– На следующей неделе мне нужно быть во Франции, – говорит Галлея. Дрожащий голос выдает ее беспокойство. Всего две недели до дня рождения Элоизы. Две недели до того, как она узнает, действительно ли послание из ее воспоминания семидесятипятилетней давности, нацарапанная записка, оставленная в тайнике два века назад, запустило непредотвратимую череду событий, растянувшуюся на многие поколения. Одна только мысль кажется Галлее самой невероятной гипотезой в мире; однако она ждала этого события всю жизнь.

– Я поеду с тобой, если доживу, – часто говорила ей мать, Кей. Но Кей скончалась в 2043 году в возрасте каких-то пятидесяти семи лет.

У нее пищит гарнитура. Входящее от Джейкоба. Она зовет помощника по имени, и он снова возникает в поле ее зрения.

– Есть новости по визе? – интересуется она.

– Как я понимаю, на завтра тебе назначен прием у врача, – говорит он, игнорируя ее вопрос. Он почти незаметно кивает головой. Это прием, подсказывающий ей правильный ответ.

– Я не пойду, – говорит она. – Не хватало еще, чтобы кто-то совал в меня зонды и тыкал иголки.

– Галлея, ты должна пойти. Ты просто обязана. – Он подпускает в голос нотки обеспокоенности.

– Нет, не обязана. Нет такого закона, который гласит, что я обязана подвергаться каким-либо медицинским процедурам против своей воли.

– Но это не совсем так, – говорит Джейкоб, и вид у него по-настоящему встревоженный. – Ты потеряешь бонусы непротивления.

– Джейкоб, заботиться о моем здоровье – не твоя работа. Это работа доктора Грей.

– Галлея, с тобой хотят поговорить, – продолжает Джейкоб. Его голос внезапно понижается на тон, становится медленнее и доверительнее. – Просто поговорить.

Галлея распознает и этот прием.

– Не говори со мной этим голосом, – приказывает она.

– Каким голосом?

– Этим дурацким ИИ-шным голосом. Со снисходительными «я лучше знаю» и «я умнее тебя» в интонациях. Мерзким голосом робота, который «просто выполняет команды». Вот этим голосом.

Пауза. Джейкоб снова говорит, модифицировав голос:

– Так лучше?

– Ты все еще это делаешь, Джейкоб. Я чувствую.

– Даю тебе слово, я не делаю ничего особенного. Это мой обычный деловой тон. С тобой хотят поговорить, Галлея. А я просто информирую тебя об этом. Тебе назначили встречу с доктором Каримом Масудом.

– Кто такой этот доктор Масуд? Еще один ИИ?

– Он человек. Выпускник Мичиганского университета. Сорок семь лет. Женат, имеет сына. Эксперт в области генетической памяти.

– Американец? – удивляется Галлея.

– Родился в Чикаго.

Галлея раздумывает над этим.

– Мне не нужен врач, – наконец говорит она. – Я ничем не больна.

– Никто и не говорит, что ты больна.

– Тогда я не понимаю, почему они так настаивают на встрече со мной. А еще я не понимаю, почему слышу об этом от тебя, а не от доктора Грей.

– Я веду твой календарь, – говорит Джейкоб. У него обиженный голос.

– Вот и веди. Скажи доктору Масуду, что завтра я занята. И на следующей неделе тоже.

– Галлея… Я не должен тебе этого говорить… – Джейкоб изо всех сил старается изобразить сомнение на лице.

– Но?..

– Но если ты не пойдешь к врачу… это может задержать процесс выдачи визы.

Она резко садится, услышав это.

– Ах ты скотина!

– Я всего лишь гонец.

– Ты кусок говенного ПО, вот ты кто. Куча нулей и единиц.

– А ты – куча нуклеотидов. Оскорбление ИИ противоречит правилам сообщества, Галлея. – Его тон печален.

– Сделай мне визу, и я схожу на прием.

– Сходи на прием, и я сделаю тебе визу.

Пат. Она встает.

– Выключить Джейкоба, – говорит она, и Джейкоб пропадает. Ширли по-прежнему сидит в кресле-мешке, растирая ноги. – Выключить Ширли.

Ей нужно идти на прогулку. Если она пропустит сегодняшний день, это будет стоить ей бонусов здоровья. Восемь километров. Черт бы их побрал. На улице холодно.



Она приходит в больницу к девяти утра. Эскалатор не работает. Она поднимается по лестнице.

Доктор Масуд – добродушный мужчина с прической стареющей рок-звезды. Он суетится вокруг нее, как курица-наседка.

– Присаживайтесь, присаживайтесь.

В его голосе слышен американский акцент. Это обнадеживает Галлею. Он пересекает кабинет и выдвигает для нее стул, как будто она инвалид.

– Я здорова, доктор Масуд.

– Хорошо. Это очень хорошо. Это замечательно. – Он улыбается ей. Расчесывает пальцами непослушные пряди.

– Сколько времени это займет? Мне нужно готовиться к отъезду.

Тень беспокойства мелькает на его лице и исчезает.

– Всего ничего, – уверяет он, совершая небольшой взмах рукой. – Мы должны закончить… – он бросает взгляд на экран, – …примерно к обеду.

– К обеду? Я думала, это просто осмотр.

– Так и есть. Так и есть.

Он улыбается ей так широко, что ее тянет простить его.

– Тогда приступайте, – разрешает она.

Он выходит из-за стола, держа в руках стетоскоп и трикордер [38].

– Скажите «А-а-а».

– А-а-а.

Он проверяет ее глаза, колени, уши. Щелк. Фотографирует ее со всех сторон.

– Загрузить, – говорит он. Его экран заполняется словами. – Вы совершенно здоровы, – объявляет он, не прекращая сиять.

– Тогда зачем я здесь?

– Нам с вами нужно провести небольшую процедуру.

Она замечает, что он хорош собой. Он обаятелен. Наверняка крутит романы со своими пациентами. Он женат и имеет сына. Эту информацию поведал ей Джейкоб. И тем не менее, когда его пальцы касаются ее кожи, оттягивают веки, поворачивают голову, как будто манекену, она чувствует легкую дрожь. Крошечные электрические разряды.

– Через неделю я еду во Францию, – говорит она.

– Как здорово.

Она ждет, что он станет выпытывать у нее подробности. Во Францию? Куда конкретно? Одна? Не нужен ли вам спутник? Но он не задает вопросов.

Она одинока. Она это знает. У нее есть искусственная лучшая подруга. Серьезных отношений не было уже шесть лет. Черт возьми, она фантазирует о докторе, с которым только что познакомилась. Что с ней не так? Она лежит на смотровой кушетке и закрывает глаза. Каким-то образом ей удается впасть в полузабытье. Она дрейфует в темном океане воспоминаний, лежа на спине и глядя в ночное небо, пытаясь сосчитать звезды. Элоиза знала названия звезд, и она знает. Кассиопея, Арктур, Сириус…

– Вы работаете? – спрашивает вместо этого доктор. Возможно, он все-таки заинтересован.

– Я выполняю восемнадцать часов общественных работ еженедельно, чтобы получать национальную зарплату. Но я не владею никакой профессией. – Она давит улыбку. – Не так, как вы.

– Ну, работа не всегда так хороша, как ее малюют, – говорит он и отворачивается, стуча по экрану, чтобы она не видела лжи в его глазах. – А специальность у вас есть?

Он просто поддерживает разговор. Вот и все.

– Я специализируюсь на социальной истории Франции в ранние годы Первой республики.

– Ого! – Его реакция кажется искренней.

– Если публиковать по одной короткой статье два раза в год, национальная зарплата возрастает на десять процентов.

– И что же вы? Публикуетесь?

– А вы проверьте, – говорит Галлея. – Я автор шестнадцати статей и двух книг.

– Превосходно. Просто потрясающе. По социальной истории Франции?

– Во времена Наполеона.

– А, вот как. – Он снимает целлофан с медицинского дрона и касается им ее лба. – Не шевелитесь, – командует он. Дрон прикрепляется к ее коже, как пиявка. Она чувствует, как он забирает ее кровь.

– Не желаете ли пригласить медсестру для следующего этапа? – спрашивает доктор. Он убирает дрон в сторону.

– Зачем мне звать медсестру?

– Я попрошу вас снять часть вашей одежды.

– Для чего, прошу прощения?

– Это рутинная процедура, – отвечает доктор, как будто защищаясь.

Рутинная процедура. В его устах это звучит совершенно невинно. Почему же тогда она колеблется? Жан Себастьен стал первым мужчиной, увидевшим ее обнаженной. С тех пор их было предостаточно. Она вздыхает и понимает, что этим вздохом дает свое согласие.

Как легко утонуть в воспоминаниях. Позволить им поглотить ее. Стать их безвольной рабыней. И все же… что они такое?

Она садится, снимает джемпер и расстегивает лифчик.

– Нет-нет, не нужно, – останавливает он. – Только ваши брюки. – Он улыбается, но уже не так искренне.

Возможно, действительно нужно было позвать медсестру.

– Объясните мне, что происходит. Зачем мы это делаем?

Он наклоняется к ней, и она чувствует запах мяты от его дыхания.

– Вам знаком термин «мусорная ДНК»? – спрашивает он.

– Мусорная ДНК? – Это какая-то болезнь?

– ДНК в клетках нашего организма – это длинная-предлинная цепочка символов, – говорит он. – Каждый такой символ называется нуклеотидом. – Его брови ползут вверх. Лицо сияет. Этот разговор доставляет ему больше удовольствия, чем перспектива увидеть ее голой. – Знаете ли вы, сколько нуклеотидов содержится в каждой клетке вашего тела?

– Много?

– Три с половиной миллиарда, – отвечает он, донельзя довольный этой цифрой. – Три с половиной миллиарда нуклеотидов, поделенных на двадцать три пары пучков, которые мы называем хромосомами.

– Да. Это я знаю.

– Но знаете ли вы, что девяносто восемь процентов этих нуклеотидов – мусор? Они ни для чего не нужны. Они ничего не кодируют. Они просто… балласт.

Он отворачивается и начинает водить пальцем по экрану.

– В Китае, – говорит он, – живет женщина по имени Ли Хуэйлин, которая утверждает, что является реинкарнацией своей матери. Слышали о ней?

– Нет. – Галлея качает головой.

Доктор показывает ей экран. На нем – фотография китаянки с платком на голове.

– Нет.

– У большинства людей примерно одинаковая мусорная ДНК, – говорит он, – но не у Ли Хуэйлин. У нее около полумиллиарда уникальных нуклеотидных оснований. Ее ДНК не похожа даже на ДНК членов ее собственной семьи. И она динамична. Постоянно меняется. Выдающийся случай. Взять образец ее ДНК сегодня, и он будет немного отличаться от образца, взятого вчера. И еще сильнее – от взятого позавчера. Как будто ее ДНК ведет постоянную запись информации. Как будто она хранит воспоминания в своих клетках.

– Хранит воспоминания… – Слова угождают Галлее куда-то в солнечное сплетение.

– Не затруднит ли вас снять нижнее белье? Могу позвать медсестру, если вам некомфортно.

Доктор держит в руках кольпоскопический дрон. Она видела их на картинках, но никогда не думала, что будет иметь дело с таким прибором лично. Он похож на крошечную белую рыбку. Выглядит неприятно. Доктор вынимает дрон из гигиенической упаковки и показывает ей.

Она моргает. Колеблется.

– Будет больно?

– Ни в малейшей степени.

– Что меня ждет?

– Он возьмет пробу из вашего яичника. Всего несколько яйцеклеток, не более.

– А если я откажусь?

Его брови подрагивают.

– Об этом вам придется разговаривать со своим ИИ-врачом, – говорит он. – Кто-то что-то упоминал про визу? Я не знаю. Это не моя юрисдикция. Но служба здравоохранения работает по принципу непротивления. Вы это знаете, Галлея.

Воспоминания. До чего любопытные создания. Эти бледные призраки прошлого. Эфемерные ночные гости. Она пытается найти воспоминание, в котором могла бы затеряться, пока дрон делает свою работу. Свадьба Франциски в маленьком белом костеле на склоне холма. Это воспоминание так просто найти. Вот оно. Светит солнце. Бегают дети в белых сорочках. Женщины в платьях с расшитыми лифами – некоторые в красных, некоторые в синих. Они поют народную свадебную песню, и гости хлопают в ладоши в такт. Ярослав здесь такой молодой. Одет в костюм своего отца. Где оно, это воспоминание? Почему его всегда так просто найти? Еще одно. Париж в день запуска воздушного шара. Она – Элоиза. Жак-Этьенн Монгольфье целует ее в губы. Воздухоплаватели машут руками. Король машет рукой.

– Приступайте, – говорит она.

Она снимает с себя нижнее белье и зажмуривается. Где-то высоко-высоко, далеко за пределами Земли, уже прилетела комета. Комета Галлея. Ее тезка. Галлея уже видела ее ослепительный росчерк света в ночном небе. Через несколько коротких недель комета минует солнце, а затем исчезнет с радаров, начав новый цикл своего семидесятипятилетнего путешествия. Когда прилетала комета, родилась Элоиза; в Вене, когда комета вернулась на небо в 1835 году, Маргерита родила Софию Лейтнер; Роза Сейферт и ее мертворожденный ребенок покинули этот мир в Париже 1910 года, когда комета вновь пролетала мимо; родная мать Галлеи, Кей, нежданно-негаданно явилась в этот мир раньше срока в Анноне, когда комета возвращалась в 1986 году. Так вышло, что мерный бег кометы и ее околовековые шаги стали метрономом для множества жизней Галлеи. Она понимает, что впервые за десять поколений никакое жизненно важное событие не встретит межзвездного гостя. Если только ее возвращение в Анноне не считается. Или если она не умрет на кушетке этого врачебного кабинета. Неужели она не соблюла их космический контракт с мирозданием? Она отдаст несколько яйцеклеток. Может, этого будет достаточно.

– Я готова.

Доктор кладет руку ей на живот. Ее глаза закрыты. В татрицком католическом костеле еще поют свадебную песню. Еще хлопают в ладоши дети.

2

Галлея

2061



Франция. Церковный двор в Анноне. Слабо пахнет сиренью.

«Любопытно, – думает Галлея. – Цветет ли в марте сирень?» Она копается в воспоминаниях, но не находит ответа. И все же, он здесь, этот нежный, ласковый аромат…

…он напоминает ей…

…она закрывает глаза. Он напоминает ей об Элоизе. Как это своевременно. Элоиза носила духи, пахнущие сиренью.

Нет.

Нет, не духи. Она носила одежду, пахнущую сиренью. Галлея вспоминает. Ее воскресное платье убирали до следующих выходных в дубовый сундук и посыпали цветочными лепестками, чтобы сохранить его свежесть.

Вот как все было.

«Найдите меня в полдень дня рождения Элоизы в год возвращения ее тезки, на том самом месте, где Жак-Этьенн поцеловал ее».

Некоторые вещи легко вспоминать. Твой первый поцелуй.

Вот она. Элоиза. Она стояла здесь, у этой самой церкви.

Галлея не открывает глаз.

Был ее день рождения. День рождения Элоизы. Ей исполнялось семнадцать.

Семнадцать.

Как давно это было. Очень, очень давно. Но так свежо в памяти Галлеи, как будто произошло всего неделю или около того назад. Почти все в маленьком городке Анноне кажется ей незнакомым: и эта церковь с пыльной автостоянкой, и зарядные станции, и торговые автоматы, и дорожные знаки. Они не вписываются в ее воспоминания об этом месте. Они чужие здесь.

Катя приезжала сюда. Ее бабушка Катя. Она была здесь, на этой автостоянке. Семьдесят пять лет назад. Это еще одно свежее воспоминание. Всего месяц назад оно ей снова приснилось. Кей, ее мать, родилась совсем недалеко отсюда. В этот день ее воспоминания о Кате канули в Лету. Это случилось здесь, в Анноне.

Она помнит, что когда-то здесь росли черные сосны, выстроившись в длинный ряд от церковных ворот до самого бульвара. Сейчас деревьев осталось всего полдюжины, а там, где когда-то проходил бульвар, стоят дома.

Церковный двор кажется слишком маленьким. Он изменился? Наверняка изменился?

Но ворота остались прежними: те же чугунные решетки под той же каменной аркой. Здесь, у этих самых ворот, Жак-Этьенн Монгольфье коснулся плеча Элоизы, пока их семьи стояли поодаль, собираясь возвращаться домой, и она увидела огонь в его глазах и почувствовала жар на кончиках его пальцев.

– Я забыла свой зонтик, – сказала она ему. Она прошептала эти слова так, как будто сознавалась в самом сокровенном секрете, ловя реакцию в его взгляде. – Я оставила его в церкви.

– Я принесу его, – вызвался Жак-Этьенн.

Ее отец разговаривал со священником. Он размахивал рукой. Возможно, рассказывал священнику о звездах.

Ее матери нигде не было видно.

– Я сама, – сказала Элоиза. Семнадцатилетняя Элоиза. Спелый плод, сентябрьская виноградина, которая только и ждет, чтобы ее сорвали.

Он придержал для нее двери церкви.

Кровь Элоизы была исполнена греха. И она буквально чувствовала, как ее сердце заражает этим грехом весь организм.

В церкви никого не было. Только она. И Жак-Этьенн. И Христос на кресте. И огонь в глазах Жака. И непреодолимая тяга.

Третья скамейка от алтаря. Ровно посередине ряда – там, где она сидела. Это было ее место с тех пор, как она стала достаточно взрослой, чтобы не сидеть на руках у матери.

Галлея Гашек толкает высокую дверь. Луч солнечного света проникает через восточное окно апсиды.

– Есть здесь кто-нибудь? – спрашивает она. Ее голос отдается эхом и впитывается в каменные стены. – Кто-нибудь?

Никого.

Ряды скамеек стоят точно так же, как и тогда, когда Элоиза и Жак-Этьенн дерзнули остаться в церкви наедине. Первый. Второй. Третий. Ее каблуки стучат по каменному полу. Она останавливается с краю ряда.

То же самое сделала Элоиза. Она встала у одного края скамьи, Жак-Этьенн – у другого.

– Я не вижу вашего зонтика, – сказал Жак.

– Возможно, он остался под сиденьем, – прошептала она. Она точно знала, где зонтик. Она сама его туда спрятала. Ее сердце чуяло, что этот момент настанет.

И вот они вместе двинулись вглубь ряда, он с севера, она с юга, и посередине они встретились в месте, где свет полуденного солнца сиял на них свыше, как небесное предостережение. Они вместе наклонились, чтобы заглянуть под скамью, как будто зонтик был единственной причиной, по которой они там находились, он – в своем роскошном камзоле, и она – в воскресном платье, пахнущем сиренью, и их лица оказались так близко друг к другу, что она чувствовала отражавшийся от его кожи солнечный свет.

И тогда он прошептал:

– Если я поцелую вас здесь, перед лицом Господа, буду ли я проклят навеки?

Двести восемьдесят пять лет прошло с тех пор, как она услышала эти слова. Галлея осторожно пробирается вдоль ряда сидений, а затем, поскольку она одна в церкви, опускается на колени. Как давно она в последний раз молилась?

Она закрывает глаза. Молитва не приходит. Возможно, это и есть то проклятие, которого боялся Жак.

Шум заставляет ее вздрогнуть и выводит из задумчивости. Она оборачивается.

В глубине церкви стоит пожилая женщина в черном войлочном пальто и платке из серого хлопка. Она вошла через дверь? Галлея ее не слышала.

Несколько секунд они изучают друг друга. Сердце Галлеи бьется неестественно быстро.

Затем женщина говорит по-французски, и ее голос наполняет церковь и эхом отражается от стропил.

– Если я поцелую вас здесь, перед лицом Господа, – говорит она, – буду ли я проклят навеки?

– Если вы будете прокляты, – отзывается Галлея, и слова всплывают из самых недр ее памяти, – то будем же прокляты вместе.

Наступает кратчайший момент тишины.

– Что под сиденьем? – спрашивает женщина. Она все еще неподвижно стоит в глубине апсиды.

– Бумажный зонтик, – неуверенно отвечает Галлея. Почти шепчет.

– Проверьте.

Галлея шарит под сиденьем, и ее пальцы натыкаются на предмет.

– Зонтик? – с трудом выдавливает она из себя. Она вытаскивает зонт и держит в ладонях так, словно от любого лишнего прикосновения он может рассыпаться в пыль. Старинная вещь, хрупкая. Бумага с возрастом потемнела и иссохла.

– Если вы его откроете, – спрашивает женщина, – то какой рисунок увидите?

Она смотрит на Галлею не мигая.

– Птиц, – отвечает Галлея. Изумрудно-зеленых с золотом певчих птиц. Осторожно, как только может, она выдвигает бегунок, и спицы старинного зонтика раздвигаются, словно бабочка расправляет крылья.

– Пожалуй, после этого я просто обязана тебя поцеловать, – говорит женщина.

– Пожалуй, так и есть.



Ее зовут Камилла. У нее осунувшееся лицо, изборожденное глубокими морщинами. Белые от седины волосы. Но в ней сохранилось еще что-то от Элоизы. От Сильвии. Они сидят на скамейке у церкви с видом на панораму города, открывающуюся за рекой и деревьями. Пахнет свежевыпеченным хлебом. Где-то смеются дети.

– Расскажи мне свою историю, – просит Камилла. Они сидят очень близко.

– Ты никуда не торопишься? – спрашивает вместо ответа Галлея, и они смеются. Им ли не знать, что минувшие столетия перегрузили их историями.

Их плечи соприкасаются.

– Почему ты так долго ждала?

– Чтобы отправиться за сокровищем? Никак не представлялось удобного случая. Я бежала от Наполеона в Зальцбург. Я крупно насолила одному генералу дивизиона в Дижоне, так что пришлось держаться подальше от города. А в следующей жизни я вышла замуж за венского врача, который не верил моим рассказам; а потом я жила в Лондоне, а потом в Нью-Йорке, а когда в 1898-м я приехала в Париж, я не нуждалась в деньгах, а к тому времени, когда стала нуждаться – другая я, разумеется – началась война. И я оказалась по ту сторону железного занавеса.

– Боже правый.

– Но в 1980 году я сбежала. Точнее, моя бабушка Катя сбежала. Она перелетела через австрийскую границу на воздушном шаре.

– Однако, – впечатляется Камилла. – Это, наверное, было непросто.

– Да, непросто. – Она помнит, как разжались Катины пальцы, отпуская веревку. Она помнит падение в темноту. – Но, так или иначе, это было в 1980-м – именно тогда бабушка нашла записку Сильвии.

– И она не приехала, когда комета прилетала в 1986 году?

– Приехала. Она была здесь со своим мужем, они ждали в машине. Она тогда была беременна. И вот, пока они ждали, у нее начались схватки, и муж отвез ее в больницу. Ровно в тот час, когда она должна была быть здесь, в церкви, она рожала мою мать.

– А-а. – Камилла понимающе кивает. – У нас есть привычка появляться на свет во время визита кометы.

– Мы знаем.

Они сидят и смотрят на город.

– Зальцбург. Лондон. Нью-Йорк. Ты прожила столько интересных жизней, – говорит Камилла.

– Да. Не всегда счастливых. Но точно не скучных.

– В течение трех недель 1830 года, – начинает свой рассказ Камилла, – Шато-Монбельяр-ле-Пен пустовал. Бурбоны выставили его на продажу. Король Карл, этот глупый осел, растранжирил всю казну. Поместье было продано за смехотворно низкую сумму одному виноделу из Макона. Но пока оно пустовало, Сильвия подкупала стражников, и каждую ночь в течение девятнадцати дней, с трех часов до пяти утра, она и ее дочь Луиза методично извлекали из колодца все, что там хранилось. – Она кивает головой и удовлетворенно улыбается. – Они утрамбовывали сокровища в винные бочки – не в маленькие рундлеты, а в огромные баррики [39], куда помещалось намного больше. Но они были слишком велики в диаметре и не пролезали в шею Нептуна. Луиза спускалась в колодец с дюжиной корзин; там она наполняла их и привязывала к веревке. Сильвия поднимала корзины наверх, ссыпала их содержимое в бочки и заколачивала бочки гвоздями. Они жили на винограднике близ Фене – достаточно близко к поместью, чтобы возвращаться домой до рассвета и не вызывать ни у кого подозрений. Никто не знал настоящего имени Сильвии. Это было небольшое хозяйство всего на пять тысяч виноградных кустов. Денег едва хватало, чтобы прокормить семью. Но там был дом с глубокими винными погребами. Они наполнили девяносто три бочки сокровищами Жана Себастьена, а потом наполнили этими бочками погреба.

– Девяносто три бочки!

– Даже Элоиза не догадывалась о том, сколько на самом деле там было богатств. Жан Себастьен наполнял свою сокровищницу в течение многих лет. Возможно, он начал свозить туда фамильное золото вскоре после взятия Бастилии. Как бы то ни было, Сильвия и Луиза каждую ночь приезжали в поместье незадолго до трех часов ночи на телеге с пятью пустыми бочками, а утром, еще до первых петухов, уезжали с полными.

Галлея тихонько качает головой.

– Вот так история.

– Они успели справиться с работой аккурат в срок. Когда они подняли из колодца последнюю бочку, Сильвия написала записку – ту самую, которую нашла твоя бабушка в 1980 году. Они уехали с тремя последними бочками, чуть раньше своего обычного времени, и практически за воротами столкнулись на дороге с новыми владельцами поместья, которые проехали мимо них в дюжине дорогих карет, чуть не опрокинув их телегу. Если бы им нужно было наполнить хотя бы еще одну бочку, они бы все еще находились в колодце, когда прибыли владельцы.

– Ход нашей жизни определяется стечениями обстоятельств, – говорит Галлея.

– Сильвия продавала свое вино купцам из швейцарского города Невшатель, – продолжает Камилла. – Оно не отличалось ничем особенным. Не шло ни в какое сравнение с вином Жана Себастьена. Ее склоны были менее солнечными, почва – менее плодородной. А в Дижоне редко давали хорошую цену за бургундские вина. Даже в 1830-е годы их на рынке имелось в избытке. Вот Сильвия и продавала свое вино швейцарцам. Они были менее разборчивы, да и их местное вино проигрывало по всем статьям. До Невшателя было четыре дня езды, и прямо по дороге к виноторговцам находился банк «Петимэтр», первый в городе. Однажды, во время визита к виноторговцам, Сильвия распахнула тяжелые двери банка. Она встретилась с Луи Петимэтром и сообщила ему, что у нее есть ценные вещи, которые она хотела бы отдать на хранение. Он показал ей новые банковские хранилища, вырубленные в скале под зданием. «Любой сейф в вашем распоряжении», – сказал он. «Мне нужно два», – ответила Сильвия. И в следующий раз, когда она поехала в Невшатель, она прихватила с собой две бочки с сокровищами вдобавок к шести бочкам вина и поместила их в сейфы, по одной в каждый. Месяц спустя она привезла еще две бочки. А потом еще две.

– Две бочки за раз?

– Две за месяц. Да. Больше было бы слишком рискованно. Четыре года ушло у Сильвии и Луизы на то, чтобы перевезти все бочки. К марту 1835 года дело было сделано. Сильвии тогда было пятьдесят лет. Когда Луи Петимэтр поставил в сейф последнюю бочку, Сильвия спросила его: «Хотели бы вы узнать, что в этих бочках, месье Петимэтр?», – на что он ответил: «Нет, мадам, не хотел бы. Моя работа – сберечь их в целости и сохранности и никогда не заглядывать внутрь». После чего он захлопнул дверь сейфа и запер его на ключ.

* * *

В пивном ресторане на площади Анноне посетителей обслуживают за круглыми столиками, расставленными вдоль тротуара. Робот-официант в белом чепчике и клетчатом фартуке разносит подносы, которые держит на кончиках пальцев вытянутой руки. Галлея и Камилла садятся за столик.

– Выглядишь так, как будто тебя никто не кормит, – говорит Камилла Галлее.

– Мой врач говорит, что я слишком худая, – соглашается она.

– А мой мне говорит, что я слишком много курю. Не будем обращать на них внимания. Мы с тобой прожили достаточно лет без их помощи; проживем и еще парочку.

– У вас есть дочери? – спрашивает Галлея.

– Сыновья, – поправляет Камилла. – Двое.

– Сыновья? – удивляется Галлея. – В моей семье никогда не рождались мальчики. Ни одного за все эти годы, от самой Элоизы.

– Мальчики не наследуют воспоминания, – говорит Камилла. – Только девочки. – У нее на лице написано сожаление. – У меня есть внучка, – добавляет она. Она ловит взгляд Галлеи. – Нет, – отвечает она на незаданный вопрос.

– Выходит… – Галлея не решается озвучить свою мысль.

– Выходит, хорошо, что ты не стала дожидаться возвращения кометы в 2136 году, – говорит Камилла. – Не осталось бы никого, кто встретил бы тебя здесь.

Они сидят, размышляя об этом. Триста лет воспоминаний.

– То есть…

– …все это умрет вместе со мной, – кивает Камилла.

Их взгляды упираются в стол. Галлея пытается переварить эту новость. Робот-официант приносит их заказы, и они ковыряются в своих тарелках. Ни у одной, ни у второй нет аппетита. Они делятся воспоминаниями об Элоизе. Воспоминания Камиллы заканчиваются рождением Сильвии. Она не знает о Родерике Эгльфине. Знает, что Элоиза встретила смерть на гильотине. Знает, что она могла быть беременна в это время. Но почти ничего больше.

– До нас иногда доходили кое-какие новости, – объясняет она Галлее. – Одна из служанок поместья присутствовала на казни. Она видела, как старуха в платке вскрыла тело Элоизы, и божилась, что через разрез та извлекла младенца. Что стало с ребенком, мы так и не узнали. До сегодняшнего дня. – Она печально улыбается.

Раньше, чем Галлея могла бы подумать, у них заканчиваются истории. То ли их слишком много, чтобы рассказать все. То ли слишком мало.

– Ты когда-нибудь задумывалась почему? – спрашивает Галлея через некоторое время.

– Что – почему?

– Почему это происходит. Почему мы видим эти сны. Воспоминания.

Морщины на лице Камиллы похожи на контурную карту, повторяющую рисунок всех ее жизней. Когда ее лицевые мышцы сокращаются, морщины приобретают новые очертания. Становятся новыми рисунками. Она поджимает губы, и вверх к ее носу и вниз к подбородку разбегается карта рек.

– Мое милое дитя, – говорит она, – твой вопрос не имеет смысла.

Трапеза подходит к концу. Из пачки «Житан» Камилла вытряхивает на тыльную сторону ладони сигарету и предлагает одну Галлее.

– Нет, спасибо.

Она роется в сумке в поисках зажигалки.

– Как так вышло, что ты все еще куришь? – спрашивает Галлея. – Кто сейчас вообще курит?

– Я курю, – отвечает Камилла. – Курение убило мою мать, а до нее ее мать, и, видит Бог, все мы в конце концов подохнем от этой гадкой привычки, но мы не можем от нее отказаться. Никто из нас так и не смог бросить. В 2025-м, когда стало понятно, что сигареты вот-вот запретят, я купила тысячу пачек, и вот, теперь растягиваю одну на месяц. У меня осталось еще около половины. Когда закончится последняя, может быть, я и брошу. – Она держит сигарету губами и щелкает зажигалкой, втягивая дым в легкие со стоном облегчения. – Кого вообще волнует смерть?

– Меня волнует, – говорит Галлея.

Камилла смотрит на нее.

– Да, наверное, – тянет она. – В любом случае, ты задаешь неправильные вопросы. Нельзя взять и спросить «почему» что-то происходит во вселенной. Почему появился этот холм? Почему магниты указывают на север? Почему у мужчин гигантские эго и крошечные члены?

– Но на каждый из этих вопросов можно ответить, – возражает Галлея. – Холм появился, потому что его сформировали погодные и геологические условия. Магниты указывают на север, потому что у Земли есть магнитное поле, а…

– Пф! – Камилла отмахивается от ее аргументов. – Ты вовсе не это имела в виду, когда спрашивала «почему». Твой вопрос был гораздо глубже. Ты, на самом деле, хочешь знать: почему, ПОЧЕМУ, ПОЧЕМУ! ПОЧЕМУ вселенная создала этот казус? Каково его высшее назначение? Какую роль мы играем в общей картине мира? Это ведь твой вопрос? Это ведь ты хотела бы знать?

– Наверное.

Тирада Камиллы заставляет Галлею упасть духом.

– Тогда перестань спрашивать, – говорит женщина. – На это нет ответа. Не потому, что мы его не знаем, а потому, что нет никакой общей картины мира. Никакого грандиозного плана. Никакого высшего замысла. У тебя есть специальность?

– Я специализируюсь на социальной истории Франции в ранние годы Первой республики.

– Ну, понятно. – Ответ Камиллы звучит пренебрежительно. – Между тем, я специализируюсь на палеонтологии – я изучаю окаменелости. – Она машет рукой. – Я делаю это не для того, чтобы получать государственную зарплату. Мне не нужна зарплата. Но каждый человек должен быть экспертом в каком-то вопросе, и палеонтология меня более чем устраивает. Итак, позволь задать тебе вопрос, Галлея Гашек. Какова была великая цель амфицелия? Ты не знаешь, что это за существо? Что ж, ты не одинока. Это динозавр, которого мы знаем по одной-единственной окаменелости, и то, эта окаменелость исчезла. Рассыпалась в пыль несколько столетий назад, и эта пыль была сметена и отправлена на свалку. Вот и почему существовало на свете это бедное животное? Какому высшему замыслу способствовали тысячи поколений амфицелиев? Они искали себе пропитание, откладывали яйца, растили детенышей, отбивались от хищников, и бог знает, как долго им это удавалось. Возможно, миллион лет. Мы не знаем. Это могло быть самое крупное наземное животное, которое когда-либо существовало. Возможно, самое большое во всей вселенной. И, возможно, так и было. Мы никогда этого не узнаем. Но не спрашивай почему. Нет никакого «почему». Он был. А потом его не стало. То же самое относится и к нам.

Галлея молчит. Что-то в ответе Камиллы задевает ее. Но она не отвечает. Конечно, у вселенной нет цели. Она это знает. Но всякая мелочь играет свою роль в общей картине мира. Это она тоже знает. «Если бы динозавра Камиллы не существовало, возможно, нас бы тоже не существовало», – думает она. Слова вертятся у нее на кончике языка, но она сдерживает их.

– А как же воспоминания… – говорит она вместо этого.

– А что – воспоминания?

– У них есть цель. Неужели ты этого не чувствуешь? – Галлея пытается нащупать объяснение, она чувствует, что вот-вот дотянется до чего-то, придет к пониманию, которое все это время было вне ее досягаемости.

– Воспоминания хороши, когда я забыла, где оставила ключи, – говорит Камилла. – Не знаю, какая польза от воспоминания о собственной смерти при родах, как было в 1886 году. Или об утрате ребенка, которого унесла оспа. Что тоже было. Или о двух сыновьях, погибших за три недели битвы на Сомме.

– Соболезную, – говорит Галлея.

– Не стоит. Я тоже могла бы сказать, что соболезную всем ужасам и скорбям, которые тебе, несомненно, приходилось испытать за всю многовековую историю твоей памяти, но кому и какая от этого польза?

– У меня была предшественница, которая говорила: «Все это в прошлом», – говорит Галлея. – Все это в прошлом.

– Она была мудрой женщиной, – соглашается Камилла. – Как ее звали?

– Франциска Немцова.

– Тебе стоит прислушаться к ней. Написанное раз перстом всевышним не обернется вспять [40].

– Это цитата?

– Да.

Камилла глубоко затягивается сигаретой.

– Позволь мне рассказать тебе об окаменелостях, – говорит она. – Они – маленькие тени прошлого. Отголоски. Открытки от существ, которых мы никогда не увидим, присланные нам из прошлого, такого далекого, что это не укладывается в голове. Не до конца. Мы с тобой храним триста лет воспоминаний, Галлея Гашек. Столько нет ни у одного из ныне живущих людей – ну, насколько нам известно. Представь, что за каждый день твоих прошлых жизней ты проживаешь тысячу лет. Нам было бы больше ста миллионов лет. Но амфицелиям двести пятьдесят миллионов лет. Вот почему я изучаю ископаемые, Галлея. Вот почему моя специальность – не революция, не война и не фильмы Франсуа Трюффо. Ископаемые позволяют мне взглянуть на мои воспоминания в масштабе вселенной. Они говорят мне, что и я, со всей моей многовековой памятью, не более чем бледная тень в пейзаже времени. – Она тянется через стол и кладет свою ладонь на руку Галлее. – Не позволяй недавней истории ввести тебя в заблуждение. Революция, террор, Третья республика, мировые войны, пыльные бури, великий голод – все это песчинки на пляже длиной в миллион километров. Настанет день, когда абсолютно каждое из этих событий будет забыто, и все наши истории и воспоминания рассыплются в пыль, как останки амфицелия.

Галлея кивает.

– Выходит, только настоящее имеет значение? – спрашивает она.

– Ну конечно. В прошлом нет боли. Только в настоящем.

– А в будущем?

– А его не существует. Только это самое мгновение. Только оно реально. – Камилла тушит сигарету. – Я должна идти, – говорит она. – А это я оставлю на потом.

Она прячет остаток потухшей сигареты в сумочку.

«Выходит, будущее все-таки существует», – думает Галлея. На словах Камилла может это отрицать, и тем не менее, она хранит недокуренные сигареты. Галлея как наяву слышит в своем сознании слова матери Марии из Монастыря дождей: «Не думай о завтрашнем дне, – говорила она. – Нам сполна хватает проблем сегодняшних». Но и она копила монетки с блюдца для подаяний на грядущие черные дни.

– Ты ни о чем не хочешь меня спросить? – интересуется Камилла.

– А есть о чем? – Галлея витает мыслями где-то в далеком прошлом.