Элена Форбс

Умри со мной

Посвящается Клио и Луису
1

Могильный камень был почти шести футов высотой, весь изъеденный ветрами и непогодой, покрытый лишайником. Над табличкой: «Как коротка жизнь, как скоро приходит смерть» — парили два пухлощеких херувима. «Как скоро приходит смерть» — до чего ж верно! А девушка опаздывает. Его невеста. Его партнерша — до тех пор, пока смерть не разлучит их. Опаздывает уже больше чем на десять, черт ее дери, минут, отметил он, в который раз — нетерпеливо — взглянув на часы. Она что, не прониклась всей важностью момента? Ей плевать, что он дожидается ее, торчит тут на холоде? Скоро уже стемнеет, потянутся домой с работы люди, и они упустят свой шанс.

Он оглянулся на вход в церковный двор; ветер бледным облачком уносил его дыхание. По-прежнему пусто. Изо всех сил потопав по плоской могильной плите в надежде согреться и глубоко засунув руки в карманы плаща, он укрылся под церковным порталом. Он подумывал даже, не вдеть ли ради торжественной церемонии цветок в петлицу, но все-таки не стал. Слишком бросается в глаза. Да и цветы он терпеть не может.

Куда же это она запропастилась? А вдруг и вообще не собиралась приходить? Просто морочила ему голову? При этой мысли ногти пребольно впились в ладони. Он сплюнул через плечо, воображая, что с ней сотворит, если девка и правда подставит его. Уговаривая себя не дергаться, он оглядывал густые сплетения паутины, кисеей свисавшие между колоннами портала, и уперся взглядом в жирную дохлую муху, запутавшуюся в ее липкости. Девушка придет. Должна прийти. Она не подведет его. Не посмеет.

Он уловил краем глаза движение и резко обернулся. Девушка стояла в конце дорожки, в рамке кованых железных ворот, на верхней ступеньке крыльца, глядя на него испуганными глазами. Лицо, обрамленное длинными волнами волос, было похоже на полную луну: такое же белое и безликое. Его накрыл вал возбуждения, мурашками окатив спину, вздыбив на загривке волоски. Ладони защипало от пота. Он резко втянул воздух. Облизал кончиком языка губы, пригладил волосы, следя, как она вошла в ворота, приближается к нему. Вприскочку, как мелкая птичка, нервно, запинаясь, ни на секунду не отрывая от него глаз. Моложе, чем ему представлялось, лет ей четырнадцать-пятнадцать, не больше. Его дева, его невеста. Настоящий для него идеал. Он не мог выговорить ни слова: перехватило дыхание.

Вся в черном, как он и настаивал, она тонула в стареньком плаще, явно слишком большом для нее: или позаимствовала у кого-то, или купила в секонд-хенде. Из-под плаща выглядывала неровная оборка длинной юбки, на ногах — тяжелые ботинки с ремешком и серебряной пряжкой на щиколотке. Он отмечал все детали, довольный, что сделала она все, как ей было велено.

В нескольких шагах от него девушка остановилась в неуверенности, близоруко прищурилась, вглядываясь:

— Ты — Том?

Голос у нее был тонкий, высокий, интонация совсем детская. Он различил легкий акцент, но не сумел разобрать — какой. Стараясь сдержать возбуждение, он выступил из тени, улыбнулся, протянул руку:

— Привет, Джемма.

Дрожа, нерешительно, она тоже протянула ему маленькую руку, выглянувшую из-под подвернутого рукава плаща. Он поднес к губам ее пальцы — ледяные, вялые. Коснувшись ее кожи, он уловил слабый запах мыла «Перз», и тут же всколыхнулись неприятные воспоминания. Довольно резко он отпустил, почти отбросил ее руку, и глаза девушки, сразу смешавшейся, убежали в сторону, она крепко обхватила себя руками. Он ласково взял ее под локоток и притянул к себе.

— Дорогая Джемма, ты такая красивая. Гораздо красивее, чем мне представлялось. Гораздо. Настоящая красавица.

Все так же уткнув глаза в землю, она вспыхнула, смущенно поежившись от удовольствия. Без сомнения, такие слова ей говорили в первый раз.

— Ты уверена, что хочешь сделать это? — спросил он.

Она взглянула на него, глаза в светлых ресницах жадно обежали его лицо, будто ища ободрения. Понравилось ли ей то, что она увидела? Показался ли он ей красивым? Ну конечно же! Он прочитал это в ее взгляде. Он именно такой, как она и надеялась, даже красивее. Он так долго заполнял ее мечты, и теперь вот он — Прекрасный Принц. Стоит перед ней, из плоти и крови.


«В жаркий летний вечер подставишь ли ты горло свое волку с красными розами?»


И чего эта чертова песня так и крутится у него в голове?


«Подставит ли он мне свой рот?»


О да.


«Вгрызется ли он в меня своими зубами?»


О да.


«Утолит ли со мной свой голод?»


Да.


«А без меня умрет ли он с голоду?»


Да. Голод. Томление. Так трудно контролировать их.


«А любит ли он меня?»


Да, он все время твердил, что любит ее.

Он наклонился поцеловать ее как следует. И снова на него пахнуло мерзким запашком «Перз». Она что, с ног до головы намыливалась этой дрянью? Он попытался отгородиться от запаха, стал наблюдать за ней: девочка легонько вздохнула, крепко зажмурила глаза, поддаваясь ему, губы у нее так и остались плотно стиснутыми, словно бы для детского поцелуя. Он подивился ее неопытности. Большинство девчонок ее возраста ведут себя только что не как шлюхи.

Он снова поцеловал ее, не спеша отнять рот от ее губ, чуть коснувшись их языком, чувствуя, как она обмякает в его объятиях. Он изучал ее: не тронутые пинцетом брови, тонкий золотистый пушок на щеках, поблекшую россыпь веснушек на носу. Зимний свет украл краски ее лица, облил его смертельной бледностью. Он не сомневался, девочка — девственница, хотя его это особо не прельщало.

Подержав ее в объятиях достаточно — по его расчетам — долго, он отступил, и девушка распахнула глаза. Ясные, синие — без сомнения, самое красивое, что у нее есть. Такие доверчивые, добрые и невинные. Она и вправду идеальна для него. Он улыбнулся своей удаче, сверкнув красивыми, ослепительно белыми зубами.

— Ты на самом деле уверена? Не отнимаешь у меня без толку время?

Девушка отвела глаза, как будто его взгляд обжигал ее, тонкие пальцы крутили нитку, торчавшую из обшлага плаща.

— Я ведь, знаешь ли, настроен серьезно. — Он пристально следил за выражением ее лица. — Не подведешь меня?

Она медленно помотала головой, но он все еще не был убежден до конца. Легонько тронул ее за подбородок, заставляя снова посмотреть ему в глаза:

— Ну же. Мы совершим это вместе. Вместе навсегда, ты и я.

Это были слова из другой песни, ей такая банальщина наверняка нравится. Ей легко было угодить, она с наслаждением глотала стишата, которые он ей посылал по электронной почте, — сплошь о любви и смерти. Они задевали ее за живое, падали на благодатную почву, открывая шлюзы для ее сокровенных признаний и чаяний. Боль, одиночество — грустный каталог пренебрежения ею, ее несчастности. А он так прекрасно понимал ее. Он стал для нее родственной душой, ее первой, ее единственной любовью.

— Мы. Вместе. Никогда не расстанемся. Ты ведь такого и хотела, верно? Ты так мне писала. — Он пристально следил за девочкой, стараясь подпустить побольше теплоты в выражение глаз, обуздать рвущееся наружу нетерпение. — Мы — чужие в этом мире. Ты же сама понимаешь, выход для нас есть только один.

Прерывисто вздохнув, девочка медленно кивнула, на глазах у нее набухали слезы.

— Вот и отлично. Все, что нам понадобится, у меня здесь. — Он похлопал по своему рюкзаку и закинул его через плечо. Наклонившись, снова наскоро поцеловал ее. — Пойдем же, милая, пора. — И, крепко обхватив девушку за плечи, ввел ее в сумеречно освещенную церковь.

Воздух в церкви стоял затхлый: запах сырости смешался со зловонием гниющих цветов, на подставках вдоль рядов высились увядшие белые розы и хризантемы. Ему не верилось, будто кто-то мог выбрать эту церковь для венчания. Ни намека на теплую атмосферу, ничего примечательного в пустынном, угрюмом и темном помещении. Мраморные мемориальные таблички и унылый безликий строй коричневых скамей — ничто здесь не могло привлечь внимания туристов или каких-то случайных посетителей. Заброшенное местечко, нелюбимое и редко посещаемое. Охраны, как ни странно, тоже никакой, хотя что тут, собственно, воровать? Разведку он проводил очень даже старательно и место выбрал дотошно. Будний день, послеобеденное время — самое безлюдье. Идеально для того, что предстояло.

Джемма замерла в трансе, рассматривая круглое витражное окно в конце нефа над алтарем, переливчатые яркие цвета его подсвечивались сумеречным светом с улицы. Мученичество святого Себастьяна, начало XIX века, вспомнил он прочитанное в церковной брошюре. Пожалуй, святая Катерина или святая Иоанна стали бы более уместным фоном, но с женщинами-мученицами в Лондоне обстояло скудновато.

— Пойдем, — дернул он ее за локоть. — Сюда в любую минуту могут войти, помешают. Рисковать нельзя.

Она позволила вести себя к сводчатому проходу, закрытому тяжелой портьерой, рядом с кафедрой проповедника. Позади портьеры взлетал высокий лестничный пролет, наверх, в вышину над нефом, к органу и пустой галерее. Когда он отвел портьеру, девушка приостановилась и задрала голову, всматриваясь в темный провал в высоте.

— Вот так высоти-и-ща, — прошептала она, растягивая слово «высотища», словно в нем крылось нечто пугающее.

Так он и знал, что без проблем не обойдется! Ему хотелось возразить, что в высоте, как ей, черт подери, прекрасно известно, и есть вся суть. Ради высоты все и затевалось. Они всё обсуждали в подробностях. Сейчас уже не время для колебаний. На мгновение перед глазами нарисовалась картинка: девочка парит, медленно кружась высоко в воздухе, крыльями огромной вороны распустился позади нее черный плащ. Он даже услышал, как хлопают в воздухе его полы, и его залихорадило.

— Пойдем же, пойдем скорее! Я с тобой. Осталось еще чуть-чуть. — Он уцепил ее за запястье и потянул к первому пролету лестницы.

— Ты делаешь мне больно! — Девочка попыталась вырвать руку.

Уловив недоумение в ее глазах, он отпустил ее:

— Извини, милая. Я немного нервничаю, вот и все. Я так долго этого ждал. Ждал тебя. Я пойду за тобой следом, хорошо?

Он следил, как она, спотыкаясь, поднимается по ступенькам. На верхней площадке она приостановилась и кулем осела на пол. Обхватив голову руками, девочка сложилась пополам, длинные волосы блестящим каштановым покрывалом прикрыли ее лицо и ноги. Девочка прерывисто зарыдала.

Вот дерьмо! Только этого ему и недоставало. Хотя рыдания и приглушенные, еще услышит кто. Его так и тянуло зажать девчонке ладонью рот, но нельзя настораживать ее. Он присел ступенькой ниже, обхватил ее крепко стиснутые коленки. Да он что угодно изобразит, лишь бы заставить ее заткнуться. Он принялся неторопливо поглаживать ее бедра через складки толстой шерстяной юбки.

— Все будет хорошо. Если ты не желаешь этого делать, то и не надо. — Взяв в ладони ее лицо, он снова и снова целовал ее волосы, чувствуя, как его беспокойство грозит перейти в истерику. — Пожалуйста, прекрати плакать. Поверь, все будет нормально. Я так рад, что встретил тебя. — Только бы она взглянула на него, тогда-то он точно сумеет ее убедить. — Нам необязательно делать это. Понимаешь? Необязательно. — Взяв ее маленькие руки, он оторвал их от ее лица, вынуждая поднять голову, но глаза у нее по-прежнему были закрыты. — Джемма, посмотри же на меня. Мы сделаем все, как ты захочешь. Правда… Я серьезно. Я люблю тебя.

Девочка медленно открыла глаза, и он вознаградил ее самой своей ласковой улыбкой. Отвел мокрые слипшиеся пряди волос с лица, вытер краем ее обшлага слезы у нее под носом и губами.

— Я не хочу, — прошептала она, вся дрожа. — Не хочу…

Закончить предложение у нее не хватило сил.


Умирать. Умереть со мной. Стать моей навеки.


Так он писал ей.

Поднявшись, он шагнул к ней и присел на ступеньку рядом. Крепко обняв девочку, он притянул ее к себе, уложив ее голову себе на плечо.

— Я тоже не хочу, милая, тоже. — Поглаживая ее мягкие волосы, он поцеловал ее в макушку. — Теперь, когда я встретил тебя, — нет. Ты тоже так чувствуешь?

Она кивнула, крепко прижавшись головой к рукаву его плаща.

— Знаешь, ты спасла меня. Ты такая особенная. Моя маленькая Джемма. Но, может, все-таки проведем церемонию? Я все приготовил. Давай обменяемся кольцами, как мы планировали? — Она согласно пискнула, прижимаясь к нему, тычась носом в его плечо как котенок. — Ты такая особенная, — повторил он, продолжая поглаживать ее волосы, стараясь успокоить. — Такая особенная.

Девочка вздрогнула, как ужаленная, рука ее метнулась ко рту, глаза впились в его глаза.

— Что такое?

— Записка! Я ведь оставила записку, как ты велел мне. Что будет, когда мама найдет ее?

И только-то? Он с облегчением улыбнулся.

— Не беспокойся. Мы или заберем ее назад, или… — Оборвав фразу, он выдержал паузу и только потом закончил: — Ты ведь можешь жить у меня. Тогда записка не будет иметь никакого значения. Тебе не нужно возвращаться домой, если не хочешь. Им ни за что не суметь найти нас. Ни за что.

Девочка вспыхнула, поглядывая на него уголком глаза. Улыбнулась. На минутку, несмотря на опухшие глаза и замурзанное личико, она стала почти хорошенькой.

— Ладно, пойдем. Думаю, тебе понравится галерея. Там нас никто не потревожит.

Поднявшись, он помог встать девочке, одернул полы ее плаща, заодно стряхнул налипшие пыль и пух. Едва сдерживая себя, взял за руку и поцеловал в последний раз, мимолетно прикрыв глаза, воображая картинки уже совсем близкого события. Джемма была его. Целиком и полностью. Теперь он в этом уверен.

2

Нет в жизни справедливости. Марк Тарталья, инспектор Столичной полиции, смотрел в дверное окошко палаты интенсивной терапии, где на кровати в переплетениях проводов и всяческих трубок лежал его шеф, начальник отдела расследования убийств Трэвор Кларк. Узнаваемыми у Кларка остались только усы, видневшиеся из-под кислородной маски. С момента аварии он находился в коме, голова его была крепко зажата скобами для защиты поврежденного позвоночника, а разбитый таз и ноги закованы в металлический каркас. Кларк, слава богу, был в шлеме и соответствующем костюме, когда умудрился слететь с мотоцикла, но прогнозы врачей оставались самыми неутешительными.

У кровати сидела Салли-Энн, невеста Кларка, и, наклонив голову, держала обеими руками огромную ручищу Кларка. Одета, как всегда, нарядно: яркий в розово-белую клетку костюм, длинные светлые волосы забраны в хвост и перехвачены золотой лентой. Забежав накануне в больницу, Тарталья разминулся с ней и, увидев сегодня, совсем не обрадовался. У него даже мелькнула мысль — а не зайти ли попозже. Но Кларк, черт бы побрал все на свете, один из его лучших друзей, так что у него, Тартальи, есть все права находиться тут. И, постучав по стеклу, он открыл дверь и вошел.

Салли-Энн повернула голову на шум. Глаза красные, в черных кругах потекшей туши. Тарталья затруднился бы сказать, по кому она плачет, по Кларку или по себе. Женщина, которая может вот так запросто бросить мужа и двоих детей ради другого мужчины, пусть даже такого симпатяги, как Кларк, наверняка эгоистка до мозга костей. И как все это у них быстро случилось! Кларк, по характеру очень импульсивный, никогда ничего не делал наполовину. Только что Салли-Энн выступала в роли всего лишь новой телки, составлявшей ему компашку, чтобы выпить или пообедать вместе, — и вдруг она уже живет в его квартире в Клэпеме, Кларк вписал ее имя в ипотеку и свой банковский счет, и, как только был оформлен ее развод, они уже обсуждали дату своей свадьбы. Но все это происходило до аварии. Возможно, Тарталья чересчур циничен, но он никак не мог себе представить Салли-Энн, всю свою оставшуюся жизнь ухаживающую за инвалидом с парализованными ногами.

— Есть какие подвижки? — спросил Тарталья, подходя к изножью кровати.

Он уже слышал от медсестры, что прогресса никакого, но не знал, что бы еще сказать. Чем дольше Кларк оставался в коме, тем страшнее, вероятней всего, окажется конечный результат.

Салли-Энн покачала головой и погладила ладонь Кларка длинными розовыми ногтями. Она не отрывала взгляда от его лица, точно надеясь, что Трэвор вдруг откроет глаза или заговорит. Интересно, давно ли она тут сидит, подумал Тарталья, и какие мысли бродят у нее в голове. Всякий разговор представлялся бессмысленным, и он молча, неловко стоял позади нее; тишину метили лишь пунктирные попискивания мониторов да шорох вентилятора.

Вскоре Салли-Энн бормотнула что-то Кларку, нечто вроде «ну пока», осторожно уложила его руку обратно на простыню, похлопала по ней и поднялась. Одернув короткую юбку, она подхватила сумочку и повернулась к Тарталье, в глазах у нее плавали слезы.

— Ненавижу больницы. Этот больничный запах! Он мне напоминает, как в детстве мне вырезали аппендикс. Чувствуешь себя такой бесконечно беспомощной. Какой смысл приходить сюда? Чем я могу помочь? Трэвор ведь даже не знает, что я рядом.

Избегая ее взгляда, Тарталья пожал плечами и сунул руки в карманы. Лично он здесь, потому что ему небезразличен Кларк, ему просто хочется видеть своего друга, невезучего бедолагу. Конечно, Кларку от его приходов толку — ноль, учитывая состояние, в каком он находится. Да ведь не в том суть. Пусть это всего лишь пустой жест, однако визит в больницу — знак его дружбы, уважения к Трэвору.

Салли-Энн извлекла из сумочки бумажный платок и громко высморкалась. Взгляд ее упал на мотоциклетный шлем под мышкой у Тартальи.

— Тупой засранец. И чего ему приспичило покупать этот идиотский мотоцикл? И не ездил-то на нем никогда раньше.

Сказано это было с такой горечью, что Тарталья подумал: а может, она винит в случившемся его? Он ведь близкий друг Кларка и единственный из их отдела расследования убийств, кто ездит на мотоцикле. Тарталье на мгновение представился его сверкающий красный «дукати-999» на больничной парковке, и он и в самом деле почти почувствовал себя виноватым. Но если Салли-Энн считает, что это он сбил Кларка с панталыку, она ошибается. На ум приходят банальности о кризисе среднего возраста. Во всяком случае, такие шуточки гуляли по отделу. Спустя полгода после того, как жена Кларка сбежала от него к своему учителю йоги, Кларк вступил в общество «Сбрось вес» и в местный спортклуб. Затем появился мотоцикл, а следом — контактные линзы, яркие рубашки и кожаная куртка. А еще усы в стиле 70-х, которые он наотрез отказывался сбривать. В результате Кларк стал походить на типа из шоу-бизнеса. И вот в тот момент, когда все они уже начали надеяться, что Кларк вылезет из своего подполья, возникла Салли-Энн, годящаяся ему чуть ли не в дочери, и короткому периоду пребывания Кларка в статусе одинокого мужчины наступил конец. Кларк распрекрасно знал, что думают ребята из его отдела, но, похоже, ему это было абсолютно без разницы. Он ходил счастливый и довольный всем миром. Казалось бы, ну и чудесно, но Тарталья не мог избавиться от тревоги: он опасался, что история эта обернется для Кларка большой болью.

Салли-Энн продолжала смотреть на Кларка, крепко вцепившись в сумочку:

— Знаешь, я все надеюсь, он вот-вот откроет глаза. Только этого я и хочу. Просто знать, что он по-прежнему в нашем мире, он очнулся. А уж со всем остальным мы научимся справляться вместе.

Говорила она вроде искренне, и Тарталья даже немного удивился. Может, он все-таки ошибался на ее счет? Может, она и вправду любит Кларка?

— А тебе не приходило в голову поставить для него какую-нибудь музыку? — неловко предложил он, желая показать, что тоже старается как-то помочь. — Ну что-нибудь, что он узнает. Слышал, такое, бывает, срабатывает.

Дуглас КОУПЛЕНД

— Неплохая идея. Пока он в таком состоянии, пробовать стоит все. Только «Уокмен» категорически исключается. — Сглотнув, она скривила губы в усмешке и поглядела на Кларка. — Наушники ему не нацепишь.

Тут она права. Не то что ушей, у Кларка и глаз толком не видно.

НОРМАЛЬНЫХ СЕМЕЙ НЕ БЫВАЕТ

— А если попробовать портативный приспособить, с колонками?

Во сне ты увидела путь к спасению и преисполнилась радости Дженни Холзер
Салли-Энн медленно покивала, как будто сказал он нечто очень-очень дельное.

— У нас дома на кухне стоит такой. Я вечером его принесу и несколько дисков заодно. Трэв просто обожает Селин Дион, непонятно только почему. Вдруг от ее голоса очнется, раз уж мой не помогает.

1

— Господи! — Тарталья состроил гримасу. — Я и забыл, что у него такой дерьмовый вкус в музыке. Но я бы на твоем месте, наоборот, поставил что-нибудь, чего он терпеть не может, рэп, например, Эминема или Фифти Сент\'а. Трэв у нас вспыльчивый, заводится с пол-оборота, так что ты пусти музыку погромче да поставь поближе к нему. Посмотрим, как подействует. Должно сработать. Если нет, тогда уж больше ничего не поможет.

Дженет открыла глаза — за мотельным окном первобытным блеском сияла Флорида. Залаяла собака, прогудел автомобиль, мужской голос пропел куплет из испанской песни. Дженет рассеянно дотронулась до шрама от пули под левым ребром, неровно зарубцевавшегося, выпуклого и твердого, как кусок жвачки, прилепленный под крышкой стола. Она не ожидала, что все сведется к такому простецкому рубцу. А чего я ждала — что шрам будет звездно-полосатый?

— Так и представляю, — печально улыбнулась Салли-Энн при воспоминании, — как он орет на меня, чтобы я вырубила эту дрянь. Вот было бы замечательно, правда? — И она заглянула ему в глаза в поисках подтверждения — да, так оно все и произойдет. Хотя лицо ее и просветлело на минутку, чувствовалось, слезы стоят совсем близко. Несмотря на макияж и модный прикид, похожа Салли-Энн все равно была на девчонку. Запнувшись, словно желая добавить что-то еще, она склонила набок голову, но промолчала, лишь тронула руку Тартальи и прошла к двери, поскрипывая по линолеуму высоченными каблуками.

Внезапно кровь прилила к ее лицу. А детки-то мои — где? Она произвела скоропалительный переучет приблизительного местонахождения троих своих детей — ритуал, который совершала ежедневно с тех пор, как в 1958 году родился Уэйд. И только мысленно поместив всех своих отпрысков в их географические лунки, она завершила начатый вдох. Ведь сегодня они приедут сюда, в Орландо.

Открыв дверь, Салли-Энн оглянулась:

— До завтра. Если раньше произойдут какие-то изменения, я тебе сообщу.

Дженет взглянула на стоявшие рядом с мотельной койкой часы: 7.03 утра. Пилюльное время. Она взяла две капсулы из специальной коробочки и проглотила, запив налитой еще вчера вечером из-под крана водой, выдохшейся и теперь отдающей металлом, как мелкие монетки. То, что в мотельных комнатах теперь стояли кофеварки, произвело на нее впечатление. Здравая мысль, чертовски здравая, — почему они сто лет назад этого не сделали? Почему все хорошее случается только теперь?

Не успела за ней закрыться дверь, как у Тартальи зазвонил мобильник. Несмотря на десятки табличек, висевших по всей больнице, отключить его он забыл. Откинув крышку, он услышал спокойный, уверенный голос суперинтенданта Клайва Корниша:

Пару дней назад ее дочь Сара сказала ей по телефону:

— Ты у Трэвора?

— Мам, ты хоть минералки купи. В этих развалюхах из-под крана разве что помои не текут. Просто непостижимо, что ты решила там остановиться.

— Но, дорогая, здесь не так уж и плохо.

— Да, но уже ухожу.

— Приехала бы в «Пибоди», пожила с семьей. Я же тысячу раз говорила, что за все заплачу.

— Есть какой прогресс?

— Боюсь, никакого. — Тарталья отвернулся и прошептал в самый микрофон, точно Кларк мог услышать его: — Но он хотя бы еще жив.

— Не в том дело, дорогая. Просто гостиница не должна стоить больше, чем эта.

Корниш тяжело вздохнул. Кларка в отделе любили и уважали все, даже Корниш, человек, не славящийся особо теплым и сочувственным отношением к окружающим.

— Мам, у НАСА специальные скидки в гостиницах... — Сара шумно выдохнула, признавая свое поражение: — Ладно, сдаюсь. Но не настолько уж ты бедная, чтобы прикидываться нищенкой из третьего мира.

— Что ж, и это неплохо. Слушай, ты должен срочно прибыть в Илинг, в церковь Святого Себастьяна. Она на Саут-стрит, чуть в сторону от Мэйн-стрит. Я распорядился, тебя там встретит Донован. У нас смерть при подозрительных обстоятельствах. А так как возвращения Трэвора в обозримом будущем не предвидится, исполняющим обязанности начальника отдела назначаешься ты.

Сара — были бы деньги, а остальное приложится! — точно такая же, как те двое. Бедность их не коснулась, война — тоже, но разве можно сказать про них, что это золото, а не дети, и Дженет никак не могла примириться с этим фактом. Благополучная жизнь превратила двух ее мальчиков во что угодно, только не в золото. В свинец? Силикон? Висмут? А вот Сара, Сара была почище золота — уголь, из которого выкристаллизовался алмаз, застывшая молния, разрезанная на яркие ленты и спрятанная в сейф.



Рядом с Дженет зазвонил телефон, и она сняла трубку. Это был Уэйд, и звонил он из пункта предварительного заключения в Орландо.

Церковь Святого Себастьяна расположена была в жилом квартале, утопающем в зелени, церковный двор скрывала высокая железная ограда. Залитая ярким зимним солнцем, церковь радовала взгляд простыми, но изящными пропорциями; вход украшали высокие каменные колонны. Георгианский стиль, подумал Тарталья, призвав на помощь свои скудные познания в архитектуре. Церковь выбивалась из общего строя чрезмерно аляповатых краснокирпичных домов эдвардианской эпохи, заполонявших лабиринт соседних улиц: ее словно бы выдернули совсем из другого места да и воткнули по ошибке посередине Илинга.

Дженет представила себе Уэйда в унылом бетонном коридоре, небритого и встрепанного, но излучающего все тот же «блеск» — искорку в глазах, унаследованную от отца. У Брайана ее не было, Саре она была не нужна, но Уэйд с блеском скользил по жизни, хотя, вполне вероятно, это было не лучшее качество, которое он мог унаследовать.

Сержант Сэм Донован съежилась у главных ворот, руки глубоко засунуты в карманы куртки, глаза слезятся, а нос покраснел от холода.

Уэйд. Дженет вспомнила, как однажды она ехала утром по Марин-драйв, высматривая мужчин определенного типа, дожидавшихся автобуса, который подбросит их до центра. Такой мужчина должен быть слегка потрепанным и на вершок не дотягивать до респектабельности; яснее ясного, что права у него отобрали за очередное ДТП, но это только делало его интереснее, и всякий раз, что Дженет улыбалась таким мужчинам из машины, они моментально опаляли ее ответной улыбкой. Таким был и Уэйд, таким остался в какой-то незамусоренной извилине памяти ее бывший супруг Тед.

— Да, не запыхался ты от спешки, — проговорила она с трудом — у нее зуб на зуб не попадал. — У меня, между прочим, пятки уже к земле примерзли, того гляди, насмерть простужусь.

— Дорогой, тебе не кажется, что ты уже слишком взрослый, чтобы звонить из тюрьмы? Даже звучит как-то глупо — «тюрьма».

Была она невысоконькая и худенькая, каштановые волосы зверски острижены, чуть ли не ежиком, и торчат иглами вокруг хорошенького, с правильными чертами лица. Она была одета в лиловую куртку, мешковатые брюки и грубые «мартенсы» на толстой подошве; подбородок уткнула в толстые складки бледно-зеленого шерстяного шарфа, несколько раз закрученного вокруг шеи.

— Мам, я больше не буду. Просто прокол вышел.

— Извини. Пробки. Еще в больницу заскочил, взглянуть, как там Трэвор.

— И как? — спросила она. Поднырнула под желтую ленту, метившую место преступления, и повела Тарталью в церковный двор.

— Ладно, тогда — что случилось? По ошибке завез автобус с малолетками в канаву?

— К сожалению, без изменений. Но я тебе все позже обскажу. — Они медленно зашагали рядом по длинной извилистой дорожке, ведущей к дверям церкви. — Корниш сказал, у нас тут подозрительная смерть.

— Понимаешь, поцапались в баре, мам.

— Поцапались в баре, — со вкусом повторила Дженет.

Донован, кивнув, вынула из кармана бумажную салфетку и шумно высморкалась, словно бы в подтверждение: да, все так и есть.

— Знаю, знаю — думаешь, я не понимаю, как по-идиотски это звучит? Звоню, потому что мне нужно смотаться из этого отстойника. А прокатная машина осталась в баре.

— В детали меня посвятил инспектор Даффи из патрульной службы. Жертва — четырнадцатилетняя девочка по имени Джемма Крамер. Она упала с органной галереи церкви два дня назад. Первоначально в отделе расследования убийств Илинга предположили, что это несчастный случай или самоубийство.

— Где Бет? Почему бы ей тебя не подвезти?

— Записку оставила?

— Она прилетит только днем.

— Нет. Но в ее смерти они не увидели ничего подозрительного и после, похоже, весьма поверхностного осмотра нижнего этажа охрану сняли.

— О\'кей. Давай-ка все по порядку, дорогой. Как именно цапаются в баре?

— Сняли? — переспросил Тарталья, резко тормознув посреди дорожки и поворачиваясь к Сэм.

— Расскажу — не поверишь.

— Боюсь, что да. Как я поняла, на полицию начали давить викарий и местные власти. Они потребовали открыть церковь для крестин.

— Ничего, в последнее время я научилась верить почти чему угодно. Можешь убедиться.

Покачав головой, Тарталья двинулся дальше, Донован поспевала рядом. Ставить кордон для охраны места преступления на 24 часа в сутки — дело дорогое, и при вполне обычной нехватке средств и людских ресурсов такое случалось не впервые.

На другом конце провода помолчали.

— А что заставило парней из Илинга переменить мнение?

— Подрался, потому что этот тип — сукин сын — измывался над Господом Богом.

— Как только церковь помыли и открыли для прихожан, вдруг, ниоткуда, материализовалась свидетельница и заявила: она видела, как девушка входила в церковь часа за два до того, как было обнаружено ее тело, и не одна, а с мужчиной. Тут у кого-то достало ума запросить полный анализ на токсикологию, а когда пришел отчет, возникла паника. В крови девушки обнаружили следы алкоголя и ГГБ.[1]

— Над Господом Богом.

— ГГБ? Ее что, изнасиловали?

Это он шутит.

— По словам инспектора Даффи, нет. Место преступления тут же оцепили снова, и на этот раз ребята из ГОМП[2] скрупулезно исследовали все уголки церкви. Ее успели прибрать, но так, по верхам, так что следы уничтожили не до конца.

— Да, измывался.

— Что ж, будем благодарны и за малые милости, — заметил Тарталья и опять остановился. Ему хотелось оглядеть церковный двор и сориентироваться.

— Каким образом?

Тесно, почти вплотную друг к другу шли могилы, и казалось, двор вымощен ими, лишь кое-где пробивались стебельки травы. Могильные плиты жестоко изъедены временем и непогодой, большинство надписей едва читается. Очевидно, здесь уже много лет никого не хоронят. Тарталья вытянул сигарету из красной пачки «Мальборо» и повернулся спиной к ветру, чтобы закурить. Солнце скользнуло по его лицу теплым лучом.

— Грязно так, глупо. Говорит, мол, Бог ваш — просто жопа, никому ни хрена не помогает. И все пер и пер на рожон, так что пришлось его заткнуть. Кажется, его в тот день с работы турнули.

— Так ты решил вступиться за Господа Бога?

— А девушка местная? — осведомился он, глубоко затягиваясь и наблюдая, как поднимается в холодном воздухе дым.

— Да, а что?

Полегче, полегче, Дженет.

— Нет. Из Стрэтема. Никто понятия не имеет, с чего это она вдруг здесь очутилась.

— Уэйд, я знаю, Бет страшно религиозная. Ты что — тоже решил в религию удариться?

— Расскажи-ка мне про свидетельницу.

— Я? Может быть. Не знаю. Да. Нет. Смотря что ты имеешь в виду под религией. Бет она помогает, и может... — Уэйд помолчал. — Может, и я тоже утихомирюсь.

— Я только что встречалась с ней. Имя — миссис Брук. Ей уже под семьдесят, может, чуть больше. Живет за две улицы отсюда. И пусть тебя не вводит в заблуждение ее возраст, — прибавила Донован, заметив скептическое выражение у него на лице. — Раньше она работала агентом по закупке модных дамских нарядов для универмага «Селфриджес», и у нее острый глаз на детали. Мне она показалась свидетелем вполне надежным.

— Так, выходит, ты провел ночь в тюрьме?

Он улыбнулся:

— Все путем. Магазинный ворюга, Бубба, весит полтонны, меня всю ночь на ручках баюкал.

— О\'кей. Верю тебе на слово. В какое время все случилось?

— Уэйд, я тебя забрать не смогу. Я сегодня с утра совсем квелая. И потом от машины, которую я взяла, воняет, как от монаха... и дороги здесь все белые, а от солнца меня размаривает.

— Сразу после четырех дня. Миссис Брук отправилась в гости к приятельнице на чай и сидела на остановке через дорогу, ждала автобуса.

— Мам, ну приезжай...

Обернувшись, Тарталья увидел старомодную автобусную остановку ярдах в двадцати от ворот церкви, частично закрытую рядами могильных памятников и древним тисом.

— Не будь ребенком. Тебе уже пятый десяток пошел. А ты что вытворяешь. Ты даже ке мог приехать вчера вовремя в гостиницу.

— По словам миссис Брук, Джемма пришла с той стороны, — продолжила Донован, указывая через его плечо налево. — А там как раз станция метро, так что мы предположили, на метро девушка и приехала в Илинг. Джемма перешла дорогу и поднялась по ступеням на церковный двор. А когда миссис Брук в следующий раз оглянулась, девушка целовалась с парнем вон там, перед входом в церковь. Миссис Брук сказала, что была немного шокирована: Джемма по виду совсем юная. А мужчина гораздо старше ее. Потом они вместе вошли в церковь.

— Мне надо было заскочить к одному приятелю в Тампу. По пути остановился выпить. Слушай, я тебе не Брайан. Стал бы я сам в драку лезть, и потом...

— И миссис Брук видела все с того места, где сидела?

— Все! Хватит. Вызови такси.

— Так она утверждает.

— Наличных не густо.

Тарталья прошел по дорожке к церковному входу и оглянулся:

— Даже заплатить за такси? А как же ты в гостинице обходишься?

— Тут они, по ее словам, стояли?

— Верно.

Уэйд ничего не ответил.

Он посмотрел через церковный двор на дорогу. В четыре пополудни, скорее всего, уже смеркалось, но обзор с автобусной остановки оставался еще довольно четким, и он удостоверился, что миссис Брук действительно могла оттуда видеть все.

— Уэйд?

— Сколько лет, по ее прикидкам, мужчине? — затянувшись сигаретой, спросил Тарталья.

— Сара нас выручает, пока мы не выкрутимся.

— Ей показалось, лет тридцать с хорошим хвостиком, а может, уже и за сорок, однако утверждать она не берется. А еще — он был гораздо выше Джеммы, ему пришлось наклониться, чтобы поцеловать ее. Хотя, если учесть, что ростом Джемма была примерно с меня, это еще не показатель, — улыбнулась Донован. Ее рост чуть-чуть превышал пять футов, чем она отчего-то очень гордилась.

Снова последовало неловкое молчание.

Тарталья в очередной раз оглянулся на автобусную остановку. Даже в это время дня внутри павильончика уже сгустились тени. С того места, где он стоял, было почти невозможно разглядеть, есть ли кто под навесом. Скорее всего, Джемма и ее дружок и не подозревали, что за ними наблюдают… Или им это было без разницы.

— Мам, ты могла бы меня забрать, если бы и вправду захотела. Сама знаешь.

— Описание мужчины у нас есть?

— Да, может, и могла бы. Но я считаю, что тебе лучше позвонить своему отцу в... ну, как это место называется?

— Белый, с темными волосами, одет не то в темный плащ, не то в куртку. Джемму он, по-видимому, ждал на церковном дворе, потому что миссис Брук не видела, как он пришел.

— «Мусипуси»... И вообще, я ему уже звонил.

— А как уходил, она видела?

— И что?

— Он поехал ловить марлиня вместе с Ники.

Донован покачала головой:

— Марлиня? Этим еще кто-то занимается?

— Через несколько минут подошел автобус и она уехала. Она и думать забыла обо всем этом, но тут прочитала листовку полиции с обращением к возможным свидетелям. Пока что объявилась только она одна.

— Не знаю. Наверно. Я тоже думал, эти рыбины уже повывелись. Нашли, небось, алкаша, который цепляет большого пластикового марлиня им на крючок.

— Что сумели нарыть эксперты?

— Марлини такие уродливые. Мне они почему-то напоминают подвальные спортзалы, которые строили в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом, а потом никогда ими не пользовались.

— Знаю. Трудно вообразить, что они вообще когда-то существовали.

— На церковном дворе нашлись использованные кондомы, грязные бумажки да сигаретные окурки. Но погоди возбуждаться. Весь этот хлам — старье.

— Значит, он поехал ловить марлиня вместе с Ники.

— Ну да. С Ники.

— Ничего удивительного, при такой-то погоде!

— С этой сраной вонючкой.

— Вот уж не подумала бы, что холодная погода охраняет человека от падения в бездну порока, — иронически хмыкнула Донован. — Мне она грозит исключительно простудой. Давай войдем наконец!

— Мам...

Тарталья кивнул. Смяв сигарету, он толкнул створку тяжелой, обшитой панелями двери. Донован проскользнула у него под рукой.

— Уэйд, я не святая. Я не первый десяток лет держу это все внутри — мои ровесницы привыкли так поступать, поэтому у них у всех сейчас колит. И потом крепкое словцо очень даже бодрит. Вот вчера только искала в интернете что-нибудь о производных витамина «Д» и — бац! — попала на сайт об анальном сексе. Представляешь, красавица-студентка в кожаной сбруе, с таким...

— Мам, как тебя вечно заносит на такие сайты?

Внутри церковь с ее высоким сводчатым потолком напоминала амбар. Лившийся через узорчатые витражные окна свет отбрасывал калейдоскоп цветных узоров на стены и черно-белый мраморный пол. Холод тут стоял почти такой же, как на улице, а во влажном воздухе висел неприятный кисловато-затхлый запах. Тут все гниет и разлагается, подумал Тарталья. Запах заброшенности и скаредности. Как и во многих других английских храмах, признаки современности отсутствуют, здесь все дышит стариной: потускнели медные детали, истерты и уже расползаются вышитые подушечки для коленопреклонения, мемориальные таблички, прикрепленные к стенам, чтят память людей давным-давно умерших и забытых.

— Уайд, позволь тебе напомнить, что это ты сейчас стоишь в отстойнике где-то в Орландо, и при этом тебя почему-то шокируют рассуждения шестидесятипятилетней старухи об интернете. Ты и представить себе не можешь, на какие сайты меня заносит. И в чаты я тоже наведываюсь. Понимаешь ли, я не всегда остаюсь Дженет Драммонд.

— Мам, зачем ты мне это говоришь?

Хотя родившийся в Эдинбурге Тарталья воспитывался католиком, свою католическую веру он порядком подрастерял и бессонницей от этого, честно говоря, не маялся. Но в церквах его молодости, помнилось ему, царила атмосфера теплоты и уюта. Их посещало много народу, их любили, они были неотъемлемой частью жизни семьи и квартала — словом, католические храмы совсем не похожи на церковь Святого Себастьяна. Сам он последний раз заходил в церковь не меньше года назад. Его сестра Николетта затащила тогда Тарталью на воскресную мессу в итальянскую церковь Святого Петра в Клеркенуэлле перед одним из тех длинных утомительных обедов, которые она обожала устраивать для всей семьи и многочисленных друзей. В той церкви было нарядно и оживленно: воздух напоен благовонием ладана, посверкивали ряды хрустальных люстр, металлическая отделка всюду отполирована так, что глаза слепило, все деревянные поверхности натерты воском и блестели, а скамьи заполнены прихожанами, разодетыми в лучшие воскресные одежки. Настоящее пиршество форм и красок! А после службы сотни прихожан группками сбивались на тротуаре перед церковью — сплетничали, общались. Заходили вместе в какой-нибудь из многочисленных местных баров или кафе угоститься эспрессо или граппой. Оглядывая убогий, унылый интерьер церкви Святого Себастьяна, Тарталья никак не мог представить себе тут подобной картины. Церковь явно редко посещают, она такая неухоженная. Печальное и одинокое место для смерти юной девушки.

— Ладно, не бери в голову. А твоя мачеха Ники все равно сраная вонючка. Позвони Хауи — может, он тебя подвезет?

— Хауи такой зануда, от него сдохнуть можно. Какого лешего Сара вышла за такую пустышку?

Он прошел за Донован через неф и остановился перед большим темно-зеленым пятном, неровно расползшимся по мраморному полу.

— Я произвела ее на свет, и мне же предстоит ехать сегодня с ним на мыс Канаверал.

— Очевидно, сюда девушка и упала.

— Ох уж любит он штаны просиживать. Там что — очередная насовская тусовка?

Чтобы точно определить место, где погибла Джемма Крамер, эксперты воспользовались специальным люминесцентным составом, выявляющим затертые следы крови. По внешнему кругу располагались брызги и отчетливо видимые полосы — там при мытье пола прошлись щетками; к краям зеленый моющий порошок тускнел до бледной ярь-медянки, расцвеченной ярко-синими и желтыми пятнышками света, падавшего через высокое сводчатое окно. Тарталья поднял глаза на широкую галерею, идущую в вышине вдоль всего нефа: ее окаймляла резная деревянная, с завитушками балюстрада. Представив девушку, летящую с высоты в звенящей тишине, он вздрогнул. Уцелеть после такого падения можно только чудом.

— Да. И между прочим —добро пожаловать.

— В какое время обнаружили труп? — спросил Тарталья, вглядываясь в черную глубину галереи, где едва проблескивали высокие золоченые трубы органа.

— Погоди минутку, мам. А почему ты не в «Пибоди», со всеми? Чего ради ты торчишь в мотеле? Кстати, тамошний портье — мелкий жулик, судя по голосу, — снял трубку только на тридцатом гудке.

— Сразу после шести, когда зашли прибрать церковь к вечерней службе.

— Не заговаривай мне зубы, Уэйд. Позвони Хауи. Ой, погоди — кто-то стучится в дверь.

— Стало быть, между четырьмя и шестью сюда не заходил никто?

Дженет вытянула руку, в которой держала трубку: «Тук-тук-тук».

Она помотала головой:

— Очень забавно, мам.

— По словам Даффи, викарий оставляет церковь незапертой для молящихся. Но обычно днем тут пусто. Не думаю, чтоб сюда валом валили верующие или туристы.

— Я должна открыть дверь, Уэйд.

Тарталье показалось крайне странным, что церковь оставляют без всякой охраны, тем более что посещают ее явно редко. Любопытно, что привело сюда девушку? Случайно забрела? Или она и ее спутник знали, что церковь оставляют незапертой?

— Это действительно забавно. Я...

— Как нам подняться на галерею? — спросил он.

— Иди за мной. — И Донован подошла к узкому сводчатому проходу сбоку от кафедры проповедника.

Щелк.

Когда она отодвинула тяжелую красную бархатную штору, взметнулось облако пыли, в столбе лившегося сверху солнечного света заплясали пылинки. Пошарив за шторой, она включила несколько лампочек, осветились лестница и галерея.

Комната вызывала у Дженет странное чувство временности, неустойчивости, но стоила действительно дешево, что превращало минусы в плюсы. И все же Дженет не хватало утренних обрядов, которые она совершала по пробуждении у себя в спальне. Она осторожно и скрупулезно ощупала себя, словно пересчитывая в банке пачку двадцатидолларовых купюр. Осторожно потерла язвочки на внутренней стороне губы — все на месте, как и накануне, значит, ей не приснилось. Ее пальцы, продолжая ощупывать сантиметр за сантиметром, спустились ниже — на груди никаких шишек, по крайней мере сегодня, — но что тогда толковала ей насчет этого Сара? Мам, у нас у всех тысячу раз был рак, но организм всякий раз с ним справлялся. Счет ведут только тем раковым опухолям, которые остаются. У тебя и у меня сейчас, может, и есть рак, а завтра уже не будет.

Тарталья начал подниматься по высоким крутым пролетам, Донован, пыхтя и отдуваясь, поспевала следом.

— Слушай-ка, тебе на самом деле пора бросать курить, — заметил он, когда она наконец добралась до верха.

Комната была прокурена насквозь. Дженет посмотрела на лежащую у телефона фотографию Сары в «Майами-геральд» — стандартную фотографию насовской команды: поясной снимок на белом, как мягкое мороженое, фоне, в льстивом освещении, наводящем на мысль о возвышенном, научном презрении к косметике. Под правой рукой у Сары был зажат шлем. Левая рука, без кисти, свободно свисала вдоль тела. Космонавтам все преграды нипочем.

Донован улыбнулась, никак не в силах отдышаться:

Дженет вздохнула. Пошевелила пальцами на ногах Через десять минут снова зазвонил телефон: это была Сара, с мыса.

— Кто бы говорил! Тоже мне советчик нашелся. Знаешь, я попробовала никотиновые пластыри. Только мне кажется, теперь я подсела на них.

— Привет, мам. Я только что говорила с Хауи. Он заберет Уэйда.

— Я тоже пробовал — никакой пользы. — И Тарталья машинально сунулся в карман за сигаретами.

— Доброе утро, Сара. А ты что делаешь сегодня днем?

Донован бросила на него иронический взгляд.

— С утра мы репетировали эвакуацию в условиях невесомости, но, честно говоря, мне хотелось бы сидеть в какой-нибудь красивой ванне и спокойно тестировать новые пластыри для очистки пор. В этих костюмах так потеешь, что у меня вся кожа пошла угрями. В старых фотоочерках «Лайфа» об этом почему-то ничего не говорилось. Ты уже позавтракала?

— Нет.

Он отвернулся, оглядывая галерею. Органные трубы и сиденья для певчих, больше ничего. Тарталья подошел к балюстраде и обеими руками схватился за массивные деревянные перила, стараясь определить, не шатаются ли они где. Однако сооружение под рукой оказалось крепче камня. И высота балюстрады добрых четыре фута. Упасть отсюда случайно девушка ну никак не могла бы. Тарталья глянул на большое зеленое пятно далеко внизу. Сейчас пол полосовали красные и золотистые лучи, и он представил, как она лежит там, маленькая темная фигурка, разбившаяся о мраморный пол. Тарталья пока ничего не знал о ней, кроме одного: смерть ее была мучительна и ужасна.