– Американец? – удивляется Галлея.

– Родился в Чикаго.

Галлея раздумывает над этим.

– Мне не нужен врач, – наконец говорит она. – Я ничем не больна.

– Никто и не говорит, что ты больна.

– Тогда я не понимаю, почему они так настаивают на встрече со мной. А еще я не понимаю, почему слышу об этом от тебя, а не от доктора Грей.

– Я веду твой календарь, – говорит Джейкоб. У него обиженный голос.

– Вот и веди. Скажи доктору Масуду, что завтра я занята. И на следующей неделе тоже.

– Галлея… Я не должен тебе этого говорить… – Джейкоб изо всех сил старается изобразить сомнение на лице.

– Но?..

– Но если ты не пойдешь к врачу… это может задержать процесс выдачи визы.

Она резко садится, услышав это.

– Ах ты скотина!

– Я всего лишь гонец.

– Ты кусок говенного ПО, вот ты кто. Куча нулей и единиц.

– А ты – куча нуклеотидов. Оскорбление ИИ противоречит правилам сообщества, Галлея. – Его тон печален.

– Сделай мне визу, и я схожу на прием.

– Сходи на прием, и я сделаю тебе визу.

Пат. Она встает.

– Выключить Джейкоба, – говорит она, и Джейкоб пропадает. Ширли по-прежнему сидит в кресле-мешке, растирая ноги. – Выключить Ширли.

Ей нужно идти на прогулку. Если она пропустит сегодняшний день, это будет стоить ей бонусов здоровья. Восемь километров. Черт бы их побрал. На улице холодно.



Она приходит в больницу к девяти утра. Эскалатор не работает. Она поднимается по лестнице.

Доктор Масуд – добродушный мужчина с прической стареющей рок-звезды. Он суетится вокруг нее, как курица-наседка.

– Присаживайтесь, присаживайтесь.

В его голосе слышен американский акцент. Это обнадеживает Галлею. Он пересекает кабинет и выдвигает для нее стул, как будто она инвалид.

– Я здорова, доктор Масуд.

– Хорошо. Это очень хорошо. Это замечательно. – Он улыбается ей. Расчесывает пальцами непослушные пряди.

– Сколько времени это займет? Мне нужно готовиться к отъезду.

Тень беспокойства мелькает на его лице и исчезает.

– Всего ничего, – уверяет он, совершая небольшой взмах рукой. – Мы должны закончить… – он бросает взгляд на экран, – …примерно к обеду.

– К обеду? Я думала, это просто осмотр.

Книга третья

– Так и есть. Так и есть.

Он улыбается ей так широко, что ее тянет простить его.

Читатель, ты, конечно, веришь в сказки? Кто из нас не рассказывал их, вернувшись домой позже положенного или отмазываясь от неинтересной встречи? Кто из нас не создавал их в своем воображении, заглянув в выразительные глаза сидящего напротив, совершенно незнакомого человека? А потому сказки уже давным-давно стали частью нашей с вами жизни и неудивительно, что они осовременились и, делая наше существование немного волшебней, сами слегка понабрались из него прозы.

– Тогда приступайте, – разрешает она.

Он выходит из-за стола, держа в руках стетоскоп и трикордер [38].

Вот и герои нашей сказки уже не такие, какими увидел их знаменитый сказочник Шарль Перро, тем более что жить, а порой и выживать им приходится в нашем мире, и это отнюдь не проще, чем танцевать мазурку на минном поле.

Но что-то я заболтался, серым волком по земле рыская да сизым орлом под облаками летая. Пора добрым пирком да за сказочку.

– Скажите «А-а-а».

Глава первая

– А-а-а.

– Я живу в Пансионате творчества, – неожиданно заявила Мария Ивановна внучке.

Он проверяет ее глаза, колени, уши. Щелк. Фотографирует ее со всех сторон.

При этом бабуля завтракала свежесваренным кофе, смотрела по телевизору программу о здоровом образе жизни и отщипывала полезный зерновой хлебушек, который покупала в пекарне в соседнем доме.

– Загрузить, – говорит он. Его экран заполняется словами. – Вы совершенно здоровы, – объявляет он, не прекращая сиять.

– Ба, – встревожилась Красная Шапочка, в миру Оленька Разумовская, доставая из холодильника упаковку с салатом и апельсин. – Ты к чему это?

– Тогда зачем я здесь?

– А к тому, – Мария Ивановна снова отхлебнула кофе и, подумав секунды две, достала из кухонного шкапчика крохотную бутылочку миндального ликера и добавила в чашку. – Мои квартиросъемщики съезжают. Понимаешь? – Бабуля серьезно посмотрела на внучку. – У твоего любимого Волка есть небольшие разногласия с матушкой, как, впрочем, всегда бывает у зятя с тещей, и вам лучше жить отдельно.

– Нам с вами нужно провести небольшую процедуру.

Появившийся из ванной Волк уставился на Марию Ивановну с такой радостью, что актеры, получившие долгожданного «Оскара», могли спокойно отдыхать в уголке, попивая свежевыжатый морковный сок и завидуя его искренним эмоциям.

Она замечает, что он хорош собой. Он обаятелен. Наверняка крутит романы со своими пациентами. Он женат и имеет сына. Эту информацию поведал ей Джейкоб. И тем не менее, когда его пальцы касаются ее кожи, оттягивают веки, поворачивают голову, как будто манекену, она чувствует легкую дрожь. Крошечные электрические разряды.

Владимир Серов-Залесский был в тренировочных штанах и сверкал до половины обнаженного тела серой натуральной шерстью зооморфного тела. Голова Волка одновременно напоминала и красавца зверя, и человека.

– Через неделю я еду во Францию, – говорит она.



– Как здорово.

Она ждет, что он станет выпытывать у нее подробности. Во Францию? Куда конкретно? Одна? Не нужен ли вам спутник? Но он не задает вопросов.

Последней в семье проснулась матушка. Вышла на кухню и строго оглядела всю компанию.

Она одинока. Она это знает. У нее есть искусственная лучшая подруга. Серьезных отношений не было уже шесть лет. Черт возьми, она фантазирует о докторе, с которым только что познакомилась. Что с ней не так? Она лежит на смотровой кушетке и закрывает глаза. Каким-то образом ей удается впасть в полузабытье. Она дрейфует в темном океане воспоминаний, лежа на спине и глядя в ночное небо, пытаясь сосчитать звезды. Элоиза знала названия звезд, и она знает. Кассиопея, Арктур, Сириус…

– О чем ведете разговор? – сурово спросила она.

– Вы работаете? – спрашивает вместо этого доктор. Возможно, он все-таки заинтересован.

– О самостоятельности, – решительно заявила бабуля. – Пора нашим детишкам хлебнуть самостоятельности и, кстати, отвечать за свой семейный бюджет, а то за время проживания в твоей квартире, Алиночка, я истратила всю свою пенсию, но этого никто не заметил.

– Я выполняю восемнадцать часов общественных работ еженедельно, чтобы получать национальную зарплату. Но я не владею никакой профессией. – Она давит улыбку. – Не так, как вы.

– Я сейчас, – засмущался Волк, метнулся в комнату, в которой с недавнего времени проживал с Красной Шапочкой, и положил на кухонный стол несколько купюр по пять тысяч. – Я как-то растерялся. То съемки нашего сериала, то озвучка, в общем, было некогда… Вы извините, Мария Ивановна и Алина Борисовна, расслабился.

– Ну, работа не всегда так хороша, как ее малюют, – говорит он и отворачивается, стуча по экрану, чтобы она не видела лжи в его глазах. – А специальность у вас есть?

– Ты нас прогоняешь из квартиры матушки или даешь возможность жить отдельно от вас?… – Тут Красная Шапочка, привыкшая жить почти в центре Москвы, решилась уточнить: – Бабуль, а где у тебя квартира?

Он просто поддерживает разговор. Вот и все.

– В Марьино, – с оптимизмом ответила Мария Ивановна. – На Донецкой улице, на третьем этаже двенадцатиэтажного дома. И дом не старый, восьмидесятого года… Правда, без ремонта.

– Я специализируюсь на социальной истории Франции в ранние годы Первой республики.

– Это далеко от Садового кольца Москвы? – заранее насторожившись, поинтересовалась девушка.

– Ого! – Его реакция кажется искренней.

– Как посмотреть, – усмехнулась Мария Ивановна. – Кому-то и Камчатка – ближний свет, а кто-то через дорогу перейти не может. Но Марьино все-таки в Москве.

– Если публиковать по одной короткой статье два раза в год, национальная зарплата возрастает на десять процентов.

Бабуля сняла с плиты кастрюлю с полезной гречневой кашей, конечно же, без мяса и стала добавлять натуральное сливочное масло.



– И что же вы? Публикуетесь?

А в Красной Шапочке встрепенулись ее три Сущности Подсознания. Одна из них являлась Внутренней Богиней со стрекозиными крылышками и в прозрачном крохотном белом платьице, отвечающей за гламур внутри девушки. Другая сущность – Разумей Занудович, с внешностью мудрого гнома, все время напоминал о логике жизни и высказывал мысли умных людей в виде афоризмов.

– А вы проверьте, – говорит Галлея. – Я автор шестнадцати статей и двух книг.

И еще, как и в любом живом человеке, в ней жила непосредственная и наивная сущность, называвшая себя Девочка-Девочка.

– Превосходно. Просто потрясающе. По социальной истории Франции?



– Во времена Наполеона.

– Ты чего это? – Внутренняя Богиня с недоумением смотрела на своего напарника, Разумея Занудовича, торопливо извлекающего откуда-то из бездн виртуальной ноосферы бронежилет четвертого класса защиты. Однако сие средство самозащиты Разумея почему-то не удовлетворило, и он, поцокав языком, переколдовал бронежилет в костюм сапера, защищающий от взрыва противотанковой мины.

– А, вот как. – Он снимает целлофан с медицинского дрона и касается им ее лба. – Не шевелитесь, – командует он. Дрон прикрепляется к ее коже, как пиявка. Она чувствует, как он забирает ее кровь.

– А то ты не понимаешь, – буркнул Разумей, облачаясь в это громоздкое снаряжение. – Сейчас такое будет! Конфликт бабули и матушки – это начало гражданской семейной войны.

– Не желаете ли пригласить медсестру для следующего этапа? – спрашивает доктор. Он убирает дрон в сторону.

– После перемирия, случившегося две недели назад? – искренне удивилась Внутренняя Богиня. – Кажется, у тебя, напарничек, начинается паранойя.

– Зачем мне звать медсестру?

– Ну-ну, – покачал головой Разумей. – Ты как хочешь, а я встаю на защиту интересов Красной Шапочки, то есть и бабули тоже. Советую…

– Я попрошу вас снять часть вашей одежды.



– Для чего, прошу прощения?

Впрочем, ничего посоветовать Разумей не успел. Как раз в этот момент матушка наконец отреагировала:

– Это рутинная процедура, – отвечает доктор, как будто защищаясь.

– И как вы уговорили нашу бабулю отдать вам квартиру?… – матушка переводила взгляд с дочки на Волка и обратно.

– Ты против? – удивилась и одновременно огорчилась Красная Шапочка.

Рутинная процедура. В его устах это звучит совершенно невинно. Почему же тогда она колеблется? Жан Себастьен стал первым мужчиной, увидевшим ее обнаженной. С тех пор их было предостаточно. Она вздыхает и понимает, что этим вздохом дает свое согласие.

– Доченька, – обманчиво-мягко сказала матушка. – Да, мы все любим друг друга, но квартира приносила деньги, и я в течение последних лет привыкла рассчитывать на самостоятельность моей матери в деньгах и даже небольшую помощь с ее стороны. Все-таки на проживание в Пансионате творчества она не тратится. Из-за ее экстрасенсорных способностей, привлекающих весьма состоятельных постояльцев, ей оплачивают двухкомнатный номер.

Как легко утонуть в воспоминаниях. Позволить им поглотить ее. Стать их безвольной рабыней. И все же… что они такое?

– Мама! – искренне изумилась Красная Шапочка, – Но ты же сама возмущалась, что Волк не так, как тебе привычно, выдавливает зубную пасту из тюбика и его кроссовки и туфли занимают половину обувной тумбочки!

Она садится, снимает джемпер и расстегивает лифчик.

– Слушай, ну чего ты к ребенку прицепилась? – вмешалась бабушка. – Я хоть и артефакт из дремучего прошлого, и то вижу, что девочка наша готова для самостоятельной жизни с любимым человеком.

– Нет-нет, не нужно, – останавливает он. – Только ваши брюки. – Он улыбается, но уже не так искренне.

Возможно, действительно нужно было позвать медсестру.

– Мам! – ответила матушка. – Если ты думаешь, что я не вижу, как Красная Шапочка выглядит по-новому, то сообщу, что глаза меня пока не подводили, тем более чувство прекрасного. Я не об этом, я совсем о другом. Как ты думаешь, сколько может стоить этот переезд через всю Москву?

– Объясните мне, что происходит. Зачем мы это делаем?

– Откуда ж мне знать? – пожала плечами бабушка. – Дети сами должны все решить.

Он наклоняется к ней, и она чувствует запах мяты от его дыхания.

– Вот именно, мам, – подтвердила матушка. – А денег они в последнее время на своей киностудии не получали. Да это ладно, папаша нашей Оленьки поможет. Но что она возьмет на твою квартиру из моей?

– Вам знаком термин «мусорная ДНК»? – спрашивает он.

– Я бы ничего не брал, – спокойно заметил Волк и налил кипяток из чайника в трехлитровую банку, лежавшие в ней сухие листики сразу же позеленели и, бодро вертясь, стали подниматься на поверхность. – Я за спартанскую обстановку и правильный образ жизни. Кровать, телевизор и стул для одежды… Да, для Красной Шапочки можно поставить шкаф. – И, не понимая, что сморозил, сел за стол, ожидая своего настоя.

– Мусорная ДНК? – Это какая-то болезнь?

Матушка уставилась на Волка, и не она одна. На Волка воззрились Красная Шапочка, бабушка, Красношапочкины сущности на этот раз в едином порыве. Ничто так не связывает, как прочная веревка или, на худой конец, неприятные обстоятельства.

– ДНК в клетках нашего организма – это длинная-предлинная цепочка символов, – говорит он. – Каждый такой символ называется нуклеотидом. – Его брови ползут вверх. Лицо сияет. Этот разговор доставляет ему больше удовольствия, чем перспектива увидеть ее голой. – Знаете ли вы, сколько нуклеотидов содержится в каждой клетке вашего тела?

– А джакузи там должно быть? – с угрозой принялась перечислять Красная Шапочка. – А холодильничек для парфюмерии в ванной? А трельяж с зеркалами во весь рост? – Нахмурившись, девушка оглядела кухню, вспоминая, что еще есть в их с матушкой квартире необходимого для женщины. – А кондиционер с ионизацией воздуха и массажный душ?

– Много?



– Три с половиной миллиарда, – отвечает он, донельзя довольный этой цифрой. – Три с половиной миллиарда нуклеотидов, поделенных на двадцать три пары пучков, которые мы называем хромосомами.

– О чем ты молишься? – тихонько спросила Внутренняя Богиня у сложившего молитвенно ладони Разумея Занудовича.

– Да. Это я знаю.

– О лжи, – ответил Разумей.

– Но знаете ли вы, что девяносто восемь процентов этих нуклеотидов – мусор? Они ни для чего не нужны. Они ничего не кодируют. Они просто… балласт.

– О лжи?

Он отворачивается и начинает водить пальцем по экрану.

– Я молюсь, чтобы Волк первый раз за весь период нашего с ним знакомства не сказал правды, – пояснил Разумей Занудович. – С него-то станется, у него что в голове, то и на языке.

– В Китае, – говорит он, – живет женщина по имени Ли Хуэйлин, которая утверждает, что является реинкарнацией своей матери. Слышали о ней?



– Нет. – Галлея качает головой.

– Очень я сомневаюсь, что в квартире Марии Ивановны все это есть. С такими тратами придется мне до конца года перейти на роллтон, – пожал плечами Волк. – У меня пятьсот рублей осталось до получки, крутись как хочешь…

Доктор показывает ей экран. На нем – фотография китаянки с платком на голове.

– Но… – матушка растерянно хлопнула глазами, точь-в-точь как ее дочь. – Ты что же, все деньги нам отдал?

– Нет.

– Алина Борисовна, а что вас удивляет? – устало ответил Волк, взглянув матушке в глаза. – Я, честно говоря, сам не знаю, с какого перепугу, но для меня ваша дочь… как бы это объяснить? В общем, деньги – далеко не самое большое, что я готов отдать. Может, в наше время это не очень модно, отношения сейчас стали легкими и необременительны настолько, что в душе от них ничего не остается, кроме пустоты…

– У большинства людей примерно одинаковая мусорная ДНК, – говорит он, – но не у Ли Хуэйлин. У нее около полумиллиарда уникальных нуклеотидных оснований. Ее ДНК не похожа даже на ДНК членов ее собственной семьи. И она динамична. Постоянно меняется. Выдающийся случай. Взять образец ее ДНК сегодня, и он будет немного отличаться от образца, взятого вчера. И еще сильнее – от взятого позавчера. Как будто ее ДНК ведет постоянную запись информации. Как будто она хранит воспоминания в своих клетках.

Волк поднялся из-за стола. «Какой он все-таки высокий», – некстати подумала Красная Шапочка – вставая, Волк едва не задел довольно высоко подвешенный кухонный абажур.

– А я какой-то старомодный, – продолжил он. – По крайней мере, в отношении чувств. Это вообще свойственно волкам, а у меня, наверно, особо острая форма, но я, Алина Борисовна, люблю вашу дочку. Очень люблю.

– Хранит воспоминания… – Слова угождают Галлее куда-то в солнечное сплетение.

Налив в большую кружку целебного настоя, Волк ушел.

– Не затруднит ли вас снять нижнее белье? Могу позвать медсестру, если вам некомфортно.

Три женщины переглянулись, Оленька медленно встала.

Доктор держит в руках кольпоскопический дрон. Она видела их на картинках, но никогда не думала, что будет иметь дело с таким прибором лично. Он похож на крошечную белую рыбку. Выглядит неприятно. Доктор вынимает дрон из гигиенической упаковки и показывает ей.

– Пойду одеваться, нам сегодня отсматривать телематериал.

Она моргает. Колеблется.

Так и не сделав себе свежевыжатый сок, Красная Шапочка прихватила апельсин с собой и вышла из кухни.

– Будет больно?

– Милый мальчик, – серьезно заметила Мария Ивановна, допивая свой кофе.

– Ни в малейшей степени.

– Если ты имеешь в виду огромного зооморфа-ликантропа – то да.

– Что меня ждет?

– Ты сама по сути пантера, – не сдавалась бабуля. – И аура у Волка хорошая, я смотрела по картам Таро.

– Он возьмет пробу из вашего яичника. Всего несколько яйцеклеток, не более.

А с переездом нужно поспешить, не то матушка и Волк переругаются. И она затянула арию Снегурочки: «С подруженькой по ягоды ходила…»

* * *

– А если я откажусь?

В кабинете режиссера находились сам Лев Львович Брюковкин и продюсер Ашот Израилевич. Помня, что продюсер всеми силами пытался заставить ее выйти за него замуж, девушка не знала, как себя с ним вести.

– Ты, Оленька, не менжуйся. Я ведь тогда не со зла к тебе приставал, и деньги предлагал приличные, – спокойно заговорил Ашот Израилевич. – У тебя порода хорошая. И красавица, и вся семья талантлива. Если б только не кровь от гиены…

Его брови подрагивают.

Конечно же Красная Шапочка не стала рассказывать, что бабушка придумала эту несчастную гиену, чтобы обезопасить внучку от домогательств помешанного на чистоте крови продюсера.

– Об этом вам придется разговаривать со своим ИИ-врачом, – говорит он. – Кто-то что-то упоминал про визу? Я не знаю. Это не моя юрисдикция. Но служба здравоохранения работает по принципу непротивления. Вы это знаете, Галлея.

– Не хочу с вами разговаривать на эту тему, – все-таки произнесла девушка.

Воспоминания. До чего любопытные создания. Эти бледные призраки прошлого. Эфемерные ночные гости. Она пытается найти воспоминание, в котором могла бы затеряться, пока дрон делает свою работу. Свадьба Франциски в маленьком белом костеле на склоне холма. Это воспоминание так просто найти. Вот оно. Светит солнце. Бегают дети в белых сорочках. Женщины в платьях с расшитыми лифами – некоторые в красных, некоторые в синих. Они поют народную свадебную песню, и гости хлопают в ладоши в такт. Ярослав здесь такой молодой. Одет в костюм своего отца. Где оно, это воспоминание? Почему его всегда так просто найти? Еще одно. Париж в день запуска воздушного шара. Она – Элоиза. Жак-Этьенн Монгольфье целует ее в губы. Воздухоплаватели машут руками. Король машет рукой.

– А давай я куплю тебе машину, и инцидент, как говорится, исчерпан?

– Приступайте, – говорит она.

– Перестаньте, Ашот Израилевич, – рассердилась Оленька. – Вы лучше нам всем выдайте аванс. А то гонорар как-то внезапно закончился…

Она снимает с себя нижнее белье и зажмуривается. Где-то высоко-высоко, далеко за пределами Земли, уже прилетела комета. Комета Галлея. Ее тезка. Галлея уже видела ее ослепительный росчерк света в ночном небе. Через несколько коротких недель комета минует солнце, а затем исчезнет с радаров, начав новый цикл своего семидесятипятилетнего путешествия. Когда прилетала комета, родилась Элоиза; в Вене, когда комета вернулась на небо в 1835 году, Маргерита родила Софию Лейтнер; Роза Сейферт и ее мертворожденный ребенок покинули этот мир в Париже 1910 года, когда комета вновь пролетала мимо; родная мать Галлеи, Кей, нежданно-негаданно явилась в этот мир раньше срока в Анноне, когда комета возвращалась в 1986 году. Так вышло, что мерный бег кометы и ее околовековые шаги стали метрономом для множества жизней Галлеи. Она понимает, что впервые за десять поколений никакое жизненно важное событие не встретит межзвездного гостя. Если только ее возвращение в Анноне не считается. Или если она не умрет на кушетке этого врачебного кабинета. Неужели она не соблюла их космический контракт с мирозданием? Она отдаст несколько яйцеклеток. Может, этого будет достаточно.

– У всех, Оля, закончился. Деньги были бы идеальны, если бы не неприятное свойство заканчиваться в самый неподходящий момент – потому что подходящего момента в таких делах не бывает. А у меня, заметим, сериал пока только в растратной статье. – Достав большой клетчатый носовой платок, Ашот Израилевич вытер мохнатый загривок рукой-лапой. – Не всегда можно вытащить деньги из бизнеса.

– Но как же нам теперь жить?

– Я готова.

– У всех проблемы. Ты лучше, Оля, думай о творческих задачах, наращивай потенциал.

Доктор кладет руку ей на живот. Ее глаза закрыты. В татрицком католическом костеле еще поют свадебную песню. Еще хлопают в ладоши дети.

– Я стараюсь, – скромно потупилась Красная Шапочка.

– Откровенно говоря, – Лев Львович не терпел конкуренции и перетянул внимание на себя, – нельзя быть хорошим режиссером, актером, писателем, композитором, если у тебя нет крыльев, с помощью которых ты можешь взлететь, нет Внутренней…

– …богини? – подсказала Красная Шапочка.

2

Режиссер удивленно на нее воззрился:

Галлея

– Ну, можно и так сказать. И ты вовсе не сразу понимаешь, что, кроме нее, тебе нужно что-то еще, более приземленное, рациональное, не дающее разорвать связь с реальностью настолько, чтобы ее покинуть. Что-то такое, как…

2061

– Разумей… То есть разум? – вновь подсказала Красная Шапочка.



– Ты удивительно точна, звезда моя, – мягко улыбнулся Лев Львович. – Вот именно. Эти две половинки очень долго не уживаются друг с другом и конфликтуют по малейшему поводу, но со временем начинают работать как одна команда. Тогда ты можешь состояться как творческая личность. А проблемы, как же без них?

Франция. Церковный двор в Анноне. Слабо пахнет сиренью.

– Вот именно у всех проблемы… – гнул свою линию Ашот. – Это кто? – он оглянулся на дверь.

«Любопытно, – думает Галлея. – Цветет ли в марте сирень?» Она копается в воспоминаниях, но не находит ответа. И все же, он здесь, этот нежный, ласковый аромат…

В кабинет, быстро цокая ножками-вермишельками, вошла Плотва, в миру Эльвира Плотвина. Сегодня она отличилась особенно облегающего фасона платьем, обтягивающим ее широкие бедра, узкую талию и полное отсутствие груди. Декольте показывало передние ребрышки между двух сосков. Длина платья была вполне приемлемой, до середины тощеньких ляжек. Вышагивала девушка в серебряных лабутенах, в руке болталась сумочка, годная для ношения мини-косметички и плоского смартфона.

…он напоминает ей…

У Плотвы имелась потрясающая особенность – она была абсолютно асексуальна. То есть ни в одной компании, ни у одного зооморфа, несмотря на количество выпитого, она не вызвала желания прислонить ее к стенке бара, ресторана или квартиры… Уж насколько сокурсники по журналистскому факультету отличались повышенной тягой к противоположному полу, все равно на Плотву никто не польстился даже при отмечании в общежитии Нового года. Но Плотва не унывала. Она была уверена в своей исключительности и ждала принца.

…она закрывает глаза. Он напоминает ей об Элоизе. Как это своевременно. Элоиза носила духи, пахнущие сиренью.

– Это Эльвира Плотвина, моя однокурсница. Но все зовут ее Плотва.

Нет.

– Мне обещали съемки! – с ходу начала качать права Эльвира.

Нет, не духи. Она носила одежду, пахнущую сиренью. Галлея вспоминает. Ее воскресное платье убирали до следующих выходных в дубовый сундук и посыпали цветочными лепестками, чтобы сохранить его свежесть.

Ближайшая подруга смотрела на Красную Шапочку с укором невинной жертвы, которой французский палач выжег на плече лилию, а прекрасным графом при этом даже не пахло.

Вот как все было.

– Но Эльвира, все решают продюсер и папа…

«Найдите меня в полдень дня рождения Элоизы в год возвращения ее тезки, на том самом месте, где Жак-Этьенн поцеловал ее».



Некоторые вещи легко вспоминать. Твой первый поцелуй.

При появлении девушки взгляд Ашота Израилевича стал похож на тот, которым месяц назад продюсер смотрел на Красную Шапочку, только более плотоядным. Мужчина вскочил и поцеловал Эльвире руку. Осанкой Ашот походил на Панду на пенсии и еле доставал до плеча Плотвы. Зато летний шелковый костюм на нем выглядел на все пять тысяч долларов, которые он и стоил, и Плотва это оценила.

Вот она. Элоиза. Она стояла здесь, у этой самой церкви.

Галлея не открывает глаз.

– Девушка, у вас потрясающие внешние данные. Где вы были раньше?

Был ее день рождения. День рождения Элоизы. Ей исполнялось семнадцать.

– Я вместе с Красной Шапочкой учусь, в одной группе на факультете журналистики. Только я мечтаю стать кинокритиком или вести свою колонку в глянцевом журнале, как мама Ольги.

– Вы идеал современной женщины, – восхитился Ашот Израилевич. – А вы умеете готовить?

Семнадцать.

– Как бы сказать… – замялась Плотва, явно наслаждаясь произведенным эффектом, – готовить мне не приходилось. У нас либо папа, либо домработница…

– Само совершенство! – не прекращал восхищаться продюсер.

Как давно это было. Очень, очень давно. Но так свежо в памяти Галлеи, как будто произошло всего неделю или около того назад. Почти все в маленьком городке Анноне кажется ей незнакомым: и эта церковь с пыльной автостоянкой, и зарядные станции, и торговые автоматы, и дорожные знаки. Они не вписываются в ее воспоминания об этом месте. Они чужие здесь.

– Лев Львович обещал снять меня в эпизоде, – весело лепетала Плотва.

Не переносящий отсутствия внимания к своей персоне, Брюковкин откинул назад львиную гриву и поправил джинсовую куртку.

Катя приезжала сюда. Ее бабушка Катя. Она была здесь, на этой автостоянке. Семьдесят пять лет назад. Это еще одно свежее воспоминание. Всего месяц назад оно ей снова приснилось. Кей, ее мать, родилась совсем недалеко отсюда. В этот день ее воспоминания о Кате канули в Лету. Это случилось здесь, в Анноне.

– Она умеет отращивать хвост в воде. Хочу использовать ее в сцене в болоте.

Она помнит, что когда-то здесь росли черные сосны, выстроившись в длинный ряд от церковных ворот до самого бульвара. Сейчас деревьев осталось всего полдюжины, а там, где когда-то проходил бульвар, стоят дома.

– Я согласна сниматься бесплатно, – затараторила Плотва. – У меня мама богатая, она акула по своей сути…

Церковный двор кажется слишком маленьким. Он изменился? Наверняка изменился?

– Совершенство! – Кажется, Ашот Израилевич всхлипнул от избытка чувств.

Но ворота остались прежними: те же чугунные решетки под той же каменной аркой. Здесь, у этих самых ворот, Жак-Этьенн Монгольфье коснулся плеча Элоизы, пока их семьи стояли поодаль, собираясь возвращаться домой, и она увидела огонь в его глазах и почувствовала жар на кончиках его пальцев.



Внутренняя Богиня Красной Шапочки тяжко вздохнула: «Останемся мы без аванса».

– Я забыла свой зонтик, – сказала она ему. Она прошептала эти слова так, как будто сознавалась в самом сокровенном секрете, ловя реакцию в его взгляде. – Я оставила его в церкви.

– Не факт, – заметил Разумей Занудович, – надо Плотву настроить на Ашота и через нее попросить денег.

– Я принесу его, – вызвался Жак-Этьенн.



Ее отец разговаривал со священником. Он размахивал рукой. Возможно, рассказывал священнику о звездах.

– Когда едем? – загорелся идеей Ашот Израилевич.

Достав из кармана сигару, Лев Львович понюхал ее и убрал обратно, не поджигая.

– В конце недели. Снимем эпизод в болоте и планы бабьего лета в лесу. Красота будет. У Волка и Красной Шапочки получится отпуск на две недели. Где, кстати, Серов-Залесский?

Ее матери нигде не было видно.

– На озвучании, – ответила Красная Шапочка.

– А сейчас обедать. Поедете вместе со мной, Эльвира? Я предлагаю сегодня попробовать итальянскую кухню.

– Я сама, – сказала Элоиза. Семнадцатилетняя Элоиза. Спелый плод, сентябрьская виноградина, которая только и ждет, чтобы ее сорвали.

– Я согласна, – решительно заявила Плотва.

Он придержал для нее двери церкви.

Было понятно, что Ашот ей нравится и девушка согласна на все и сразу.

Кровь Элоизы была исполнена греха. И она буквально чувствовала, как ее сердце заражает этим грехом весь организм.



В церкви никого не было. Только она. И Жак-Этьенн. И Христос на кресте. И огонь в глазах Жака. И непреодолимая тяга.

– Ну, наконец-то награда нашла своего героя, – с усмешкой заключилась Внутренняя Богиня. – Они такие разные, что найдут общий язык.

Третья скамейка от алтаря. Ровно посередине ряда – там, где она сидела. Это было ее место с тех пор, как она стала достаточно взрослой, чтобы не сидеть на руках у матери.

– «Случай – псевдоним Бога, когда он не хочет подписаться собственным именем». Так сказал Анатоль Франс, – вставил очередной афоризм Разумей Занудович.

Галлея Гашек толкает высокую дверь. Луч солнечного света проникает через восточное окно апсиды.

– Я бы тоже съездила в ресторан, – откровенно облизнулась Девочка-Девочка.

– Есть здесь кто-нибудь? – спрашивает она. Ее голос отдается эхом и впитывается в каменные стены. – Кто-нибудь?



Никого.

Но тут Плотва, почувствовав что-то в настроении Красной Шапочки, решительно взяла под руку Ашота Израилевича.

Ряды скамеек стоят точно так же, как и тогда, когда Элоиза и Жак-Этьенн дерзнули остаться в церкви наедине. Первый. Второй. Третий. Ее каблуки стучат по каменному полу. Она останавливается с краю ряда.

– Я готова, можно ехать.

То же самое сделала Элоиза. Она встала у одного края скамьи, Жак-Этьенн – у другого.

В кабинет зашли Волк и Леший. Ашот как раз пропускал у дверей Плотву, и нужно было видеть, с каким трепетом он обращался с девушкой.

– Я не вижу вашего зонтика, – сказал Жак.

– Я пропустил что-то важное? – спросил Волк у Красной Шапочки.

– Возможно, он остался под сиденьем, – прошептала она. Она точно знала, где зонтик. Она сама его туда спрятала. Ее сердце чуяло, что этот момент настанет.

– Если я правильно понимаю ситуацию, то начинается самый необычный роман за последнее время, – подойдя ближе к столу режиссера, Красная Шапочка сделала умильное лицо. – Папа, мы хотим переехать в квартиру бабушки, а денег на переезд нет.

И вот они вместе двинулись вглубь ряда, он с севера, она с юга, и посередине они встретились в месте, где свет полуденного солнца сиял на них свыше, как небесное предостережение. Они вместе наклонились, чтобы заглянуть под скамью, как будто зонтик был единственной причиной, по которой они там находились, он – в своем роскошном камзоле, и она – в воскресном платье, пахнущем сиренью, и их лица оказались так близко друг к другу, что она чувствовала отражавшийся от его кожи солнечный свет.

– Могу выделить вам на три часа нашу разъездную машину. Подожди, Оля… А что, твоя матушка будет жить одна или с Марией Ивановной?

И тогда он прошептал:

– Одна, – с интригой в голосе объяснила Красная Шапочка. – Бабушка возвращается в Пансионат творчества.

– Если я поцелую вас здесь, перед лицом Господа, буду ли я проклят навеки?

– Ага, – с довольным видом заключил Лев Львович и, достав телефон, вышел в коридор. Вскоре оттуда донеслось: – Дорогая Аля, у меня в квартире потоп и пожар одновременно, то есть идет ремонт, жить негде, а снимать дорого. Можно сегодня я переночую у тебя?

Двести восемьдесят пять лет прошло с тех пор, как она услышала эти слова. Галлея осторожно пробирается вдоль ряда сидений, а затем, поскольку она одна в церкви, опускается на колени. Как давно она в последний раз молилась?

– Та-ак, – Красная Шапочка улыбнулась.

Она закрывает глаза. Молитва не приходит. Возможно, это и есть то проклятие, которого боялся Жак.

– Может, Льву Львовичу предложить переехать в квартиру Марии Ивановны? – нахмурил брови Волк.

– Волк, вот ты умный человек, но ни фига не понимаешь. Лев Львович хочет помириться с матушкой.

Шум заставляет ее вздрогнуть и выводит из задумчивости. Она оборачивается.

– Тогда точно необходимо переезжать. Пойдем перехватим машину, а то ее кто-нибудь заберет.

В глубине церкви стоит пожилая женщина в черном войлочном пальто и платке из серого хлопка. Она вошла через дверь? Галлея ее не слышала.