестных ученых выразило негодование. Поступок Цзянькуя называли в лучшем случае преждевременным, в худшем – гнусным. Однако в свете пандемии коронавируса 2020 года идея о редактировании генов с целью выработки иммунитета к вирусам стала казаться чуть менее неприглядной и чуть более привлекательной. Призывы к введению моратория на редактирование зародышевой линии прекратились. Бактерии за тысячи лет выработали у себя иммунитет к вирусам, возможно, нам, людям, пора включить изобретательность и сделать то же.





Будь у нас возможность без проблем редактировать гены, чтобы делать своих детей менее уязвимыми для ВИЧ и коронавирусов, разве было бы неправильно ею пользоваться? Может, было бы неправильно, наоборот, не воспользоваться ею? А что насчет редактирования генома для внесения других корректировок и улучшений, которые могут стать возможными в следующие несколько десятилетий? Если редактирование не будет представлять опасности, стоит ли правительствам его запрещать?[420]

Эта проблема – одна из самых серьезных в истории человечества. Впервые в результате эволюционного развития жизни на планете у одного из видов появилась способность редактировать собственный геном. Это дает потенциал для получения чудесных преимуществ, включая уничтожение многих смертельных болезней и деструктивных аномалий. Однажды это также приведет к появлению у нас – или у некоторых из нас – перспективной, но пугающей возможности улучшать собственные тела и корректировать геномы детей, чтобы давать им лучшие мышцы, умственные способности, память и характер.

В грядущие десятилетия, когда у нас появится возможность воздействовать на собственную эволюцию, перед нами встанут серьезные этические и духовные вопросы. Есть ли в природе естественная добродетель? Есть ли добродетель, проистекающая из принятия того, что нам даровано? Зависит ли способность сопереживать от веры в то, что, если бы не божья милость или не случайность природной лотереи, мы могли бы рождаться с другим набором характеристик? Может ли акцент на личной свободе превратить самые фундаментальные аспекты человеческой природы в ассортимент генетического супермаркета? Могут ли богатые иметь возможность покупать лучшие гены? Следует ли нам считать этот выбор личным делом каждого, или же обществу следует прийти к консенсусу о пределах допустимого?

Или же мы паникуем зря? Почему бы нам не пользоваться преимуществами, которые появятся, когда мы избавим свой вид от опасных болезней и расширим способности наших детей?[421]

Зародышевая линия как граница

Основные опасения вызывает редактирование зародышевой линии, то есть внесение изменений в ДНК человеческих яйцеклеток, сперматозоидов или эмбрионов на ранних стадиях развития, чтобы все клетки появляющихся в результате детей – и всех их потомков – содержали отредактированный ген. Всеобщее признание уже по праву получило так называемое соматическое редактирование, при котором изменения вносятся в избранные клетки живого пациента и не оказывают влияния на половые клетки. Если что-то при этом идет не так, опасности подвергается один пациент, а не весь вид.

Соматическому редактированию подвергаются определенные типы клеток, например клетки крови, мышц и глаз. Однако его стоимость высока, оно работает не со всеми клетками, а эффект не всегда оказывается постоянным. При редактировании зародышевой линии можно вносить корректировки во все клетки тела, а потому оно гораздо более перспективно. И кажется гораздо более опасным.

До появления в 2018 году первых CRISPR-детей существовало два основных медицинских метода для выбора генетических характеристик ребенка. Первым было пренатальное тестирование, в рамках которого проводится генетический анализ эмбрионов, растущих в утробе. Сегодня такие анализы определяют синдром Дауна, пол и десятки врожденных патологий. Если родителям не нравятся результаты тестирования, они могут прервать беременность. В США пренатальная диагностика синдрома Дауна приводит к аборту примерно в двух третях случаев[422].

Развитие технологии экстракорпорального оплодотворения привело к новому прорыву в генетическом контроле – появлению преимплантационной генетической диагностики. При благоприятных условиях пары могут оплодотворить несколько яйцеклеток и провести диагностику в чашке Петри, чтобы установить генетические характеристики будущих детей, прежде чем производить имплантацию. Нет ли у них мутаций, которые вызывают болезнь Гентингтона, серповидноклеточную анемию или болезнь Тея – Сакса? А однажды мы сможем спросить, как в фильме “Гаттака”, есть ли у них желаемые гены роста, памяти и мышечной массы. Преимплантационная диагностика позволяет выбрать из оплодотворенных яйцеклеток лишь те, что содержат предпочтительные для родителей характеристики, и отказаться от остальных.

Обе техники заставляют задуматься о тех же этических вопросах, которые возникают, когда речь идет о редактировании зародышевой линии. Например, Джеймс Уотсон, смелый на язык первооткрыватель ДНК, однажды сказал, что женщина должна иметь право на аборт на основе любого предпочтения и предубеждения, в том числе если она не хочет ребенка, который будет невысок ростом или склонен к дислексии, окажется гомосексуалом или девочкой[423]. Неудивительно, что многих это покоробило. Тем не менее преимплантационная генетическая диагностика теперь считается этически приемлемой, а родители, как правило, вольны сами определять используемые критерии.

Пока неизвестно, войдет ли редактирование зародышевой линии в длинный список некогда спорных биологических вмешательств, таких как пренатальные и преимплантационные исследования, которые со временем получили признание. Если да, то есть ли смысл относиться к редактированию зародышевой линии как к особой процедуре, к которой применимы другие этические нормы?

Как бы то ни было, это часть исторического процесса. Одни специалисты по этике хорошо проводят различия, а другие – хорошо их стирают. Иными словами, одни специалисты по этике проводят границы, а другие – размывают. Любители размывать границы часто подчеркивают, что границы и так настолько размыты, что нет смысла по-разному подходить к разным категориям.

Проведем аналогию с атомной бомбой. Когда военный министр США Генри Стимсон раздумывал, стоит ли сбросить бомбу на Японию, одни утверждали, что это оружие совершенно нового типа и черту пересекать нельзя. Другие говорили, что бомба не имеет фундаментальных отличий от другого оружия и, вероятно, будет даже не столь разрушительна, как масштабные бомбардировки Дрездена и Токио. Вторая сторона одержала победу в споре, и бомбу сбросили. Впоследствии, однако, атомное вооружение выделили в отдельную категорию и больше не применяли.

Полагаю, в сфере редактирования генома зародышевая линия – это настоящая граница. Может, черты между ней и другими биотехнологиями и не существует, однако, как Леонардо да Винчи показал нам своим сфумато, даже слегка размытые границы могут быть вполне определенными. Пересекая зародышевую линию, мы оказываемся в ином мире. Там геном конструируется, а не создается естественным образом, причем вносимые в него изменения наследуются всеми будущими потомками.

Тем не менее это не значит, что проведенную зародышевой линией границу никогда не стоит пересекать. Это просто говорит нам, что ее можно считать заградительной полосой, которая дает нам возможность при необходимости приостановить развитие техник генной инженерии. И вопрос становится таким: в каких случаях нам стоит пересекать эту границу и бывают ли такие случаи вообще?

Лечение болезней и совершенствование генома

Помимо границы между соматическим редактированием и редактированием зародышевой линии, стоит также рассмотреть различие “лечения” с целью корректировки опасных генетических аномалий и “совершенствования” человеческих способностей и характеристик. На первый взгляд, оправдать лечение болезней легче, чем совершенствование генома.

Однако граница между лечением болезней и совершенствованием генома размыта. Гены могут давать детям предрасположенность к низкому росту, ожирению, дефициту внимания и депрессии. В какой момент генетические модификации для корректировки таких характеристик превращаются из лечения в совершенствование? Что насчет модификаций, которые помогают предотвратить заражение ВИЧ или коронавирусом, развитие рака или болезни Альцгеймера? Возможно, для таких случаев необходима третья категория “профилактических мер”, которая дополнит размытые категории “лечения болезней” и “совершенствования генома”. Можно добавить к ним и четвертую категорию “сверхулучшений”, куда войдут случаи наделения людей новыми способностями, которыми прежде не обладал ни один представитель вида, например способностью видеть инфракрасный свет, или слышать сверхвысокие частоты, или избегать возрастной потери костной и мышечной массы и ухудшения памяти.

Как видите, категории могут стать довольно сложными, и они не всегда соотносятся с желаемым и этичным. Чтобы проложить путь по этому этическому минному полю, полезно провести несколько мысленных экспериментов.



Дэвид Санчес рассматривает CRISPR-препарат для лечения серповидноклеточной анемии



Глава 41. Мысленные эксперименты

Болезнь Гентингтона

Прежде чем мы начнем рубить с плеча – “соматическое редактирование приемлемо, но наследуемое редактирование зародышевой линии нет”, “лечение болезней приемлемо, но совершенствование генома нет”, – давайте рассмотрим ряд конкретных случаев и проанализируем, какие вопросы они поднимают.

Если и есть аргумент в пользу редактирования генома человека, то это возможность избавиться от мутации, которая приводит к развитию жестокого и мучительного смертельного заболевания – болезни Гентингтона. Вызываемая аномальным повторением букв в последовательности ДНК, она в конце концов приводит к гибели клеток мозга. Когда ее жертвы достигают среднего возраста, их тело начинает совершать резкие и неконтролируемые движения. Они не могут сосредоточиться. Они теряют работу. Постепенно они лишаются способности ходить, затем говорить, затем глотать. Иногда у них развивается деменция. Болезнь несет ужасную и очень медленную смерть. Это катастрофическим образом сказывается на всех близких, но особенно на детях, которые наблюдают, как родителям становится все хуже, сталкиваются с жалостью и насмешками одноклассников и впоследствии узнают, что с вероятностью 50 % их ждет такая же участь. Только тот, кто фанатично верит в спасение через страдания, может полагать, что такая болезнь приносит хоть какую-то пользу[424].

Болезнь Гентингтона – это редкое доминантное заболевание, которое не щадит даже людей с одной мутантной копией гена. Его симптомы обычно проявляются лишь на исходе детородного возраста, поэтому больные часто заводят детей, не зная, что страдают от генетической болезни. В связи с этим она не вычищается при естественном отборе. Эволюции неважно, что происходит с нами после того, как мы завели детей и наши дети достигли возраста самостоятельности, поэтому существует целый ряд болезней среднего возраста, включая болезнь Гентингтона и большинство форм рака, от которых нам, людям, хотелось бы избавиться, хотя природа и не видит в этом необходимости.

Чтобы избавить пациента от болезни Гентингтона, в геном не нужно вносить сложных изменений. Лишняя последовательность ДНК, вызывающая ее, не служит никакой благой цели. Почему бы не удалить ее из зародышевой линии страдающих от болезни семей – и не избавить от нее навсегда весь наш вид?

Преобладает мнение, что лучше при возможности находить альтернативу редактированию зародышевой линии. В большинстве случаев – если только от болезни страдают не оба родителя – пары могут завести здоровых детей, прибегнув к преимплантационной генетической диагностике. Если родители в состоянии произвести достаточное количество оплодотворенных яйцеклеток, то яйцеклетки с болезнью Гентингтона можно отсеять. Однако любой, кто лечился от бесплодия, знает, что произвести значительное число жизнеспособных яйцеклеток порой бывает непросто.

Другая альтернатива – усыновление. Но с ним сегодня тоже возникают сложности. Кроме того, будущим родителям часто хочется иметь генетически родного ребенка. Обосновано ли это желание? Или же так проявляется тщеславие?[425] Каких бы взглядов ни придерживались этики, большинство родителей считают его обоснованным. Миллионы лет организмы – от бактерий до человека – сражались за возможность передавать свои гены, и это показывает, что стремление произвести на свет генетически родное потомство относится к числу наиболее естественных желаний.

При редактировании генома с целью избавления от болезни Гентингтона в него не вносится никаких изменений – процедура ограничивается удалением кошмарной мутации. Может, стоит разрешить ее проведение, особенно в тех случаях, когда преимплантационная диагностика затруднительна? Даже если мы решим установить высокую планку для применения технологии редактирования зародышевой линии, складывается впечатление (по крайней мере, у меня), что есть смысл попытаться избавить человечество от такого генетического недуга, как болезнь Гентингтона.

Если так, то какие еще генетические проблемы нам следует включить в список патологий, которые родители должны быть вправе исправлять у своих детей? Поскольку это скользкая дорожка, давайте пойдем по ней маленькими шагами.

Серповидноклеточная анемия

Серповидноклеточная анемия – любопытный пример, поскольку с ним связаны две проблемы, одна медицинская и одна нравственная. Как и болезнь Гентингтона, серповидноклеточная анемия вызывается простой мутацией. У людей, которые наследуют от обоих родителей плохую копию гена, красные кровяные тельца, доставляющие кислород в ткани организма, под действием мутации становятся похожими на серпы. Поскольку срок жизни серповидных клеток меньше, а перемещаться по организму им сложнее, болезнь может приводить к утомляемости, инфекциям и приступам боли, а также вызывать раннюю смерть. Как правило, она поражает африканцев и афроамериканцев.

К 2020 году испытывалось несколько методик лечения серповидноклеточной анемии с помощью редактирования соматических клеток, включая описанное ранее нэшвиллское клиническое исследование с участием Виктории Грей из штата Миссисипи. Стволовые клетки крови забирают у пациентов, редактируют, а затем возвращают в организм. Однако такая процедура стоит чрезвычайно дорого, и потому она недоступна для более чем четырех миллионов человек, страдающих от болезни по всему миру. Если бы мутацию, вызывающую серповидноклеточную анемию, можно было исправлять в зародышевой линии, редактируя яйцеклетки, сперматозоиды или эмбрионы на ранней стадии развития, такая единоразовая процедура, приводящая к наследованию изменений, стоила бы дешевле и в конце концов человечество избавилось бы от этой болезни.

Попадает ли она в одну категорию с болезнью Гентингтона? Нужно ли уничтожить это заболевание с помощью наследуемого редактирования генома?

Здесь, как и при работе со множеством подобных генов, возникает сложность. У людей, которые получают копию гена только от одного из родителей, заболевание не развивается, но при этом вырабатывается иммунитет к большинству типов малярии. Иными словами, этот ген в прошлом был (и кое-где до сих пор остается) полезен, особенно в Центральной и Западной Африке. Теперь малярия лечится, и он уже не столь необходим. И все же, когда мы подумываем пойти наперекор Матери Природе, она напоминает нам, что гены порой играют разные роли и их существование объясняется с эволюционной точки зрения.

Допустим, ученые продемонстрируют, что избавление от мутации, вызывающей серповидноклеточную анемию, безопасно. Найдется ли хоть одна причина запрещать пациентам исключать соответствующий ген из генома своих будущих детей?

Когда дискуссия доходит до этой точки, на арене появляется чудесный парень Дэвид Санчес, и все становится еще сложнее. Этот храбрый, обаятельный, вдумчивый темнокожий подросток из Калифорнии любит играть в баскетбол, но страдает от серповидноклеточной анемии, из-за которой порой корчится от боли. Когда серповидные клетки начали блокировать приток крови к его легким, ему пришлось бросить школу. В сильном документальном фильме о CRISPR “Природа человека”, вышедшем в 2019 году, Санчес – неожиданная звезда. “Кажется, моя кровь меня просто не любит, – говорит он. – Иногда случается небольшой серповидноклеточный кризис. Иногда кризис бывает серьезным. Но я не собираюсь бросать баскетбол”[426].

Каждый месяц бабушка возит Санчеса в детскую больницу Стэнфордского университета, где ему переливают здоровую донорскую кровь. Ему на время становится легче. С его лечением помогает Мэтью Портеус, стэнфордский пионер редактирования генома. Однажды он объяснил Санчесу, что в будущем редактирование генома зародышевой линии, возможно, избавит человечество от этой болезни. “Быть может, однажды с помощью CRISPR можно будет изменить у эмбриона нужный ген, чтобы после рождения у ребенка не было серповидноклеточной анемии”, – сказал Портеус.

Санчес просиял. “Было бы круто, – сказал он, но после паузы добавил: – Только мне кажется, что решать ребенку”. Когда его спросили почему, он ненадолго задумался и медленно продолжил: “Серповидноклеточная анемия многому меня научила. Благодаря ей я стал терпимее. Я научился просто быть позитивным”.

Но разве ему не хотелось бы родиться без болезни? Он снова сделал паузу. “Нет, я не жалею, что родился с нею, – сказал он. – Думаю, не будь у меня серповидноклеточной анемии, я не был бы собой”. После этого он улыбнулся прекрасной широкой улыбкой. Он родился, чтобы блеснуть в таком документальном фильме.

Не все люди, страдающие от серповидноклеточной анемии, разделяют позицию Дэвида Санчеса. Вероятно, и сам Дэвид Санчес не всегда разделяет позицию того Дэвида Санчеса, которого мы видим в фильме. Вопреки тому, что он говорит на камеру, мне сложно представить ребенка, который предпочел бы жить с болезнью, вместо того чтобы быть свободным от нее. Еще сложнее представить, чтобы родители, особенно если они сами страдают от серповидноклеточной анемии, решили, что хотят, чтобы их дети родились с этим недугом. В конце концов, даже Санчес участвует в специальной программе, чтобы держать свою болезнь в узде.

Вопросы не давали мне покоя, и потому я связался с Санчесом[427]. На этот раз он рассуждал немного иначе, чем в фильме. Впрочем, нет ничего удивительного в том, что наша позиция по столь сложным личным вопросам нередко колеблется. Хочет ли он, спросил я, найти способ обеспечить, чтобы его дети родились без серповидноклеточной анемии? “Да, – ответил он. – Если есть такая возможность, то конечно”.

Что насчет терпимости и позитива, которым, как он сказал продюсерам фильма, его научила серповидноклеточная анемия? “Эмпатия очень важна для людей, – сказал он. – Я узнал это благодаря серповидноклеточной анемии и хотел бы объяснить это своим детям, если они родятся здоровыми. Но я не пожелал бы ни своим, ни чужим детям пройти через то, через что прошел сам”. Чем больше он узнает о CRISPR, тем больше надеется, что технология сможет исцелить его и защитить его детей. Но все не так просто.

Характер

Мудрые слова Дэвида Санчеса поднимают более серьезный вопрос. Трудности и различные нарушения часто закаляют характер, а также учат человека принимать и стойко переносить испытания. Возможно, они сказываются даже на творческих способностях. Возьмем, к примеру, Майлза Дэвиса. Силясь заглушить боль, вызываемую серповидноклеточной анемией, он пристрастился к наркотикам и выпивке. Возможно, болезнь также привела к его смерти. Вполне вероятно, однако, что благодаря ей он стал артистом, создавшим такие альбомы, как Kind of Blue и Bitches Brew. Стал ли бы Майлз Дэвис Майлзом Дэвисом, не будь у него серповидноклеточной анемии?

Этот вопрос не нов. Франклина Рузвельта закалил полиомиелит. Трудности изменили его характер. Я знал и человека, который стал одним из последних детей, заболевших полиомиелитом, до появления вакцин Солка и Сейбина в конце 1950-х годов. На мой взгляд, он добился успеха отчасти благодаря огромной силе характера и научил всех нас упорству, благодарности и скромности. В моем любимом романе “Кинозритель”, написанном Уокером Перси, описывается, как общение с мальчиком-инвалидом Лонни меняет остальных героев.

Биоэтик Розмари Гарленд-Томсон, родившаяся с деформированными руками, рассказывает о своей дружбе с тремя женщинами с врожденными генетическими патологиями – одна из них слепа, другая глуха, а третья страдает от мышечной недостаточности. “Наши генетические болезни дали нам фору при поиске возможностей для самовыражения, творчества, изобретательности и построения отношений, то есть для человеческого благополучия”, – пишет она[428]. Джори Флеминг – чудесный юноша, родившийся с тяжелым аутизмом и другими серьезными болезнями. Поскольку он не мог ходить в школу, его обучали дома. Когда он стал старше, он научился жить с тем, что его внутренний мир не такой, как у других людей. В итоге он получил стипендию Родса для обучения в Оксфорде. В мемуарах “Как быть человеком”, вышедших в 2021 году, он рассуждает о том, стоит ли применять редактирование генома, если это станет возможным, для лечения тяжелого аутизма. “В таком случае человек лишится одного из аспектов собственного опыта, – пишет он, – но ради чего?” Он утверждает, что жить с аутизмом сложно, но трудности возникают главным образом потому, что в мире не всегда принимают людей, которые отличаются от окружающих в эмоциональном плане. Их отличия, однако, могут помочь остальным иначе взглянуть на некоторые проблемы, например научившись принимать решения, не находясь под влиянием эмоций. “Может, обществу стоит измениться, чтобы увидеть в аутизме не только трудности, но и преимущества? – спрашивает Флеминг. – Мне, несомненно, тяжело, но вместе с тем в моей жизни немало позитива. Как знать, может, я еще смогу принести пользу людям?”[429]

Это интересная дилемма. Когда была разработана вакцина, чтобы победить полиомиелит, мы быстро и спокойно решили использовать ее, чтобы избавить свой вид от болезни, хотя и рисковали оставить будущих Франклинов Рузвельтов незакаленными. Редактирование генома для предотвращения патологий может привести к тому, что общество станет менее многообразным и менее творческим. Но разве это дает правительствам право запрещать родителям использовать такие технологии?

Глухота

В связи с этим возникает вопрос, какие особенности вообще следует считать нарушениями. Шэрон Дюшесно и Кэнди Маккаллог – лесбиянки. Они решили обратиться к услугам донора спермы, чтобы зачать ребенка. Обе женщины – глухие. Они считают свою глухоту не болезнью, которую надо лечить, а частью своей культурной идентичности. В связи с этим они решили найти донора, который от рождения глух. У них получилось, и теперь они растят глухого ребенка.

Когда о паре рассказали в The Washington Post, женщин стали обвинять в том, что они специально сделали своего ребенка неполноценным[430]. Но в сообществе глухих их поступок вызвал одобрение. Какая из реакций правильна? Критиковать этих женщин за решение наделить своего ребенка несовершенством или хвалить за сохранение субкультуры, которая способствует поддержанию многообразия и даже, возможно, повышает уровень эмпатии в обществе? Изменилось ли бы что-нибудь, если бы, вместо того чтобы найти глухого донора спермы, пара прибегла к преимплантационной диагностике и выбрала эмбрион, имеющий генетическую мутацию, приводящую к глухоте? А будь эмбрион нормальным, но отредактированным так, чтобы ребенок родился глухим? Это было бы приемлемо? А если бы женщины попросили врача после рождения ребенка разорвать ему барабанные перепонки?

В некоторых случаях, анализируя вопросы морали, полезно проверять свои доводы, формулируя их наоборот. Гарвардский философ Майкл Сэндел предлагает мысленный эксперимент. Допустим, родитель приходит к врачу и говорит: “Мой ребенок родится глухим, но я хочу, чтобы вы как-нибудь сделали его слышащим”. Врач должен попытаться, верно? А теперь допустим, что родитель говорит: “Мой ребенок родится слышащим, но я хочу, чтобы вы как-нибудь сделали его глухим”. Думаю, большинство из нас содрогнется, если врач пойдет на такое. Инстинкт подсказывает нам считать глухоту нарушением.

Как отличить настоящие нарушения от тех, которые считаются нарушениями просто потому, что общество не может к ним адаптироваться? Возьмем для примера случай с глухими лесбиянками. Кому-то может показаться, что в невыгодное положение их ставят сразу два обстоятельства: глухота и нетрадиционная сексуальная ориентация. Что, если бы они захотели произвести генетическую процедуру, которая повысила бы шансы их ребенка на традиционную ориентацию? А если бы они решили сделать обратное и повысить шансы на то, что их ребенок будет гомосексуалом? (Это мысленный эксперимент. Не существует простого “гена геев”.) Темнокожесть в Америке тоже может считаться невыгодной. Большим влиянием при определении цвета кожи обладает единственный ген SLC24A5. Что, если пара черных родителей, считающих свою расу социальным препятствием, захочет отредактировать этот ген, чтобы кожа их детей оказалась светлее?

Такие вопросы заставляют нас взглянуть на “нарушения” и спросить, в какой степени они действительно нарушают функционирование организма, а в какой считаются нарушениями из-за наших социальных конструктов и предрассудков. Глухота ставит человека и любое животное в невыгодное положение. При этом невыгодное положение гомосексуалов и чернокожих людей объясняется только социальными установками, которые могут и должны меняться. Именно поэтому мы можем провести моральное различие между применением генетических технологий для предотвращения глухоты и для воздействия на такие характеристики, как цвет кожи и сексуальная ориентация.

Мышцы и спорт

Теперь давайте проведем несколько мысленных экспериментов, чтобы понять, захотим ли мы пересечь размытую черту между редактированием генома ради лечения настоящих нарушений и ради улучшения характеристик наших детей. Ген MSTN производит белок, который останавливает рост мускулов, когда они достигают нормальных размеров. Если отключить этот ген, мышцы продолжат расти. Исследователи уже попробовали это и произвели “сильных мышей” и коров с “гипертрофией мышц”. Именно к этой технологии биохакер Джосайя Зайнер прибегал при создании наборов для производства “сверхлягушек” и препарата CRISPR, который ввел себе на конференции.

В генетических изменениях такого типа заинтересованы не только животноводы, но и спортивные тренеры. За ними, несомненно, потянутся и требовательные родители, которые хотят, чтобы их дети росли чемпионами. Прибегнув к редактированию зародышевой линии, они могут произвести новую породу спортсменов, у которых кости будут толще, а мышцы – крепче.

Здесь стоит вспомнить также о редкой генетической мутации, обнаруженной у олимпийского чемпиона по лыжным гонкам Ээро Мянтюранты. Сначала его обвинили в приеме допинга, но затем выяснилось, что один из генов его генома более чем на 25 % увеличивает число эритроцитов у него в крови, а это естественным образом повышает его выносливость и способность использовать кислород.

Каков же наш ответ родителям, которые хотят прибегнуть к редактированию генома, чтобы произвести более крупных и мускулистых детей с повышенной выносливостью? Детей, которые будут бегать марафоны, блистать на футбольных полях и гнуть стальные брусья голыми руками? И что тогда станет со спортом в том виде, в каком мы его знаем? Неужели вместо трудолюбия спортсменов мы будем восхищаться мастерством их генных инженеров? Легко поставить звездочку рядом со счетчиком хоум-ранов Хосе Кансеко и Марка Макгвайра, когда они признают, что принимали стероиды. Но что делать, если дополнительную мышечную массу спортсменам дают гены, с которыми они родились? И меняется ли что-нибудь, если эти гены были оплачены их родителями, а не появились у них по итогам розыгрыша случайной природной лотереи?

Спорт – по крайней мере, с первых Олимпийских игр, прошедших в 776 году до н. э., – прославляет две вещи: природный талант и усердный труд. Совершенствование генома скажется на сочетании этих факторов, поскольку труд станет в меньшей степени влиять на вероятность победы. Следовательно, достижения атлетов будут уже не столь достойными похвалы и не столь вдохновляющими. Когда спортсмен добивается успеха, получая физические преимущества благодаря медицинскому вмешательству, его победа кажется нам не совсем честной.

Но аргумент о справедливости не идеален. Большинство успешных атлетов всегда составляли люди, которым повезло иметь бо́льшую, чем у остальных, генетическую предрасположенность к спорту. Усердная работа оказывает определенное влияние на результат, но все же полезно родиться с генами, которые дают человеку хорошие мышцы, кровь, координацию и другие врожденные преимущества.

Так, почти все чемпионы в беге имеют так называемую аллель R гена ACTN3. Она производит белок, который формирует быстросокращающиеся мышечные волокна, а также способствует укреплению сил и более быстрому восстановлению после мышечных травм[431]. Вполне возможно, что однажды появится способ внедрять этот вариант гена ACTN3 в ДНК ваших детей. Будет ли это несправедливо? И разве не несправедливо, что некоторые дети получают его естественным путем? Почему одно несправедливее другого?

Рост

Рассуждая о справедливости применения редактирования генома для улучшения физических характеристик, стоит обратить внимание на рост. Синдром IMAGe (сочетающий в себе внутриматочное ограничение роста, метафизарную дисплазию, гипоплазию надпочечников и половые аномалии) существенно ограничивает рост и вызывается мутацией гена CDKN1C. Стоит ли разрешить редактировать этот дефект, чтобы дети вырастали до среднего роста? Большинство из нас сочтет, что да.

Теперь давайте представим родителей невысокого роста. Стоит ли позволить им редактировать геном своих детей, чтобы их рост стал средним? Если нет, то как эти два случая отличаются с точки зрения морали?

Допустим, в геном можно внедрить изменение, которое добавит ребенку 20 сантиметров роста. Приемлемо ли будет применить его к мальчику, рост которого в ином случае не превысил бы одного метра пятидесяти сантиметров, чтобы в результате его рост стал средним? А если применить его к мальчику, рост которого в ином случае был бы средним, чтобы сделать его двухметровым гигантом?

Рассматривая эти вопросы, можно провести различие между “лечением” и “совершенствованием” генома. Чтобы определить, как “функционирует средний организм”, то есть каковы типичные показатели для роста, зрения, слуха, мышечной координации и так далее, можно прибегнуть к статистическому анализу. Значительное отклонение от среднего в меньшую сторону в таком случае будет считаться нарушением[432]. Применяя этот стандарт, мы, возможно, одобрим лечение ребенка, рост которого иначе не превысил бы полутора метров, но отбросим мысль об улучшении характеристик ребенка, рост которого без вмешательства был бы средним.



Размышляя над вопросом о росте, мы можем провести и другое важное различие – различие между абсолютным и позиционным совершенствованием генома. В первую категорию попадают изменения, которые дают человеку преимущество, даже если их получают все. Представьте, что существовал бы способ улучшить вашу память или сопротивляемость вирусным инфекциям. Это пошло бы вам на пользу, даже если бы улучшения затронули всех. Строго говоря, как показывает пандемия коронавируса, это пошло бы вам на пользу, особенно если бы улучшения затронули и других людей.

Но преимущества более высокого роста относятся к позиционным. Назовем это проблемой стояния на цыпочках. Вы стоите в центре зала, где полно людей. Чтобы разглядеть, что происходит вдалеке, вы встаете на цыпочки. Работает! Но затем все вокруг тоже встают на цыпочки и становятся на пять сантиметров выше. Теперь никто в зале, включая вас, не видит происходящего лучше, чем люди в первом ряду.

Допустим, я среднего роста. Если бы мне добавили 20 сантиметров, я стал бы значительно выше большинства людей, что могло бы пойти мне на пользу. Но если бы все, как и я, стали на 20 сантиметров выше, я бы ничего не выиграл. Такое улучшение не принесло бы пользы ни мне, ни обществу в целом, особенно если учесть, как близко нынче ставят кресла в самолетах. Гарантированное преимущество в таком случае получили бы только плотники, которые увеличивают дверные проемы. Таким образом, улучшенный рост – это позиционное преимущество, а улучшенная сопротивляемость вирусам – абсолютное[433].

Впрочем, это не дает ответа на вопрос, стоит ли нам разрешать совершенствование генома. Однако, пока мы разрабатываем набор принципов для решения моральных дилемм, это различие указывает, на что стоит обращать особое внимание: нужно отдавать предпочтение усовершенствованиям, идущим на пользу всему обществу, а не дающим позиционное преимущество конкретному человеку.

Сверхусовершенствования и трансгуманизм

Возможно, некоторые усовершенствования получат широкое общественное признание. Но что насчет сверхусовершенствований? Стоит ли нам даже задумываться о том, чтобы наделять людей характеристиками и способностями, которых никогда не было ни у одного человека? Гольфист Тайгер Вудс сделал лазерную операцию, чтобы острота его зрения стала выше единицы. Хотим ли мы, чтобы наши дети обладали суперзрением? А способностью видеть инфракрасное излучение или какой-нибудь новый цвет?

Не исключено, что настанет день, когда DARPA, исследовательское агентство Пентагона, захочет создать суперсолдат, способных видеть в темноте. Там могут придумать и другое усовершенствование, чтобы сделать клетки человека более устойчивыми к радиации на случай ядерного удара. И это не праздные слова. DARPA уже запустило соответствующий проект в партнерстве с лабораторией Даудны и рассчитывает выяснить, как создавать генетически усовершенствованных солдат.

Если разрешить сверхусовершенствования, это может привести к тому, что дети станут до странности напоминать айфоны: раз в несколько лет будет появляться их новая версия с улучшенными характеристиками и приложениями. Будут ли дети, взрослея, чувствовать, что устаревают? Что в их глазах нет классных тройных линз, которыми снабжены более новые версии детей? К счастью, такими вопросами мы задаемся из любопытства, а не желая получить серьезный ответ. Решать предстоит нашим внукам.

Психические заболевания

Проект “Геном человека” завершился двадцать лет назад, но нам по-прежнему непонятно, как именно генетический профиль влияет на психику человека. И все же рано или поздно мы, возможно, сумеем выделить гены, с которыми связана предрасположенность к шизофрении, биполярному расстройству, тяжелой депрессии и другим психическим болезням.

Тогда нам придется решать, позволять ли родителям удалять соответствующие гены из генома своих детей. А может, и вовсе поощрять такое редактирование? Представим, что мы вернулись в прошлое. Если бы можно было отредактировать некоторые генетические факторы, которые наделили сына Джеймса Уотсона, Руфуса, предрасположенностью к шизофрении, полезно ли было бы избавиться от них? Стоило ли бы нам позволить его родителям принять такое решение?

Уотсон дает ответ сразу. “Разумеется, мы должны прибегать к терапии зародышевой линии, чтобы избавляться от таких проблем, как шизофрения, с которыми природа ужасно напортачила”, – говорит он. В таком случае страданий станет меньше. Шизофрения, депрессия и биполярное расстройство бывают жестокими, часто даже смертельными. Никто не пожелал бы такого ни своему врагу, ни его семье.

Но даже если мы согласны, что стоит избавить человечество от шизофрении и подобных болезней, нам стоит задуматься, не придется ли платить за это всему обществу, а может, даже цивилизации. Винсент Ван Гог страдал либо от шизофрении, либо от биполярного расстройства. Шизофренией болел и математик Джон Нэш. (А еще Чарльз Мэнсон и Джон Хинкли.) В список людей с биполярным расстройством входят Эрнест Хемингуэй, Мэрайя Кэри, Фрэнсис Форд Коппола, Кэрри Фишер, Грэм Грин, Джулиан Хаксли (евгеник), Густав Малер, Лу Рид, Франц Шуберт, Сильвия Плат, Эдгар Аллан По, Джейн Поли и сотни других художников и творцов. Количество творческих людей, страдающих от большого депрессивного расстройства, исчисляется тысячами. Одна из первых исследователей шизофрении Нэнси Андреасен изучила тридцать успешных современных писателей и выяснила, что двадцать четыре из них хотя бы раз в жизни пережили серьезный приступ депрессии или расстройства настроения, в то время как у двенадцати из них было диагностировано биполярное расстройство[434].

В какой степени перепады настроения, фантазии, бред, компульсивные состояния, мания и глубокая депрессия помогают некоторым людям раскрыть свои творческие и художественные способности? Сложнее ли стать великим художником, не имея ни компульсивных, ни даже маниакальных черт? Вы стали бы лечить своего ребенка от шизофрении, если бы знали, что в ином случае он станет Винсентом Ван Гогом и произведет революцию в мире искусства? (Не забывайте: Ван Гог покончил жизнь самоубийством.)

На этом этапе наших размышлений необходимо задуматься о потенциальном конфликте между тем, чего хочет индивид, и тем, что полезно для цивилизации. Большинство страдающих от расстройств настроения людей, родителей и семей сочли бы, что таких болезней должно быть меньше. Они бы этого хотели. Но разве ситуация не изменится, если взглянуть на нее с точки зрения общества? Неужели, научившись лечить расстройства настроения с помощью лекарств, а затем и путем редактирования генома, мы получим больше счастья, но меньше Хемингуэев? Хотим ли мы жить в мире, где нет ни одного Ван Гога?



Вопрос об удалении из генома расстройств настроения приводит к еще более фундаментальному вопросу. В чем смысл жизни? В счастье? В довольстве? В отсутствии боли и грусти? Если так, то все просто. Жизнь без боли предлагали своим гражданам властители “Дивного нового мира”, снабжавшие массы сомой – препаратом, который обострял чувство радости и избавлял человека от дискомфорта, печали и гнева. Допустим, мы могли бы подключить свой мозг к механизму, который философ Роберт Нозик назвал “машиной личного опыта” и который позволяет нам поверить, что мы побеждаем в бейсбольных матчах, танцуем с кинозвездами и купаемся в прекрасных заливах[435]. В таком случае наша жизнь стала бы безмятежной. Но этого ли мы хотим?

Или же смысл хорошей жизни глубже? Может, суть в том, чтобы каждый человек добивался настоящего успеха, в полной мере реализуя свои таланты? Если так, то нам не обойтись без подлинного опыта, реальных достижений и честного труда, которые нельзя заменить искусственными переживаниями. Может, хорошая жизнь предполагает работу на благо общества и цивилизации? Вложила ли эволюция такие цели в саму природу человека? А ведь это, возможно, предполагает готовность идти на жертвы, боль, психологический дискомфорт и трудности, которых мы порой предпочли бы избежать[436].

Когнитивные способности

Теперь давайте рассмотрим последний рубеж, самый многообещающий и самый страшный: возможность улучшения таких когнитивных способностей, как память, концентрация внимания, обработка информации, а однажды, вероятно, и интеллект, определение которого остается расплывчатым. В отличие от роста, когнитивные способности дают не только позиционное преимущество. Если бы все были немного умнее, скорее всего, нам всем жилось бы лучше. Даже если бы умнее стала лишь часть населения, это могло бы пойти на пользу всему обществу.

Раньше всего улучшению может подвергнуться наша память, и здесь, к счастью, вопрос решается проще, чем с интеллектом. Память уже улучшили, например, у мышей путем совершенствования генов NMDA-рецепторов в нервных клетках. У человека совершенствование этих генов может помочь предотвратить старческую потерю памяти, а также улучшить память более молодых людей[437].

Возможно, мы сумеем повысить собственные когнитивные способности, чтобы и дальше мудро использовать свои технологии. Проблема только одна – в мудрости. Из всех сложных компонентов человеческого интеллекта мудрость, вероятно, самый трудно постижимый. Чтобы выделить генетические компоненты мудрости, нам, возможно, придется сначала постичь сознание, но я подозреваю, что в текущем столетии этого не случится. Тем временем мы должны задействовать конечные запасы мудрости, выделенные нам природой, чтобы понять, как применять открытые нами техники редактирования генома. Без мудрости изобретательность опасна.

Глава 42. Кому решать?

Видео Национальной академии наук

Твит оказался провокационным, даже чуть более провокационным, чем задумывалось. В нем говорилось:



Мечтаешь стать сильнее? Или умнее? Мечтаешь о ребенке, который будет блистать в учебе или в спорте? Или о ребенке без наследственных #заболеваний? Может ли #РедактированиеГенома человека сделать возможным это и многое другое?



Так в октябре 2019 года обычно сдержанная Национальная академия наук США попыталась спровоцировать “широкую общественную дискуссию” о редактировании генома, о необходимости которой упоминалось на множестве тематических конференций. В твите была ссылка на тест и видео, в котором объяснялось, как происходит редактирование зародышевой линии.

Видео начиналось с того, что пять “обычных людей” наклеивали стикеры на схематический рисунок человеческого тела и представляли, какие бы изменения хотели внести в собственный геном. “Думаю, я хотел бы быть повыше”, – сказал один. Другие желания были такими: “Я хотел бы изменить свою жировую массу”, “Давайте предотвратим облысение”, “Нужно избавиться от дислексии”.

Даудна в этом видео объясняла, как работает CRISPR. Затем показывалось, как люди обсуждают возможность конструирования генома своих будущих детей. “Создать совершенного человека? – размышлял мужчина. – А ведь это здорово!” Другой отмечал: “Хочется, чтобы у твоего ребенка были лучшие качества”. Женщина добавляла: “Если бы у меня была возможность выбрать лучшую ДНК для своего ребенка, я бы точно сделала его умным”. Другие упоминали о своих проблемах со здоровьем, таких как дефицит внимания и высокое давление. “Я бы точно от этого избавился, – сказал один мужчина о своей болезни сердца. – Я не хочу, чтобы моим детям пришлось с этим жить”[438].

Биоэтики в твиттере сразу взорвались негодованием. “Какая ошибка! – написал Пол Нёпфлер, исследователь рака и биоэтик из Калифорнийского университета в Дейвисе. – Кто в пресс-службе Национальной академии наук решил опубликовать этот нелепый твит и ссылку на страницу, где с возмутительным оптимизмом говорят о наследуемом редактировании генома человека и тривиализации идеи о создании дизайнерских детей?”

Твиттер, разумеется, не лучшая платформа для обсуждения биоэтики. Хорошо известно, что в любой дискуссии на онлайн-форумах уже через семь реплик находится человек, который во всем усматривает нацизм. В ветках обсуждения генной инженерии для этого хватало и трех реплик. “Мы до сих пор в Германии 1930-х?” – написал один человек. Другой добавил: “Где можно почитать оригинал на немецком?”[439]

Не прошло и дня, как Национальная академия наук сдала позиции. Твит удалили, а видео изъяли из интернета. Представитель академии извинился за сообщение, которое “вводило в заблуждение, что применение редактирования генома для «усовершенствования» человеческих характеристик считается допустимым или воспринимается легкомысленно”.

Эта поднявшаяся ненадолго буря показала, что призывать к широкому общественному обсуждению моральных аспектов редактирования генома гораздо проще, чем устраивать его. Она также подняла вопрос о том, кому решать, как применять инструменты редактирования генома. Как мы убедились при рассмотрении мысленных экспериментов в прошлой главе, многие вопросы о редактировании генома сложны не только потому, что непонятно, какое следует принять решение, но и потому, что неясно, кто должен его принимать. Как часто бывает в вопросах политики, желания индивида могут противоречить интересам общества.

Личное или общественное?

Большинство важных вопросов морали можно рассмотреть с двух конкурирующих точек зрения. Одна делает акцент на правах личности, личной свободе и уважении к личному выбору. Эта традиция восходит к Джону Локку и другим мыслителям эпохи Просвещения XVII века и признает, что у людей разные представления о благе, а потому государство должно давать им свободу делать собственный выбор, если при этом они не причиняют вред окружающим.

Другая точка зрения рассматривает справедливость и мораль сквозь линзу того, что наиболее выгодно обществу и, возможно, даже целому виду (как в случае с биоинженерией и климатической политикой). К примерам можно отнести требование вакцинировать школьников и носить маски во время пандемии. Акцент на общественном благе в ущерб личным интересам может принимать форму утилитаризма Джона Стюарта Милля, который предполагает стремление к процветанию общества даже за счет ограничения свободы отдельных людей. Он также может принимать форму более сложных теорий общественного договора, где моральные обязательства проистекают из соглашений, заключаемых для создания общества, в котором мы хотим жить.

Сторонники этих противоположных позиций формируют два лагеря в самом фундаментальном политическом противостоянии нашего времени. С одной стороны находятся те, кто хочет дать людям максимум личной свободы и свести к минимуму нормативно-правовое регулирование, налогообложение и вмешательство государства в частную жизнь граждан. С другой – те, кто выступает за общественное благо, предоставление выгод всему обществу, минимизацию вреда, который бесконтрольный свободный рынок может причинить нашей работе и окружающей среде, и ограничение эгоистичных действий, вредящих обществу и планете.

Современные принципы каждого из лагерей были сформулированы в двух важных книгах, написанных пятьдесят лет назад: “Теории справедливости” Джона Ролза, где предпочтение отдается общественному благу, и “Анархии, государстве и утопии” Роберта Нозика, где акцент делается на моральном фундаменте индивидуальной свободы.

Ролз перечисляет правила, которые мы приняли бы, если бы собрались, чтобы заключить договор. По его словам, чтобы удостовериться, что все “справедливо”, нам следует представить, какие бы правила мы разработали, если бы не знали, какое место каждый из нас займет в обществе и какими природными способностями мы будем обладать. Ролз утверждает, что за таким “занавесом неведения” люди решат, что неравенство допустимо лишь в той степени, в которой оно дает выгоду всему обществу, и особенно наименее привилегированным его слоям. В результате Ролз в своей книге признает генную инженерию справедливой, только если она не усиливает неравенство[440].

Нозик, книга которого стала ответом его гарвардскому коллеге Ролзу, тоже вообразил, как из анархии естественного состояния появляется общество. Он утверждает, что вместо сложного общественного договора должны приниматься общественные нормы, которые устанавливаются, когда индивиды совершают добровольный выбор. Его основной принцип состоит в том, что индивидов нельзя использовать для достижения общественной или моральной цели, поставленной другими людьми. В связи с этим Нозик отдает предпочтение минимальному государству, функции которого ограничены обеспечением безопасности граждан и соблюдения договоров, но которое почти не участвует в нормативно-правовом регулировании и перераспределении благ. В сноске он рассуждает о генной инженерии и занимает либертарианскую позицию сторонников свободного рынка. Он утверждает, что не нужно осуществлять централизованный контроль и соблюдать установленные надзорными органами нормы, а нужно открыть “супермаркет генов”. Врачам следует “выполнять (в рамках определенных моральных ограничений) индивидуальные заказы будущих родителей”[441][442]. После того как Нозик написал эту книгу, понятие “супермаркет генов” стало расхожей фразой, используемой как сторонниками, так и противниками идеи о том, чтобы отдать решения в сфере генной инженерии на откуп индивидам и свободному рынку[443].



Нашу дискуссию обогатят две научно-фантастические книги: “1984” Джорджа Оруэлла и “О дивный новый мир” Олдоса Хаксли[444].

Оруэлл описывает мир, в котором Большой Брат, неусыпно следящий за каждым лидер, использует информационные технологии, чтобы централизовать власть в сверхгосударстве и властвовать над запуганным населением. Индивидуальная свобода и независимое мышление подавляются электронной слежкой и тотальным информационным контролем. Оруэлл предупреждал об опасности того, что Франко или Сталин однажды возьмут под контроль информационные технологии и уничтожат свободу личности.

Этого не случилось. Когда наступил 1984 год, компания Apple представила простой в использовании персональный компьютер Macintosh, и для первого его рекламного ролика Стив Джобс написал фразу: “Вы увидите, почему 1984 год не будет таким, как роман «1984»”. В этой фразе была глубокая истина. Компьютеры не стали инструментом централизованного подавления – напротив, комбинация персонального компьютера и децентрализованного характера интернета наделила каждого индивида большей властью, что открыло фонтан свободы самовыражения и радикально демократизировало прессу. Возможно, даже слишком. Темная сторона наших новых информационных технологий не в том, что они позволяют государствам подавлять свободу слова, а ровно в противоположном: они позволяют кому угодно распространять любые идеи, теории заговора, ложь, ненависть, обманные и мошеннические схемы, практически не рискуя быть привлеченным к ответственности, и общества в результате становятся менее цивилизованными и управляемыми.

Возможно, генетические технологии ждет такое же будущее. В своем романе 1932 года Олдос Хаксли описал дивный новый мир централизованного государственного контроля над репродуктивной наукой. Человеческие эмбрионы в этом мире создавались в “инкубатории и воспитательном центре”, а затем сортировались, чтобы их с помощью техник генной инженерии готовили к разным общественным ролям. Отобранные “альфы” совершенствовались физически и психически и впоследствии становились лидерами. На другом конце спектра находились “эпсилоны”, которых готовили к черной работе и жизни в блаженной прострации, вызываемой приемом специального препарата.

Хаксли сказал, что написал книгу как ответ на “нынешнее движение к миру тоталитарного контроля”[445][446]. Однако, как и в случае с информационными технологиями, опасность генетических технологий может состоять не в чрезмерном государственном контроле. Возможно, опасность будет представлять чрезмерный личный контроль. Бесчинства евгеники, популярной в Америке в начале XX века, и коварство нацистской программы отбросили ужасную тень на генетические проекты, осуществляемые под контролем государства. Евгеника, название которой образовано от слова, значащего “хорошие гены”, приобрела дурную славу. Но теперь мы, возможно, открываем дверь новой евгенике – либеральной или либертарианской, основанной на свободе выбора и рыночном консьюмеризме.

Быть может, Хаксли поддержал бы такую евгенику свободного рынка. В 1962 году он написал малоизвестный утопический роман “Остров”, в котором женщины добровольно соглашались на оплодотворение спермой мужчин, обладавших высоким коэффициентом интеллекта и художественными талантами. “Большинство пар понимают, что лучше попытаться завести ребенка, обладающего более высокими качествами, чем рабски воспроизводить все выверты и дефекты, которыми, возможно, наделена семья отца”, – поясняет главный герой[447][448].

Евгеника свободного рынка

Как бы там ни было, в наши дни решения о редактировании генома, скорее всего, будут приниматься с учетом потребительских предпочтений и под влиянием убедительных маркетинговых стратегий. Что же в этом плохого? Почему нам не следует вверять решения о редактировании генома отдельным людям, например родителям, хотя они вправе принимать другие решения в репродуктивной сфере? Зачем нам вообще созывать конференции по этике, стремиться к достижению широкого общественного консенсуса и заламывать руки в отчаянии? Разве не лучше позволить принимать решения нам с вами, всем людям, которые хотят лучшего для своих детей и внуков?[449]

Давайте для начала дадим себе волю, забудем о своей склонности держаться за существующий порядок вещей и зададим главный вопрос: чем плохи усовершенствования генома? Если у нас есть возможность безопасно вносить в геном изменения, почему бы нам не предотвращать возникновение аномалий, болезней и нарушений? Почему бы нам не улучшать свои способности и не совершенствовать геном? “Я не понимаю, почему желание избавиться от нарушения или дать ребенку голубые глаза и дополнительные пятнадцать баллов IQ считается угрозой общественному здоровью и нравственности”, – говорит гарвардский генетик Джордж Черч, который дружен с Даудной[450].

Раз уж на то пошло, разве у нас нет морального долга заботиться о благополучии своих детей и будущих поколений? Почти все виды обладают одним эволюционным инстинктом, заключенным в самой сути эволюции, – они всеми силами стараются обеспечить своему потомству безбедную жизнь.

Из философов громче всех об этом говорит Джулиан Савулеску, оксфордский профессор практической этики. Он ввел понятие “репродуктивного благодеяния”, чтобы аргументировать этичность выбора лучших генов для своих будущих детей. Он утверждает, что неэтичным, вероятно, будет этого не сделать. “Парам следует выбирать эмбрионы или плоды, имеющие максимум шансов на счастливую жизнь”, – заявляет он. Его не пугает и то, что в таком случае состоятельные люди смогут покупать для своих детей лучшие гены и таким образом создавать новый класс (или даже подвид) усовершенствованных элит. “Мы должны позволять отбор генов, не связанных с болезнями, даже если это поддерживает или усиливает социальное неравенство”, – пишет он, отдельно отмечая “гены интеллекта”[451].



Чтобы проанализировать эту точку зрения, проведем еще один мысленный эксперимент. Представьте мир, где генная инженерия регулируется главным образом индивидуальной свободой выбора, в то время как государство не устанавливает почти никаких норм, а докучливые биоэтики не говорят нам, что дозволено, а что нет. Вы приходите в клинику вспомогательной репродукции, где вам, как в супермаркете генов, дают список характеристик, которые вы можете приобрести для своих детей. Избавитесь ли вы от серьезных генетических заболеваний, таких как болезнь Гентингтона и серповидноклеточная анемия? Конечно, да. Лично я также предпочел бы, чтобы у моих детей не было генов, вызывающих слепоту. Что насчет роста ниже среднего, веса выше среднего и низкого коэффициента интеллекта? Вероятно, мы все выберем и эти варианты. Возможно, я также решу за дополнительную плату добавить своему ребенку роста, мышечной массы или ума. Допустим – чисто гипотетически, – что существовали бы гены, которые повышали бы вероятность того, что ребенок будет гетеросексуалом, а не гомосексуалом. Вы свободны от предрассудков, поэтому такую опцию вы выбирать не станете, по крайней мере изначально. Но затем, при условии что никто вас не осудит, может ли случиться так, что вы найдете обоснование и для этого? Например, не желая, чтобы ваш ребенок подвергался дискриминации, или мечтая о внуках. А раз уж дело пошло, то почему бы вам не выбрать для него светлые волосы и голубые глаза?

Ого!!! Вы только что сбились с пути. Дорожка и правда оказалась очень скользкой! Не имея никаких ориентиров, мы можем покатиться по ней с головокружительной скоростью, увлекая за собой многообразие общества и человеческий геном.

Хотя описанное напоминает сцену из “Гаттаки”, в 2019 году стартап из Нью-Джерси Genomic Prediction запустил такой сервис по конструированию детей с применением преимплантационной диагностики в реальном мире. Клиники экстракорпорального оплодотворения могут отправлять компании генетические образцы будущих детей. Секвенирование ДНК из клеток эмбрионов, которые были произведены всего несколько дней назад, дает статистическую оценку вероятности развития у них длинного списка заболеваний. Будущие родители могут выбрать, какой эмбрион вживлять, в зависимости от того, какими характеристиками они хотят наделить своего ребенка. Эмбрионы можно проверять на наличие моногенных заболеваний, таких как кистозный фиброз и серповидноклеточная анемия. На основе анализов можно также прогнозировать вероятность развития полигенных заболеваний, например диабета и гипертонии, и оценить риск инфаркта миокарда, а также, согласно рекламным материалам компании, риск “умственной отсталости” и будущий рост. Основатели утверждают, что через десять лет у них должна появиться возможность прогнозировать коэффициент интеллекта, чтобы родители могли выбирать очень умных детей[452].

Теперь понятно, какая возникнет проблема, если мы просто отдадим такие решения на откуп отдельным индивидам. Либеральная или либертарианская генетика индивидуального выбора может в итоге привести нас – точно так же как и контролируемая государством евгеника – к формированию общества, где будет меньше многообразия и отклонений от нормы. Родителей это, возможно, обрадует, но в итоге в нашем обществе станет гораздо меньше творчества, вдохновения и неоднозначности. Многообразие идет на пользу не только обществу, но и всему нашему виду. Как и любой другой вид, в процессе эволюции мы становимся сильнее благодаря некоторой беспорядочности своего генофонда.

Проблема в том, что ценность многообразия, как показывают наши мысленные эксперименты, может вступить в конфликт с ценностью свободы выбора. Как общество, мы можем считать, что крайне полезно иметь в своих рядах людей высоких и низких, гетеросексуальных и гомосексуальных, спокойных и мятущихся, слепых и зрячих. Но есть ли у нас моральное право требовать, чтобы очередная семья отказалась от желанного генного вмешательства лишь ради преумножения многообразия в обществе? Хотели бы мы, чтобы государство требовало этого от нас?



Свободу личного выбора стоит некоторым образом ограничить хотя бы потому, что редактирование генома может усилить неравенство и даже сделать его неотъемлемой характеристикой нашего вида. Разумеется, мы уже миримся с некоторым неравенством, обусловленным средой, в которой рождается человек, и воспитанием, полученным от родителей. Мы восхищаемся родителями, которые читают своим детям, отправляют их в хорошие школы и учат их играть в футбол. Мы принимаем (порой закатив глаза) даже тех родителей, которые нанимают детям репетиторов для подготовки к экзаменам и посылают детей в компьютерные лагеря. Многие из них имеют преимущества наследуемых привилегий. Но тот факт, что неравенство уже существует, нельзя считать аргументом в пользу того, чтобы усугублять его или закреплять навсегда.

Если мы позволим родителям покупать своим детям лучшие гены, в неравенстве произойдет поистине квантовый скачок. Иными словами, это будет не просто большой скачок, а скачок на новую, оторванную от современной реальности орбиту. После многовековой борьбы с аристократическими и кастовыми системами, основанными на праве рождения, большинство обществ приняло моральный принцип, который также лежит в основе демократии: мы верим в равенство возможностей. Социальные связи, возникающие, когда мы придерживаемся кредо “созданы равными”, окажутся разорванными, если мы превратим финансовое неравенство в генетическое.

Это не значит, что редактирование генома по природе своей порочно. Однако это серьезный аргумент против того, чтобы делать его товаром свободного рынка, где богачи смогут покупать лучшие гены и внедрять их в свои семьи[453].

Ограничить личный выбор будет сложно. Различные скандалы с поступлением в университеты показывают, как далеко некоторые родители готовы зайти и сколько готовы заплатить, чтобы предоставить своим детям преимущество. Добавьте к этому естественное стремление ученых раньше всех осваивать процедуры и совершать открытия. Если государство введет слишком много ограничений, ученые отправятся в другие места, а состоятельные родители станут искать клиники на каком-нибудь ушлом Карибском острове или за границей.

Несмотря на эти возражения, можно взять курс на достижение общественного консенсуса по вопросу о редактировании генома, вместо того чтобы предоставлять людям свободу выбора в этой сфере. Некоторые практики, от магазинных краж до секс-торговли, не поддаются нашему полному контролю, но сводятся к минимуму благодаря комбинации правовых санкций и общественного осуждения. Так, Управление по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных препаратов (FDA) регулирует вывод на рынок новых медикаментов. Хотя некоторые люди используют препараты не по назначению или специально путешествуют ради лечения нетрадиционными методами, ограничительные меры FDA весьма эффективны. Нам нужно понять, какими должны быть нормы для редактирования генома. После этого мы можем попытаться разработать правила и социальные санкции, которые заставят людей их соблюдать[454].

Игра в Бога

Есть и другая причина, по которой нам неловко направлять свою эволюцию и конструировать геном своих детей, – это боязнь “играть в Бога”. Подобно Прометею, укравшему огонь, мы в таком случае захватываем власть, которая вообще-то не входит в нашу компетенцию. При этом мы забываем о скромности и своем месте в сотворении мира.

Нежелание играть в Бога можно также понимать в более светском смысле. На конференции, организованной Национальной академией медицины, один католический теолог сказал: “Когда я слышу из чьих-то уст, что в Бога играть не следует, в девяноста процентах случаев, как я подозреваю, это говорят атеисты”. Суть этого довода может сводиться к тому, что лучше нам не задирать нос, полагая, будто нам вообще стоит вмешиваться в работу удивительных, загадочных, тесно переплетенных друг с другом и прекрасных сил природы. “Эволюция трудилась над оптимизацией генома человека на протяжении почти четырех миллиардов лет, – говорит директор Национальных институтов здоровья Фрэнсис Коллинз, который не причисляет себя к атеистам. – Неужели мы и правда думаем, что кучка людей, которые научились ковыряться в геноме, сможет достичь лучших результатов без каких-либо нежелательных последствий?”[455]

Уважение к природе и Богу природы действительно должно внушить нам, что следует быть скромнее в своих попытках скорректировать гены. Но должно ли оно запретить такие попытки вовсе? В конце концов, мы, Homo sapiens, принадлежим к природе в той же степени, что и бактерии, акулы и бабочки. Бесконечная мудрость, а может, и слепой случай позволили природе наделить наш вид способностью редактировать собственные гены. Если нам нельзя использовать CRISPR, причина заключается не только в противоестественности применения такого инструмента. Это столь же естественно, как и любая из уловок, к которым прибегают бактерии и вирусы.

На протяжении всей своей истории люди (и все остальные виды) противостояли опасностям, с которыми сталкивала их природа, а не принимали ее отравленные дары. Мать Природа стала источником немалого числа страданий и распределила их неравномерно. Именно поэтому мы ищем способы бороться с эпидемиями, лечить болезни, исправлять нарушения и выращивать лучшие растения, животных и детей.

Дарвин писал о “неуклюжей, неэффективной, грубой, низменной и чудовищно жестокой работе природы”. Эволюция, как он выяснил, не несла на себе отпечатка умного проектировщика или великодушного Бога. Дарвин составил подробный список вещей, которые эволюционировали несовершенным образом, и туда среди прочего вошло строение мочевыводящих путей у самцов млекопитающих, плохой дренаж носовых пазух у приматов и неспособность человека синтезировать витамин C.

Эти конструктивные недостатки не просто исключения из правила. Они представляют собой естественные следствия эволюции, которая идет вперед наугад и наспех клепает новые характеристики, примерно как происходило в худшие годы разработки Microsoft Office, вместо того чтобы следовать генеральному плану, держа в уме конечный продукт. Эволюция главным образом ориентируется на репродуктивную приспособленность – на то, какие характеристики могут подтолкнуть организм к более активному размножению, – а потому допускает, а возможно, даже поощряет распространение всевозможной заразы, включая коронавирусы и различные формы рака, поражающей организм после того, как он выполнил свою детородную функцию. Это не значит, однако, что из уважения к природе нам стоит перестать искать способы бороться с коронавирусами и раком[456].



Но есть и более весомый аргумент против того, чтобы играть в Бога, и лучше всего его сформулировал гарвардский философ Майкл Сэндел. Если мы, люди, найдем способ обманывать природную лотерею и конструировать генетические характеристики своих детей, то вряд ли мы и дальше будем считать свои способности дарами, которые мы готовы принимать. Это подорвет нашу способность сопереживать тем, кому повезло меньше нас, которая сейчас основывается на чувстве, описываемом фразой “кабы не милость Божия, туда шел бы и я”. “Стремление к совершенству не замечает и может даже уничтожить наше умение ценить дарованный характер человеческих способностей и достижений, – пишет Сэндел. – Видеть в жизни дар – значит признавать, что наши таланты и умения не только наша заслуга”[457].

Разумеется, я не в полной мере верю, как и Сэндел, что мы должны преклоняться перед дарами, которые нам непрошено преподносит природа. Человеческая история – это история стремления, причем весьма естественного, научиться преодолевать трудности, которые возникают перед нами ни с того ни с сего, будь то хоть эпидемии, хоть засухи, хоть ураганы. Мало кто из нас готов признать болезни Альцгеймера и Гентингтона дарами. Когда мы разрабатываем химиотерапию для лечения рака, вакцины для борьбы с коронавирусами и инструменты редактирования генома для устранения врожденных дефектов, мы, по сути, укрощаем природу, а не принимаем непрошеное в качестве дара.

И все же мне думается, что аргумент Сэндела должен напомнить нам, как важно проявлять скромность, особенно когда речь идет о попытках усовершенствовать геном наших детей. Это глубокий, красивый и даже возвышенный довод в пользу того, чтобы воздержаться от полного контроля над непрошеным. Мы можем проложить курс, который не позволит нам ни встать на путь Прометея, взяв под контроль свои таланты, ни полностью отдаться на волю случая. Истинная мудрость сумеет найти баланс.



На саммите в Гонконге



Глава 43. Этический путь Даудны

Когда стало понятно, что инструмент CRISPR-Cas9, который Даудна помогла создать, может использоваться для редактирования генома человека, это вызвало у самой Даудны “врожденную рефлекторную реакцию”. Она говорит, что возможность редактирования генома детей казалась ей неестественной и опасной для человечества. “Поначалу я инстинктивно этому противилась”[458].

Ее позиция начала меняться в январе 2015 года на организованной ею конференции по редактированию генома, прошедшей в долине Напа. На одном из первых заседаний, в разгар жарких дебатов о том, стоит ли вообще разрешать редактирование зародышевой линии, один из участников подался вперед и спокойно сказал: “Наступит день, когда мы, возможно, сочтем неэтичным не прибегать к редактированию зародышевой линии, чтобы облегчить человеческие страдания”.

Даудне перестало казаться, что редактирование зародышевой линии “неестественно”. Она поняла, что любые прорывы в медицине совершаются с целью исправить что-то, что произошло “естественным образом”. “Иногда природа поступает откровенно жестоко, и многие мутации вызывают сильнейшие страдания, поэтому идея о неестественности редактирования зародышевой линии потеряла для меня вес, – говорит Даудна. – Я не знаю точно, как провести в медицине четкое различие между естественным и неестественным, и полагаю, что опасно прибегать к такой дихотомии, чтобы запрещать то, что может облегчать страдания и избавлять нас от нарушений”.

Когда она прославилась своими открытиями в сфере редактирования генома, она стала узнавать все больше историй людей, которые жили с генетическими заболеваниями и уповали на помощь науки. “Я мать, и меня особенно трогали рассказы о детях”, – вспоминает она. Ей запомнился один пример. Женщина прислала красивые фотографии своего новорожденного сынишки, еще совсем лысенького, и Даудне вспомнилось, как родился ее сын Энди. У малыша только что диагностировали генетическое нейродегенеративное заболевание. Стало ясно, что вскоре его нервные клетки начнут умирать, что в итоге лишит его способности ходить, говорить, а затем есть и глотать. Он был обречен на раннюю и мучительную смерть. В письме содержалась душераздирающая мольба о помощи. “Разве можно не стремиться к прогрессу и не искать способы предотвратить такое? – спрашивает Даудна. – У меня сердце кровью обливалось”. Она решила, что грешно не изучать потенциал редактирования генома, если в будущем эта технология сможет предотвращать подобные вещи. Даудна отвечала на все такие письма. Она написала матери малыша и заверила ее, что и она сама, и другие исследователи усердно работают, чтобы научиться лечить и предотвращать подобные генетические заболевания. “Но мне также пришлось сказать ей, что пройдет немало лет, прежде чем такие технологии, как редактирование генома, хотя бы теоретически смогут принести ей пользу, – говорит она. – Я не хотела вводить ее в заблуждение”.

В январе 2016 года Даудна высказала свои сомнения в этичности редактирования генома на Всемирном экономическом форуме в Давосе, и после выступления к ней подошла другая участница круглого стола, которая рассказала о своей сестре, родившейся с дегенеративным заболеванием. Оно негативно сказалось не только на здоровье ее сестры, но и на жизни и финансовом положении всей ее семьи. “Она сказала, что если бы у нас была возможность редактировать геном, чтобы избегать подобных вещей, вся ее семья поддержала бы это, – вспоминает Даудна. – Она с большим волнением говорила о жестокости людей, запрещающих редактирование зародышевой линии, и чуть не плакала. Меня очень тронули ее слова”.

Позже в тот же год на встречу с ней в Беркли приехал мужчина, отец и дед которого умерли от болезни Гентингтона. Болезнь диагностировали также у трех его сестер, которых ждала медленная и мучительная смерть. Даудна не спросила у мужчины, болен ли и он сам. Но встреча с ним убедила ее, что если редактирование зародышевой линии станет безопасным и эффективным способом уничтожить болезнь Гентингтона, то она будет выступать за применение этой технологии. Она говорит, что, увидев однажды лицо человека, страдающего от генетического заболевания, особенно такого, как болезнь Гентингтона, сложно и дальше выступать за воздержание от редактирования генома.

На нее также повлияли долгие беседы с Джанет Россант, главой исследовательского центра Торонтской детской больницы, и Джорджем Дейли, деканом Гарвардской медицинской школы. “Я поняла, что совсем скоро мы сможем корректировать мутации, вызывающие болезни, – говорит Даудна. – Как же этого не хотеть?” Почему планка для CRISPR должна быть значительно выше, чем для любой другой медицинской процедуры?

В результате эволюции своих воззрений она стала благосклоннее относиться к точке зрения, что многие решения о редактировании генома должны приниматься индивидами, а не бюрократами и не советами по этике. “Я американка, а наша культура всегда делала акцент на личной свободе и свободе выбора, – говорит она. – Я также полагаю, что, будучи родителем, я хотела бы иметь возможность сделать такой выбор в отношении своего здоровья и здоровья моих близких, когда появятся соответствующие технологии”.

Однако, поскольку пока еще сохраняются огромные риски, о которых мы можем и не знать, она считает, что CRISPR нужно применять лишь при медицинской необходимости и отсутствии достойных альтернатив. “Это значит, что у нас пока нет причины применять технологию, – говорит она. – Именно поэтому у меня возникли претензии к Хэ Цзянькую, который использовал CRISPR в попытке создать иммунитет к ВИЧ. Можно было сделать это и другим способом. Медицинская необходимость отсутствовала”.

В моральном отношении ее по-прежнему сильно беспокоит неравенство, особенно если у состоятельных людей появится возможность платить за совершенствование генома своих детей. “Мы можем создать генный разрыв, который будет становиться все шире с каждым следующим поколением, – отмечает она. – Если вам кажется, что мы и сейчас сталкиваемся с неравенством, то представьте, как было бы, если бы общество разделилось на генетические слои, разделенные по экономическому принципу, и мы перенесли бы свое финансовое неравенство в собственный генетический код”.

Даудна полагает, что, если ограничить редактирование генома “медицинской необходимостью”, родители с меньшей вероятностью станут “улучшать” своих детей, что кажется ей неправильным как с моральной, так и с социальной точки зрения. Она признает, что граница между лечением и совершенствованием генома может быть размытой, но все-таки существует. Мы можем отличить корректировку особенно опасного варианта гена от добавления в геном какой-нибудь характеристики, в которой нет медицинской необходимости. “Пока мы исправляем генетические мутации, восстанавливая «нормальные» варианты генов, а не изобретая совершенно новые усовершенствования, которые не встречаются в геноме среднего человека, мы, скорее всего, будем в безопасности”.

Она уверена, что в итоге CRISPR принесет больше пользы, чем опасностей. “Наука не движется вспять, и нам не забыть о том, что мы уже знаем, поэтому нужно найти рациональный путь вперед, – говорит Даудна, повторяя слова, вынесенные в заголовок отчета, написанного ею после конференции в долине Напа в 2015 году. – Мы никогда прежде ничего подобного не видели. Теперь мы обрели способность контролировать собственное генетическое будущее, и это и восхищает, и пугает. В связи с этим мы должны идти вперед осторожно, проявляя почтение к той власти, которую получили”.

Часть восьмая. Сводки с фронта

Хвала безумцам. Бунтарям. Смутьянам. Неудачникам. Тем, кто всегда некстати и невпопад. Тем, кто видит мир иначе. Они не соблюдают правила. Они смеются над устоями. Их можно цитировать, спорить с ними, прославлять или проклинать их. Но только игнорировать их – невозможно. Ведь они несут перемены. Они толкают человечество вперед. И пусть кто-то говорит: безумцы, мы говорим: гении. Ведь лишь безумец верит, что он в состоянии изменить мир, – и потому меняет его[459]. Стив Джобс. “Думай иначе”, реклама Apple, 1997 год
Глава 44. Квебек

Прыгающие гены

На конференции по CRISPR в Квебеке в 2019 году я вдруг осознал, что биология стала новыми высокими технологиями. На мероприятии царила примерно такая же атмосфера, как в компьютерном клубе Homebrew и на Компьютерной выставке Западного побережья в конце 1970-х годов, только молодые инноваторы теперь обсуждали не компьютерный код, а генетический. Конкуренция и кооперация подпитывали друг друга, как во времена, когда Билл Гейтс и Стив Джобс посещали первые выставки персональных компьютеров, но сейчас настоящими звездами были Дженнифер Даудна и Фэн Чжан.



Сэмюэл Стернберг



Я понял, что энтузиасты биотехнологий перестали считаться аутсайдерами. Революция CRISPR и коронавирусный кризис превратили их в популярных ребят, идущих в авангарде прогресса, как случилось ранее с неуклюжими пионерами кибернетических рубежей. Пока я бродил по выставке, собирая сводки с фронтов их революции, я заметил, что, хотя они и стремятся к новым открытиям, им раньше, чем технарям, приходится задумываться о моральных аспектах конструируемой ими эпохи.



Все в Квебеке только и говорили об удивительном прорыве, из-за которого трения между командами Даудны и Чжана снова усилились. Обе группы открыли эффективный способ добавлять новые последовательности в ДНК. Вместо того чтобы разрезать двухцепочечную ДНК, только что открытая система CRISPR вставляла новый фрагмент ДНК, задействуя транспозоны, или “прыгающие гены”, то есть крупные сегменты ДНК, способные перепрыгивать в хромосомах с одного места на другое.

Находчивый биохимик Сэм Стернберг, который учился у Даудны и затем основал собственную лабораторию в Колумбийском университете, только что опубликовал в журнале Nature свою первую значимую статью в качестве доцента. В ней была описана направляемая CRISPR система, которая вставляет специально подготовленный прыгающий ген в нужное место ДНК. Однако, к удивлению Стернберга, Чжан на несколько дней ранее опубликовал подобную статью на сайте журнала Science[460].

Стернберг приехал в Квебек опечаленным, и его друзья, включая Даудну, негодовали. Он отправил статью в Nature 15 марта, а слухи о его открытии пошли после того, как о нем рассказал один из его студентов. “После этого Фэн втихомолку ускорил публикацию собственной статьи”, – сказал мне Мартин Йинек на конференции. Даудна сочла, что Чжан поступил в своем стиле: “Ему рассказывают о статье, и он начинает торопиться”[461].

Вспоминая о гонке 2012 года, и Даудна, и Эрик Лэндер сказали мне, что торопиться с публикацией статьи, когда чувствуешь конкуренцию, вполне нормально. Тем не менее статья Чжана о транспозонах вызвала возмущение. Он представил ее к публикации в Science 4 мая, через семь недель после того, как Стернберг отправил свою работу в Nature, но статья Чжана вышла онлайн уже 6 июня, а статья Стернберга – только 12 июня.

Мне сложно разделить негодование сторонников Даудны из-за действий Чжана. В обеих статьях речь идет об использовании прыгающих генов, но методы авторов сильно различаются, и каждый вносит свой вклад в развитие CRISPR. Так случилось, что я заглянул в лабораторию Чжана в Институте Брода на следующий день после публикации его статьи и за десять дней до начала конференции в Квебеке, и он рассказал мне о своих исследованиях транспозонов. Его статья не была написана второпях. Он работал над ней долгое время. Однако, поняв, что кто-то еще подбирается к этой теме, он настоял, чтобы его статью в Science побыстрее отрецензировали и разместили онлайн, то есть поступил точно так же, как Даудна, которая в 2012 году поторопила журнал с публикацией их с Шарпантье исторической статьи, почувствовав, что Виргиниюс Шикшнис и другие исследователи уже дышат им в спину[462].



В первый день квебекской конференции друзья Стернберга, включая Даудну, поздравляли его и выражали ему свое сочувствие, собравшись за стопкой ароматного канадского джина “Ромео” в гостиничном баре. Казалось, жизнерадостный Стернберг уже забыл о своей досаде к тому моменту, как на следующий день он поднялся на сцену уже после презентации Чжана. В конце концов, его открытие было настоящим триумфом и важным шагом в карьере, поэтому сопутствующие выводы Чжана не могли принизить его значение. В своей речи Стернберг проявил благосклонность к сопернику. “Фэн сегодня рассказал нам, как CRISPR-Cas12 может задействовать мобильные генетические элементы, – начал он. – Я же расскажу о своей недавно опубликованной работе о системах первого типа, которые сходным, но иным образом мобилизуют эти бактериальные транспозоны”. Он также отметил заслуги аспирантки Санне Кломпе, которая провела главные эксперименты в его лаборатории в Колумбийском университете.

“Существует ли сфера с более беспощадной конкуренцией, чем биологические исследования?” – спросил меня один из участников конференции после того, как Чжан и Стернберг выступили со своими соперничающими презентациями. Да, подумал я, такой может быть почти любая сфера, от бизнеса до журналистики. Однако в сфере биологических исследований многое при этом основано на сотрудничестве. Исследователи подобны воинам, которые соперничают друг с другом, но вместе борются за правое дело, и на конференции в Квебеке чувствовался дух товарищества. Желание получать премии и регистрировать патенты, как правило, подстегивает конкуренцию, а это ускоряет темпы открытий. Но столь же мотивирующим, думается мне, бывает и стремление разобраться в том, что Леонардо да Винчи назвал “бесконечными произведениями природы”, особенно когда речь заходит о таких невероятно прекрасных вещах, как внутренние механизмы живой клетки. “Открытия, связанные с прыгающими генами, показывают, насколько интересна биология”, – говорит Даудна.

Жареный бизон

По завершении первого дня выступлений Даудна и Стернберг отправились в простой ресторан в Старом Квебеке, но я принял приглашение Фэна Чжана поужинать вместе с ним и несколькими его друзьями. Мне хотелось не только услышать, что он думает о сложившейся ситуации, но и оценить выбранный им новаторский ресторан “Ше Буле”, где подают хрустящий рулет из тюленя, огромные морские гребешки, арктического гольца, жареное мясо бизона и капусту с кровяной колбасой. В нашу дюжину в том числе вошли Кира Макарова из Национального центра биотехнологической информации США, которая выступила соавтором Чжана в статье о прыгающих генах, пионер CRISPR Эрик Сонтхаймер, который был наставником Лучано Марраффини, но решил остаться выше личных тяжб в мире CRISPR, и Эйприл Паулюк, в прошлом занимавшая позицию постдока в лаборатории Даудны, а ныне работающая редактором рецензируемого журнала Cell, конкурирующего с Science и Nature. Ведущие исследователи, желающие, чтобы их статьи принимали благосклонно и рецензировали быстро, часто вступают в симбиотические отношения с такими умными редакторами, как Паулюк, которые хотят публиковать в своих журналах самые значимые новые открытия.

Сонтхаймер заказал вино из Квебека, которое оказалось неожиданно хорошим, и мы подняли тост за транспозоны. Когда разговор перешел от науки к этическим аспектам применения CRISPR, большинство присутствующих согласилось, что, как только технология редактирования генома и даже внесения наследуемых изменений в зародышевую линию человека станет безопасной и утилитарной, нужно будет при необходимости применять ее для корректировки тяжелых моногенных мутаций, таких как болезнь Гентингтона и серповидноклеточная анемия. Но мысль о редактировании генома человека ради внесения в него усовершенствований, например в попытке наделить детей большей мышечной массой, увеличить их рост, а однажды, возможно, повысить их IQ и улучшить их когнитивные навыки, пришлась собравшимся не по душе.

Проблема в том, что различие между лечением и совершенствованием генома сложно провести и еще сложнее закрепить. “Граница между корректировкой аномалий и улучшением генома размыта”, – сказал Чжан. Я спросил его: “Что не так с совершенствованием генома?” Он надолго задумался. “Мне просто это не нравится, – наконец ответил он. – Зачем баловаться с природой? К тому же в долгосрочной перспективе из-за этого может снизиться многообразие населения”. Он прошел знаменитый гарвардский курс по моральной справедливости, который читает философ Майкл Сэндел, и явно немало размышлял об этих вопросах. Однако ему, как и всем остальным, не удалось найти простых ответов.

Все за столом согласились, что редактирование генома может усилить неравенство в обществе и даже вписать его в наш геном. “Стоит ли позволять состоятельным людям покупать лучшие гены, которые они могут себе позволить?” – спросил Сонтхаймер. Разумеется, все привилегии в обществе, включая и медицинские, распределяются неравномерно, но создание рынка наследуемых усовершенствований генома выведет эту проблему на новый уровень. “Только посмотрите, на что готовы родители, чтобы их дети поступили в колледж, – сказал Чжан. – Найдутся и те, кто будет платить за совершенствование генома. В нашем мире не все могут даже купить себе очки, и вряд ли нам удастся найти способ предоставить всем равный доступ к совершенствованию генома. Представьте, как это скажется на нашем виде”.



Гэвин Нотт показывает, как редактировать геном



Глава 45. Я учусь редактировать

Гэвин Нотт

Погрузившись в мир пионеров CRISPR, я решил, что должен и сам войти в их клуб, прикоснувшись к науке. Мне хотелось научиться редактировать геном с помощью CRISPR.

Я договорился провести несколько дней в лаборатории Даудны, устроенной по принципу офиса открытого типа, где десятки рабочих столов заставлены центрифугами, пипетками и чашками Петри, которые ее студенты и постдоки используют в своих экспериментах. Я хотел повторить важные достижения, о которых уже рассказал: применить CRISPR-Cas9 для редактирования ДНК в пробирке, как Даудна и Шарпантье описали в июне 2012 года, а затем с помощью того же инструмента отредактировать клетку человека, как Чжан, Черч, Даудна и другие описали в январе 2013 года.

В первом мне помогал Гэвин Нотт, молодой постдок из Западной Австралии, с аккуратной бородкой и легким характером. Учась в аспирантуре, он решил, что хочет найти CRISPR-ассоциированные ферменты, которые атакуют РНК, а не ДНК, и написал Даудне письмо, в котором предложил приехать и заняться этим в ее лаборатории. Команда Даудны к тому моменту уже приступила к делу и работала с ферментом Cas13. “Она лучше меня держала руку на пульсе”, – говорит Нотт. И все же Даудна предложила ему место постдока в своей лаборатории. Он в том числе вошел в группу исследователей, работающих над проектом “Безопасные гены” для DARPA[463].

Прежде чем войти в изолированную часть лаборатории, где проводятся эксперименты, я надел белый халат и защитные очки, побрызгал антисептиком перчатки и тотчас почувствовал себя настоящим профессионалом. Нотт провел меня к одной из рабочих станций – специальному столу, частично огороженному пластиковыми стенками и особым образом вентилируемому. Не успели мы заняться делом, как вошла Даудна в белом халате, надетом поверх джинсов и черной футболки с логотипом Института инновационной геномики. Она быстро проверила, как идут эксперименты у каждого из ее студентов (и у меня), а затем ушла на весь день, чтобы заняться разработкой стратегии вместе с ведущими исследователями института.

В эксперименте, с которым мне помогал Нотт, использовался фрагмент ДНК, содержащий ген, способный делать бактерии устойчивыми к антибиотику ампициллину. В этом нет ничего хорошего, особенно если вы заражены такими бактериями. Нотт подготовил для меня Cas9 с направляющей РНК, разработанный для уничтожения гена. Все необходимое было сделано в лаборатории с нуля. “Нужный нам Cas9 закодирован в фрагменте ДНК, и любой, кто способен выращивать бактерии в лаборатории, может производить его в больших количествах”, – заверил меня Нотт. Должно быть, по выражению моего лица он понял, что я сомневаюсь, способен ли сам на такое. “Не беспокойтесь, – сказал он. – Если у вас нет желания делать все с нуля, можно просто купить Cas9 в интернете у таких компаний, как IDT. Можно даже купить направляющие РНК. Если вы хотите редактировать гены, нужные компоненты нетрудно заказать онлайн”.

(Позже я вышел в интернет и проверил его слова. На сайте IDT рекламируется продажа “всех реагентов, необходимых для успешного редактирования генома”, и стоимость наборов, созданных для доставки инструмента в человеческие клетки, начинается от 95 долларов. На сайте GeneCopoeia белок Cas9 с сигналом ядерной локализации стоит от 85 долларов.)[464]

Некоторые пробирки, подготовленные Ноттом, стояли в старомодном контейнере для льда, их используют, чтобы охлаждать реактивы. “У этого контейнера большая история”, – сказал Нотт и повернул его. На задней стенке стояло имя: “Мартин”. Контейнер принадлежал Йинеку, пока тот не уехал в Цюрихский университет, чтобы открыть там собственную лабораторию. “Он достался мне по наследству”, – с гордостью пояснил Нотт. Я почувствовал, что стал частью исторической цепочки. Эксперименты, которые мы собирались провести, повторяли опыты Йинека, поставленные в 2012 году: мы должны были взять фрагмент ДНК и инкубировать его с Cas9 и направляющей РНК, чтобы разрезать в нужном месте. Было здорово пользоваться при этом именно контейнером Йинека.

Нотт прошелся со мной по всем этапам эксперимента, показал, как с помощью пипеток смешать ингредиенты, и затем пояснил, что состав нужно выдержать в течение десяти минут. Мы добавили краситель, чтобы визуализировать результаты, и после этого смогли создать изображение того, что получили, прибегнув к процессу электрофореза, при котором разновеликие молекулы ДНК разделяются в геле под действием электрического поля. На итоговой фотографии видны полоски, находящиеся в разных местах геля, и на основе этого можно понять, удалось ли Cas9 разрезать ДНК и если да, то как именно. “Все получилось как по учебнику! – воскликнул Нотт, вынув фотографию из принтера. – Взгляните на разницу между этими полосками”.

По дороге из лаборатории я встретил у лифта мужа Даудны Джейми Кейта и продемонстрировал ему распечатки. Он показал на расплывчатые полоски в нижней части двух дорожек и спросил: “А это что такое?” Я знал ответ на этот вопрос (благодаря Нотту). “Это РНК”, – сказал я. Позже в тот же день Кейт опубликовал твит, в котором разместил нашу с Ноттом фотографию в лаборатории и написал: “Уолтер Айзексон ответил на мой контрольный вопрос!” На мгновение, пока я не осознал, что Нотт провел всю серьезную работу за меня, я почувствовал себя настоящим редактором генов.

Дженнифер Хэмилтон

Далее мне предстояло отредактировать ген в клетке человека. Иными словами, мне хотелось сделать то, что лабораториям Чжана, Черча и Даудны удалось в конце 2012 года.

С этим мне помогала другой постдок из лаборатории Даудны, Дженнифер Хэмилтон из Сиэтла, которая получила докторскую степень по микробиологии в Медицинском центре Маунт-Синай в Нью-Йорке. В больших очках, с широкой улыбкой, Хэмилтон с энтузиазмом приручает вирусы, которые доставляют инструменты для редактирования генома в клетки человека. Когда в 2016 году Даудна прилетела в Маунт-Синай, чтобы выступить с лекцией перед группой “Женщины в науке”, Хэмилтон была ее сопровождающей. “Мы с ней сразу поладили”, – вспоминает она.

Тогда Даудна только основала в Беркли Институт инновационной геномики, который впоследствии объединил исследователей из Области залива Сан-Франциско. Перед ним среди прочего стояла задача найти способы доставлять инструменты для редактирования генома на базе CRISPR в клетки человека, чтобы лечить болезни. Даудна предложила работу Хэмилтон. “Я умела конструировать вирусы и хотела применить свои навыки, чтобы разработать методы доставки CRISPR в организм человека”, – говорит Хэмилтон[465]. Ее специальность оказалась очень ценной, когда лаборатория после начала пандемии занялась исследованием коронавирусов, в связи с чем возникла необходимость найти новые способы доставлять препараты на основе CRISPR в клетки человека.

Когда мы приступили к нашей попытке отредактировать ДНК в клетке человека, Хэмилтон подчеркнула, что сделать это сложнее, чем в пробирке. Нити ДНК, которые я редактировал накануне с Ноттом, содержали всего 2,1 килобазы (2100 спаренных оснований ДНК), но в подготовленной для нашего эксперимента клетке, полученной из клетки почки человека, было 6,4 миллиона килобаз. “Сложность с редактированием генома человека состоит в том, – сказала Хэмилтон, – что необходимо провести инструменты для редактирования сквозь внешнюю плазматическую мембрану клетки и сквозь ее ядерную мембрану, чтобы доставить их туда, где находится ДНК, и после этого еще обеспечить, чтобы они нашли нужное место в геноме”.

Объяснение запланированной процедуры, данное Хэмилтон, казалось бы, поддерживало, хоть и невольно, довод Чжана о том, что перейти от редактирования ДНК в пробирке к редактированию ДНК в клетке человека совсем не просто. Впрочем, тот факт, что я собирался провести этот эксперимент, полагаю, можно было бы использовать в поддержку противоположной точки зрения.

Хэмилтон сказала, что мы сделаем двухцепочечный разрез в нужном месте ДНК клетки человека. Кроме того, мы должны были доставить туда шаблон для вставки нового гена. Исходная клетка была синтезирована таким образом, чтобы в ней был ген, производящий флуоресцентный белок, светящийся синим. В ходе одной из процедур мы планировали применить инструмент CRISPR-Cas9, чтобы разрезать этот ген и таким образом отключить его. После этого клетка должна была перестать светиться. Работая с другим образцом, мы собирались доставить в клетку шаблон, в соответствии с которым в ДНК клетки должны были измениться три спаренных основания, после чего цвет флуоресцентного белка сменился бы с синего на зеленый.

Метод, который мы использовали, чтобы доставить CRISPR-Cas9 и шаблон в ядро клетки, называется нуклеофекцией. Он задействует электрические импульсы, чтобы сделать мембраны клетки более проницаемыми. По завершении процесса редактирования я посмотрел в флуоресцентный микроскоп и увидел результат. Контрольная группа по-прежнему светилась синим. Группа, разрезанная с помощью CRISPR-Cas9 и не получившая шаблона для замены гена, не светилась вообще. Наконец, была и третья группа, разрезанная и отредактированная. Я посмотрел в микроскоп и увидел, что клетки светятся зеленым! Я отредактировал – а точнее, Хэмилтон отредактировала при моем деятельном участии – клетку человека и изменил один из содержащихся в ней генов.

Не стоит ужасаться тому, что я натворил: уверяю вас, мы взяли все, что я создал, смешали с хлорным отбеливателем и смыли в раковину. Но я узнал, что с описанным процессом без особого труда справится и студент, и ученый-отщепенец, обладающий некоторыми навыками лабораторной работы.



Портрет маслом кисти Льюиса Миллера, висевший в Колд-Спринг-Харбор



Глава 46. И снова Уотсон

Интеллект

Осенью 2015 года в лаборатории в Колд-Спринг-Харбор, где Джеймс Уотсон в 1986 году запустил серию авторитетных ежегодных конференций по геномике человека, решили дать старт новой серии мероприятий, на этот раз посвященных CRISPR. В первый год в число выступающих вошли четыре наших главных героя: Дженнифер Даудна, Эмманюэль Шарпантье, Джордж Черч и Фэн Чжан.

Уотсон присутствовал на первой конференции по CRISPR, как и на большинстве мероприятий в Колд-Спринг-Харбор, и слушал Даудну, расположившись в аудитории в первом ряду, под своим роскошным портретом. Ситуация во многом повторяла первый визит Даудны в лабораторию летом 1987 года, когда она, тогда еще студентка аспирантуры, по-юношески волнуясь, представляла статью о способности некоторых РНК к самовоспроизводству. Когда Даудна рассказала о CRISPR, Уотсон поднялся и похвалил ее работу, ровно как и почти тридцать лет назад. Он подчеркнул, что важно развивать науку о внесении изменений в геном человека, не чураясь и улучшения интеллекта. Некоторым из присутствующих этот момент показался историческим. Стэнфордский профессор биологии Дэвид Кингсли сфотографировал Уотсона и Даудну за разговором[466].

Но когда я приехал на конференцию в 2019 году, Уотсона не оказалось на обычном месте в первом ряду. После пятидесяти лет работы ему запретили появляться на конференциях, а его портрет убрали со стены. Он был, по сути, изгнан и теперь живет со своей женой Элизабет в безбедном, но гнетущем уединении на северном конце кампуса, где занимает особняк Бэллибанг, построенный в палладианском стиле.

Проблемы у него начались в 2003 году, когда он в честь пятидесятой годовщины открытия структуры ДНК дал интервью для документальных фильмов каналов PBS и BBC. Он сказал, что к генной инженерии однажды нужно будет прибегать для “лечения” людей с низким интеллектом. “Если человек по-настоящему глуп, я бы назвал это болезнью”. В этих словах отразилась глубокая вера Уотсона в способность ДНК объяснить человеческую природу. Возможно, эту веру подпитывали и гордость, которую он испытывал, совершив историческое научное открытие, и тяготы жизни с сыном-шизофреником Руфусом. “Нижний дециль испытывает большие сложности даже в начальной школе, но в чем причина? – спросил Уотсон. – Многие сказали бы: «Нищета и все такое прочее». Но дело, пожалуй, не в этом. Я хочу избавиться от этого, помочь нижнему децилю”. Словно желая удостовериться, что вызвал достаточно возмущения, Уотсон добавил, что геном можно редактировать и для улучшения внешности людей. “Говорят, будет ужасно, если мы сделаем всех девушек красивыми. По-моему, будет здорово”[467].

Свои политические взгляды Уотсон считал прогрессивными. Он поддерживал демократов, от Франклина Рузвельта до Берни Сандерса. Он настаивал, что выступает за редактирование генома, поскольку хочет облегчить участь тех, кому не слишком повезло в жизни. Однако, как отметил гарвардский философ Майкл Сэндел, “риторика Уотсона имеет сильный привкус старых евгенических воззрений”[468]. И особенно хорошо этот привкус чувствовался в Колд-Спринг-Харбор, ведь лаборатория давно славилась своей приверженностью идеям евгеники.

Высказывания Уотсона об интеллекте вызывали споры, но в 2007 году он окончательно пересек черту, заявив о связи интеллекта с расовой принадлежностью. В тот год вышла книга “Избегайте занудства” – еще одни его мемуары, в которых под “занудством” он понимал как общение с занудами, так и склонность занудствовать. По природе своей не расположенный к занудам, Уотсон находил удовольствие в том, что свободно сыпал провокационными ремарками, часто сопровождая их смешками и хитрыми ухмылками. Это привело к взрыву, когда для привлечения внимания к книге он дал серию интервью независимой научной журналистке Шарлотте Хант-Груббе, которая писала обзорную статью о нем для лондонской газеты The Sunday Times. Уотсон никогда не отличался осмотрительностью, но в этот раз и вовсе был беспечнее обычного, поскольку Хант-Груббе в прошлом училась у него, играла с ним в теннис и год жила вместе с Уотсонами в Колд-Спринг-Харбор.

В результате родилась тягучая статья, в которой Хант-Груббе рассказала, как побывала в домашней библиотеке Уотсона, после чего они заглянули в местную закусочную и отправились на травяной корт теннисного клуба “Пайпин-Рок”. После матча Уотсон принялся рассуждать о жизни. “Я все думаю, – сказал он, – удастся ли нам на моем веку отыскать гены психического заболевания? Остановим ли мы рак через десять лет? И научусь ли я лучше подавать в теннисе?”[469]

В заключительной части статьи объемом четыре тысячи слов Хант-Груббе между делом упомянула о представлениях Уотсона о расе:



Он говорит, что “перспективы Африки видятся ему безусловно мрачными”, поскольку “все элементы нашей социальной политики основаны на том, что их интеллект не уступает нашему, хотя, если верить исследованиям, на самом деле это не совсем так, и очевидно, что поднять этот острый вопрос будет сложно”. Ему хотелось бы надеяться, что люди равны между собой, однако он отмечает, что “любой, кому приходилось иметь дело с чернокожими сотрудниками, скажет, что в действительности все иначе”.



Статья вызвала взрыв негодования, и Уотсона вынудили уйти в отставку с поста руководителя лаборатории в Колд-Спринг-Харбор. Но некоторое время ему позволяли спускаться с холма, на котором стоит его дом, и посещать конференции в кампусе.

Уотсон пытался забрать свои слова назад, утверждая, что “похолодел”, поняв, что в его высказывании усмотрели намек на “какую-то генетическую неполноценность” африканцев. В специально подготовленном заявлении, обнародованном лабораторией, он добавил: “Я не имел этого в виду. Еще важнее, на мой взгляд, то, что не существует никакого научного основания для таких воззрений”[470]. В его извинении была лишь одна проблема: он именно это и имел в виду, а учитывая, какой он человек, в будущем ему было бы сложно воздержаться от подобных комментариев.

Девяностолетие Уотсона

К девяностому дню рождения Уотсона в 2018 году споры, связанные с его высказываниями, казалось, поутихли. Его юбилей, а также пятидесятую годовщину его работы в Колд-Спринг-Харбор и брака с Элизабет отметили в большом зале кампуса концертом, на котором Моцарта исполнил пианист Эмануэль Акс, после чего был устроен роскошный ужин. В ходе благотворительной акции удалось собрать 750 тысяч долларов, чтобы учредить в лаборатории именную профессорскую должность в его честь.

Друзья и коллеги Уотсона старались поддерживать шаткое равновесие. Его чествовали как одного из самых уважаемых мыслителей в современной науке, снисходительно относясь к его дерзостям в сочинениях и беседах, но осуждали за замечания о связи интеллекта с расовой принадлежностью. Порой соблюдать баланс было нелегко. Через несколько недель после юбилейных торжеств, на конференции по генетике, состоявшейся в кампусе, Эрика Лэндера попросили поднять тост за Уотсона, который сидел в зале. Лэндер отметил, что Уотсон “небезгрешен”, но в своей позитивной манере осыпал его похвалами за руководство проектом “Геном человека” и умение “подталкивать всех нас вперед, к покорению новых научных рубежей на благо человечества”.

Тост вызвал негативную реакцию, особенно в твиттере. Лэндер, которому уже досталось за преуменьшение роли Даудны и Шарпантье в статье “Герои CRISPR”, принес извинения. “Я зря поднял этот тост и сожалею об этом, – написал он в служебной записке коллегам по Институту Брода, которую затем обнародовал. – Я отвергаю его недостойные взгляды. Им нет места в науке, которая должна принимать всех и каждого”. Он добавил загадочную ремарку, сославшись на беседу, в которой они с Уотсоном обсуждали еврейских спонсоров своих институтов. “Как человеку, который и сам становился адресатом его гнусных высказываний, мне следовало быть более внимательным к тому, какой ущерб может нанести готовность чествовать его каким угодно образом”[471].

Уотсон рассердился из-за утверждения Лэндера, что неправильно “чествовать его каким угодно образом”, и намека на его антисемитизм. “Лэндера вообще никто не принимает всерьез, – взорвался Уотсон. – Мою жизнь с самого начала определяла любовь моего отца к евреям, и все мои хорошие друзья в Америке были евреями”. В разговоре со мной он также подчеркнул, хотя это явно не смягчило бы его критиков, что ашкеназские евреи, которые веками жили на севере Европы, были генетически умнее других этнических групп, и подкрепил свое утверждение перечислением лауреатов Нобелевской премии из их числа[472].

Американский мастер

Когда в 2018 году создатели сериала “Американские мастера”, выходящего на канале PBS, решили снять документальный фильм об Уотсоне, предполагалось представить сбалансированный, глубокий, сложный и детальный взгляд как на его научные триумфы, так и на его спорные воззрения. Уотсон всячески содействовал телевизионщикам и пустил съемочную группу в свой изящно обставленный дом, а также в кампус Колд-Спринг-Харбор. В фильме рассказывалось обо всей его жизни: о дружбе с Фрэнсисом Криком, о спорах из-за самовольного использования снимков ДНК, сделанных Розалинд Франклин, и даже о поиске генетических методик лечения рака, которыми он занялся на завершающей стадии своей карьеры. Особенно проникновенными стали сцены с Уотсоном, его женой и сыном Руфусом, который страдает от шизофрении и в свои сорок восемь лет по-прежнему живет с родителями[473].

Не обошлось и без упоминания о спорах, вызванных высказываниями Уотсона о расе. Джозеф Грейвз, первый афроамериканец, получивший докторскую степень по эволюционной биологии, авторитетно развенчал его позицию. “Мы многое знаем о генетическом разнообразии человека и его распределении в мире, – сказал он, – и нет совершенно никаких свидетельств о существовании генетических различий, которые наделяли бы какую-либо человеческую субпопуляцию более высоким интеллектом”. Затем интервьюер дал Уотсону возможность – и едва ли не подтолкнул его – отказаться от некоторых из сделанных ранее спорных утверждений.

Но этого не произошло. Пока камера снимала его крупным планом, он сделал паузу и даже словно бы содрогнулся, как престарелый школьник, который не в силах сказать то, что от него требуется. Казалось, он просто от природы неспособен скрывать свои мысли и вовремя прикусывать язык. “Я хотел бы, чтобы они изменились, чтобы появились новые сведения, показавшие бы, что воспитание важнее природы, – сказал он, глядя в камеру. – Но я ничего подобного не видел. И если смотреть на средние показатели, тесты на коэффициент интеллекта свидетельствуют о разнице между белокожими и чернокожими испытуемыми. Я сказал бы, что такая разница имеет генетическую природу”. Позже он провел небольшой самоанализ. “Не стоит удивляться, что человек, первым открывший двойную спираль, считает, что гены имеют значение”.

Фильм вышел на канале на первой неделе января 2019 года, и Эми Хармон из The New York Times написала статью о высказываниях Уотсона. “Джеймсу Уотсону дали шанс спасти свою репутацию в расовых вопросах, – читалось в заголовке. – Он лишь усугубил ситуацию”[474]. Хармон отметила, что идут сложные споры о связи между расовой принадлежностью и коэффициентом интеллекта, а затем привела слова Фрэнсиса Коллинза, директора Национальных институтов здоровья и преемника Уотсона на посту руководителя проекта “Геном человека”. Он выразил общее мнение, сказав, что эксперты в сфере интеллекта “считают, что любые различия между белокожими и чернокожими испытуемыми, проходящими IQ-тесты, объясняются главным образом различиями в факторах окружающей среды, а не в генетике”[475].

Совет директоров лаборатории в Колд-Спринг-Харбор наконец решил разорвать почти все оставшиеся связи с Уотсоном. Назвав его ремарки “предосудительными и не подкрепленными наукой”, он лишил его всех почетных званий и снял его большой и непринужденно-элегантный портрет со стены в главной аудитории. Ему, однако, позволили и дальше жить в стоящем на территории кампуса особняке с видом на бухту[476].

Парадокс Джефферсона

Занимая такую позицию, Уотсон ставит перед историками вопрос, который можно назвать парадоксом Джефферсона: в какой степени уважать человека за великие достижения (“Мы считаем за очевидные истины”), если они сопровождаются достойными порицания провалами (“сотворены равными”)?

Один из вопросов, поднимаемых парадоксом, связан (по крайней мере метафорически) с редактированием генома. Вырезав ген нежелательной характеристики (например, серповидноклеточной анемии или восприимчивости к ВИЧ), можно изменить какую-нибудь существующую предпочтительную характеристику (скажем, устойчивость к малярии или вирусу лихорадки Западного Нила). Как найти баланс между уважением к успехам человека и порицанием его грехов? И вопрос посложнее: связаны ли друг с другом грехи и успехи? Если бы Стив Джобс был добрее и мягче, была ли бы в нем та страсть, которая позволяла ему менять реальность и подталкивать людей к раскрытию своего потенциала? Может, врожденная склонность Уотсона к ереси и провокациям помогала ему выводить науку на новые рубежи, когда он был прав, но заводила его в темную бездну предрассудков, когда он ошибался?

Я считаю, что грехи людей не искупить, сказав, что только с ними они могли достичь величия. И все же Уотсон сыграл важную роль в истории, о которой я пишу, ведь эта книга начинается с того, как Даудна берет его знаменитую “Двойную спираль” и решает стать биохимиком, а его взгляды на генетику и совершенствование человека можно считать одним из неочевидных мнений в дебатах о редактировании генома. Именно поэтому летом 2019 года я решил навестить его прямо перед конференцией по CRISPR в Колд-Спринг-Харбор.

Визит к Уотсону

Я знаю Джеймса Уотсона с начала 1990-х годов. Тогда я работал в журнале Time, а он еще не приобрел столь скандальную репутацию, и мы освещали его деятельность в рамках проекта “Геном человека”, публиковали его эссе и включили его в свой список самых влиятельных людей XX века. В 1999 году на ужине по случаю публикации списка “Time 100” я попросил его поднять тост за покойного Лайнуса Полинга, которого он обошел в гонке за открытие структуры ДНК. “Провал всегда соседствует с успехом, – сказал он о Полинге. – Но сейчас важны лишь его совершенства, а не его несовершенства, оставшиеся в прошлом”[477]. Возможно, однажды об Уотсоне скажут точно так же, но в 2019 году он был изгоем.



Когда я навестил Уотсона в его особняке в Колд-Спринг-Харбор, он устроился в кресле с ситцевой обивкой. Он казался очень слабым. Несколько месяцев назад, когда он вернулся из поездки в Китай, лаборатория не прислала водителя за ним в аэропорт, поэтому ему пришлось самому вести машину в темноте. В итоге он съехал с дороги в залив у своего дома, после чего надолго попал в больницу. Но его ум по-прежнему ясен, и он остается при мнении, что применять CRISPR нужно без предубеждений. “Если использовать [систему] только для того, чтобы решать проблемы и удовлетворять желания верхнего дециля, будет ужасно, – говорит он. – В последние несколько десятилетий наше общество становилось все более неравным, и так ситуация лишь усугубится”[478].

Он полагает, что немного помочь с этим может отказ от выдачи патентов на техники генной инженерии. Скорее всего, поиск безопасных методов лечения таких кошмарных недугов, как болезнь Гентингтона и серповидноклеточная анемия, будут и дальше хорошо финансировать. Но без возможности запатентовать свое открытие исследователи лишатся серьезного стимула для скорейшей разработки техник совершенствования генома, а уже изобретенные техники, вероятно, станут дешевле и получат более широкое распространение, если любой сможет их воспроизводить. “Я согласился бы немного замедлить развитие науки, чтобы в итоге сделать ее более справедливой”, – говорит он.

Делая замечание, которое, как он знал, может шокировать людей, он хмыкал и улыбался, как маленький нашаливший сорванец. “Думаю, прямота и несговорчивость помогают мне в науке, поскольку я не готов принимать что-либо просто потому, что другие в это верят, – говорит он. – Моя сила не в том, что я умнее, но в том, что я не боюсь обидеть общественность”. Он признает, что порой ему случалось быть “излишне честным” в попытке продвинуть идею. “Без преувеличений не обойтись”.

Я спросил его, так ли было с его высказываниями об интеллекте и расовой принадлежности. Как всегда, он показал, что сожалеет о своих словах, но все-таки не раскаивается. “Вообще-то канал PBS снял про меня очень хороший фильм, но мне бы хотелось, чтобы в нем не привлекали внимания к моим ремаркам о расе, – ответил он. – Я больше ничего не говорю об этом во всеуслышание”.

Но затем, словно бы вынужденно, он снова обратился к этой теме. “Я не мог откреститься от того, во что верил”, – сказал он. Далее он принялся объяснять мне, как в разное время измерялся коэффициент интеллекта, какое влияние на него оказывает климат и что Луис Леон Тёрстоун поведал студентам о факторном анализе интеллекта, когда Уотсон учился в Чикагском университете.

Почему же, спросил я, он чувствует необходимость говорить такие вещи? “Я не давал ни одного интервью о расовых вопросах с тех самых пор, как поговорил с той девушкой из The Sunday Times, – ответил он. – Она жила в Африке и сама все знала. Я повторился лишь один раз, в том телевизионном интервью, поскольку не смог сдержаться”. Я предположил, что он смог бы сдержаться, если бы хотел этого. “Отец учил меня всегда говорить правду, – ответил он. – Кто-то должен говорить правду”.

Но это не правда. Я отметил, что большинство экспертов считает его воззрения ложными. На это он ничего не ответил, поэтому я спросил, чему еще учил его отец.

“Быть добрым”, – ответил он.

Следует ли он этому совету?

“Мне стоило бы чаще следовать ему, – признал он. – Мне стоило бы постараться быть добрым всегда”.