Сунув руки в карманы, Том направляется к припаркованной машине. Он не позвонит, да она и не хочет этого, однако теперь, когда ее телефон молчит, она чувствует себя отвергнутой.

Том машет ей, примирительно улыбается и отъезжает от дома. Глядя вслед его машине, Бек осознает, что он винит себя за разрыв с ней.

Бек может назвать конкретный момент в январе, когда их роман закончился, хотя Том съехал от нее только через месяц. Они лежали в постели, щека Бек прижималась к его безволосой груди, и Том упомянул предстоящую командировку в Лос-Анджелес.

— Там ведь живет твой брат? — спросил он, хотя и так знал ответ. — Поедем со мной?

Том считал семью такой же необходимостью, как дом, или машину, или удобную пару обуви. Он звонил родителям каждое воскресенье, пару раз в месяц встречался с братом. И неважно, что болтать они могли только о группе «Иглз» — с родными встречаются независимо от того, приятно ли проводить с ними время. Собственно, в Бек ему больше всего нравилось, что она весьма ценит общение с Хелен. Он, однако, не мог понять, как же так: когда-то у нее были прекрасные отношения с Джейком, а тут вдруг они пять лет не разговаривают.

Бек сослалась на занятость на работе, но он продолжал гладить ее волосы и наконец спросил:

— Что между вами произошло?

Она — вот дура! — хотела, чтобы он понял ее, а потому рассказала ему все, начиная со школы.

Никому и в голову не могло бы прийти, что в старшей школе Бек была счастлива. Конечно, после того как она перестала думать об отце, когда в душе ее то и дело поднималась обида; когда она воображала мать в вермонтском ашраме, ее одолевал гнев; когда представляла, как брат и сестра начинают новую жизнь в коллежде, ее захлестывала зависть. Но она сколотила в Лоуэр-Мерион тесную группу друзей, более близких и преданных, чем в ее прежней школе. Ей нравились гуляш и жареная курица, которые готовила для нее Хелен. Она была гораздо счастливее, чем думали окружающие, подчеркнула Бек для Тома. И теперь, почти через двадцать лет, это обстоятельство оставалось важным для нее.

Так почему же она сорвалась? Дело было не в оценках — это она тоже подчеркнула. Всему виной мистер О’Нил, учитель английского в одиннадцатом классе. Его самодовольство. Его гнусность. Его совершенно ничем не оправданная неприязнь к ней. Главное, она ведь с удовольствием записалась в его класс. Он включил в программу «Самые голубые глаза» Тони Моррисон, «Бойню номер пять» Курта Воннегута, «Одинокого рейнджера и Тонто Кулачный Бой на небесах» Шермана Алекси. Он носил джинсы и в порыве энтузиазма не брезговал матом.

С самого первого дня Бек ему почему-то не понравилась. Правда, у нее было кольцо в носу и синие волосы, уложенные двумя плетеными пучками на макушке, из-под короткого топа выглядывал пупок с пирсингом, а на пояснице виднелась первая татушка — зеркало Венеры. Но зато она прочитала все, что задавали на лето, и получила 10 баллов из 10 во время блиц-опроса на первом уроке. Она всегда поднимала руку, никогда не выкрикивала с места. И все же мистер О’Нил редко вызывал ее, а если и давал возможность высказаться, то рассеянно кивал на ее продуманные ответы и быстро переключался на другого ученика, рассыпая похвалы Риду Тейлору, или Джону Рубенсу, или другому тупице, хотя они чаще всего отрыгивали идеи Бек в менее внятных формулировках. А хуже всего было то, что за все письменные работы он ставил ей тройки.

Бек же никогда не училась на тройки, никогда не была посредственной ученицей. Когда она попыталась поговорить с мистером О’Нилом о своих оценках, то он довел ее до слез.

«Возможно, если ты будешь уделять больше внимания аргументации, чем надругательству над своим телом, твои оценки изменятся», — заявил учитель. Его взгляд скользнул по маленькой груди вниз, к висящей на пупке подвеске и задержался на голом животе. Потом мистер О’Нил шумно втянул воздух, покачал головой и вышел.

Бек не решилась никому передать его слова и стала носить на все уроки мешковатые фуфайки. Тройки, однако, не заканчивались, а комментарии на полях сочинений гласили: «Серьезно? Ты издеваешься? Правда, что ли?» Она знала, что пишет хорошо, и понимала, что учитель не имел права делать ей такое замечание по поводу ее тела, но он пристыдил ее и заставил сомневаться в себе. Скоро эти сомнения распространились и на другие предметы, она стала бояться отвечать, сдавать письменные работы и вообще ходить в школу.

Только после того, как она пропустила две недели занятий, из школы позвонили Хелен.

Оглядываясь назад, Бек понимала, что хотела разоблачения. Ей было шестнадцать лет. Она не знала, как рассказать кому-то, насколько жалкой и беззащитной она чувствует себя из-за слов учителя английского. А самое смешное, что Бек провела те две недели в библиотеке, где училась самостоятельно. Ее подруги думали — она прогуливает вместе со взрослым парнем, с которым познакомилась на вечеринке, но единственным взрослым парнем, с которым она проводила время, был библиотекарь, он обсуждал с ней Вирджинию Вулф и Дугласа Адамса, не замечая ни голого живота, ни диких синих волос.

Через две недели она вернулась домой будто бы из школы, а на самом деле из библиотеки и обнаружила сидящую на диване безутешную Хелен. К удивлению Бек, Хелен не кричала на нее и не пыталась внушить ей чувство вины. Вместо этого она сказала: «Я не понимаю, Бекка. Объясни мне, почему такая умная девочка, как ты, прогуливает школу».

После нескольких попыток увильнуть от ответа Бек наконец поведала бабушке о разговоре с мистером О’Нилом, сомнениях в себе, порожденных его словами, о домашних заданиях, которые она выполнила за время своего отсутствия на уроках. Тем не менее о замечании учителя по поводу ее тела она умолчала: ей все еще было стыдно повторить его вслух.

На следующий день в кабинете директора Хелен шлепнула на стол стопку работ, сделанных внучкой за последние две недели, и попросила Бек подождать в коридоре. Бек так и не узнала, что говорила тогда бабушка за закрытой дверью, но, когда она открылась, директор выглядел пристыженным и поверженным, а Хелен — беспощадной и прекрасной. Директор сообщил Бек, что двухнедельное отсутствие не будет занесено в личное дело, но засчитывать или нет выполненные задания, остается на усмотрение учителей. Правда, он заверил ее, что, принимая во внимание обстоятельства, учителя сделают ей поблажку. Бек не понимала, какие обстоятельства он имел в виду, но Хелен дала ей знак поблагодарить директора за такое решение.

И все бы закончилось хорошо, если бы не мистер О’Нил — он был единственным учителем, отказавшимся оценить ее титанический труд. До конца учебного года Бек сидела на его уроках в углу с опущенной головой, покрытой капюшоном, и считала минуты до звонка. Время от времени, когда, например, говорили о травле Эстер Прин или об участи Фредовой, она нечаянно поднимала руку. Мистер О’Нил, так же как и раньше, медленно кивал, выслушав ее ответ, и она не могла расшифровать выражение его лица, однако ей становилось очень не по себе.

Дело не в том, что он поставил ей годовую оценку «три», которая могла помешать ей поступить в колледж. Вовсе не по этой причине она вломилась в кабинет директора и влезла в его компьютер. Просто мистер О’Нил унизил ее, и ему сошло это с рук.

И ей бы тоже сошел с рук ее поступок, ограничься она заменой своей оценки. Но когда Бек вошла в компьютер, то уже не могла удержаться. Она проверила все выставленные учителем английского отметки и обнаружила, что Рид Тейлор, Джон Рубенс и другие тупицы получили пятерки, тогда как большинство девочек — четверки и тройки. Калли Морган с брекетами и прыщами, которая до сих пор выглядела как малолетка, удостоилась пятерки, зато Оливия Томас из группы поддержки, которая носила топы с глубоким вырезом и была второй ученицей в классе, — всего лишь четверки. При этом Лиззи Мейерс, самой грудастой в параллели, звезд с неба не хватавшей, но трудолюбивой, учитель влепил тройку. Эта закономерность распространялась и на аттестацию в других классах мистера О’Нила. Бек насчитала двенадцать девочек, включая себя, чьи оценки явно были занижены. Одиннадцать других учениц, должно быть, переживали ту же беззащитность и уязвимость, как она сама. Преисполнившись чувством солидарности, Бек взбесилась, а потому стала неосторожной. Если бы она просто заменила свою тройку на четверку, никто бы не заметил. Но вместо этого Бек поставила всем обиженным, по ее мнению, девочкам пятерки. Однако и в этом случае все обошлось бы, не будь Лиззи Мейерс настолько сознательной и не поблагодари она мистера О’Нила за то, что он вознаградил ее за упорную работу. Он удивился, заинтересовался и докопался-таки до истины, в результате чего Бек исключили из школы.

Никому, кроме Тома, она не передавала слов мистера О’Нила. Ни Хелен, которая, хотя и выиграла битву против директора в первый раз, все же проиграла войну, когда обсуждалось отчисление Бек. Ни другим бойфрендам, которые даже не догадывались, что ее выгнали из школы. Ни Джейку, который приезжал домой на лето и, просиживая вместе с ней на крыльце бесчисленные вечера и покуривая травку, убеждал Бек, что все обойдется. До Тома Бек не могла собраться с силами, чтобы описать, как глаза мистера О’Нила обшарили ее тело, словно он испытывал одновременно возбуждение и отвращение, словно он был намного лучше ее.

Сначала Том крепко прижал Бек к себе, но слегка насторожился, когда она объяснила свое решение при поступлении в юридический институт умолчать об исключении из школы и годовом домашнем обучении. Он затаил дыхание, когда она сказала ему, что об этом никто бы не узнал, если бы не фильм по сценарию Джейка и не Молли Стэнтон, главная соперница Бек на роль редактора факультетского журнала. Возможно, не выказывай Бек столь откровенно презрение к Молли, которую уже ждало место в отцовской фирме, та не стала бы копаться в ее прошлом после просмотра злополучного фильма. А так она наябедничала декану, сообщив об исключении своей недоброжелательницы из школы, и в результате Бек сейчас была не дипломированным юристом с перспективой стать партнером, а помощником адвоката.

— Так ты жалеешь о содеянном? — спросил Том.

Бек следовало проявить осторожность: ответить «да», выразить, как положено, сожаления и стыд, произнести речь, которую можно было бы обратить к руководству юридического института и комиссии по этике перед экзаменом на право заниматься адвокатской практикой. Но вместо этого она сказала бойфренду правду:

— Я ни о чем не жалею. Мистер О’Нил — похотливый ублюдок, таким не место в школе. А Молли Стэнтон — заносчивая папенькина дочка, и она должна была признать мое превосходство. За меня никто не просил, я училась усердно. Никакой вины я не испытываю, только обиду на то, что со мной обошлись несправедливо.

После этого Том долго кивал, потом повернулся на бок и притворился спящим. Бек слушала принужденные вдохи и выдохи, пытаясь что-то объяснить, чтобы донести до него свои чувства. В тот миг она поняла, что их отношениям пришел конец.

Через месяц, когда он стоял в прихожей с чемоданами в руках, она хотела разозлиться на него. Но она была раздавлена: в первый раз кому-то открылась и в итоге опять осталась одна.



Когда БМВ Тома пропадает из виду на Эджхилл-роуд, Бек смотрит в даль пустой улицы, медля на крыльце дома. Ей нужна передышка, чтобы собраться с духом перед общением с семьей. Она выуживает из сумочки черную бархатную коробочку, открывает ее, и бриллиант сверкает на солнце. Ни за что она не расскажет родным о «Флорентийце». У Эшли в глазах вспыхнут знаки доллара, хотя она единственная из Миллеров не нуждается в деньгах. У Джейка в голове тут же выстроится сюжет нового сценария на основе событий из личной жизни Хелен. А у Деборы задрожат колени, когда она поймет, что дом был всего лишь уловкой, отвлекающей внимание от подлинного алмаза в наследстве.

Бек подумывает солгать — «Вы же знаете Хелен. Это просто побрякушка, которая, по ее мнению, мне подходит. Я и забыла о ней», — но Эшли всегда умела выводить ее ложь на чистую воду. Если родные узнают о бриллианте, придется его продать. Лучше уж, как сделала Хелен, спрятать его в ящике комода — пусть остается сентиментальным подарком, овеянной семейными преданиями реликвией. Ну зачем ей, в самом деле, знаменитый бриллиант?

Бек захлопывает коробочку и бросает ее на дно сумки. Значит, решено. Как ни в чем не бывало войти в дом, словно ей нечего скрывать. Снова вставить камень в брошь и положить ее к бабушкиной бижутерии. Да и вообще Бек охотится не за алмазом, а за его историей.

Когда она возвращается в гостиную, там воцаряется наэлектризованная тишина. Все настораживаются, как будто в комнате полно голодных хищников.

Наконец Эшли хватает ноутбук и показывает его Бек.

— Ничего не забыла нам рассказать?

— Осторожно, — предупреждает Джейк, забирая у нее компьютер. Эшли быстро припечатывает брата суровым взглядом, ожидая, что тот испугается и съежится. — Некоторые из нас не могут себе позволить бросаться ноутбуками.

— А что? — невинным голосом спрашивает Бек. — Ты имеешь в виду брошь?

— Да, Бек, именно брошь. Как бабушка ее назвала?

Джейк читает с экрана:

— «Моя брошь с желтым бриллиантом».

— «Моя брошь с желтым бриллиантом», — повторяет Эшли.

Бек смеется, ощущая пугающее спокойствие. Удивительно, как шестое чувство, интуитивная связь с семьей, позволило ей предсказать поведение родственников. Выходит, отделаться будет легче, чем она ожидала.

— А что? Вы думаете, она ценная? Это просто бижутерия, я нашла ее в ящике комода.

— Можно на нее взглянуть? — спрашивает Дебора. — Что-то не помню, чтобы Хелен носила какую-то брошь.

— Она у меня дома, — не моргнув глазом лжет Бек.

— Как это кстати. — Джейк убирает ноутбук в сумку для документов. — Твой бойфренд сказал, что по тому, как составлено завещание, мы все-таки должны разделить наследство поровну. Можешь забрать брошь себе, но ты должна возместить нам две трети ее стоимости из денег, которые Хелен нам оставила.

Бек вздрагивает.

— Он не мой бойфренд. Но, конечно, я отдам вам двадцать долларов. Вот сколько она стоит. Конечно, ты же так нуждаешься в деньгах… — Бек достает из сумки кошелек, вынимает десятидолларовую купюру, сминает и бросает в брата. — Это вся моя наличность. Остальные десять отдам, как только доберусь до банкомата.

— Ты ведешь себя глупо, — отвечает Джейк.

— Не указывай мне, как себя вести.

— Перестаньте оба! — восклицает Эшли, уперев руки в бока, словно разнимает Лидию и Тейлора.

Дебора повторяет позу старшей дочери и говорит:

— Давайте все успокоимся.

Ее отпрыски поворачиваются к ней с оскаленными зубами, и она садится в кресло, странным образом испытывая гордость за то, что три человека, которых она произвела на свет, могут за себя постоять.

Бек неестественно смеется.

— У меня действительно вылетело из головы. Это просто стекляшка.

— Почему же Хелен упоминает ее в завещании? — прищуривается Джейк.

— Не думала, что и ты у нас охотник за богатством, Джейк. — Бек выразительно смотрит на сестру.

— Что это значит, черт побери? — восклицает Эшли из-за плеча брата, а тот спрашивает:

— Господи, Бек, можешь ты не врать хотя бы секунду?

— Чтобы быть похожей на тебя, эталон честности?

— Когда это я врал? — Отчасти Джейк действительно хочет услышать откровенный ответ.

— Твоя беда в том, что ты путаешь разглашение чужих секретов с честностью.

— Ах, опять старая сопливая история. Ну, я облажался, и что? Когда ты найдешь новую причину дуться на меня?

— Зачем? Ты же не нашел ничего нового. — Бек не знает, что именно произошло с карьерой Джейка, ей известно только, что после «Моего лета в женском царстве» он не написал ни одного сценария.

— Перестань, Бек, — говорит Эшли, замечая, что брат уязвлен. Ей тоже неизвестно, что случилось с его карьерой, пишет ли он или бросил это дело, но она знает, что из-за ссоры с Бек он больше не работает сценаристом. — Давайте не будем отвлекаться. Почему ты не упомянула о броши?

— Тебе не приходило в голову, что я не хотела ранить твои чувства? Извини, Эшли, Хелен любила меня больше всех. Прости, что я не пожелала швырнуть тебе этот факт в лицо.

— Какую чушь ты несешь!

— Не обманывай себя. Если ты проводила с Хелен больше всего времени, это не значит, что ты была ее любимицей, — замечает Джейк.

— Сейчас не место и не время обсуждать это, — напоминает Дебора, складывая на груди руки и подбирая под себя ноги. — Это шива по Хелен.

— Не тебе изображать тут нравственный камертон, — бросает ей в ответ Эшли.

— Когда ты успела стать такой властной? — удивляется Дебора.

— Она всегда такой была, — вставляет Бек.

— Это правда, — соглашается Джейк. Но когда Бек поворачивается к нему, то вовсе не из солидарности.

С этого момента Джейк не помнит, что он говорит, какая из женщин называет его предателем. Он даже не знает, когда они переключили внимание с него друг на друга.

— Бек Миллер, — нараспев произносит Эшли, — защитница чужих чувств. Бек Миллер, деликатная и благородная особа. Не жди, что это напишут на твоем могильном камне.

— Эшли Миллер, — в тон ей говорит Бек, — надежная, как скала. Эшли Миллер, заботливая наседка. Не жди, что это напишут на твоем.

— Девочки, давайте не будем… — пытается разнять их Дебора, но обе дочери сердито зыркают на нее.

— Ну извини, что у меня есть семья, Бек, и я не могу бросить все на свете, потому что у тебя очередная трагедия.

— Когда это я просила тебя о помощи?

— Действительно. Не просила. Ты просто дуешься как мышь на крупу из-за того, что мы не можем волшебным образом прочитать твои мысли и удовлетворить твои желания.

— Это разве я все время требую, чтобы вокруг меня прыгали?

— Хочешь сказать, что я эгоцентристка?

— Тут и говорить нечего — это написано на твоем накачанном ботоксом лице.

— А, значит, ты лучше меня, потому что стремишься сделать себя не привлекательной, а уродливой?

Бек проводит рукой по черным крашеным волосам и складывает на груди татуированные руки. Эшли была красивее ее даже до того, как начала косметические процедуры, — законы сестринского сосуществования предписывали не произносить эту истину вслух.

— Я бы очень хотела взглянуть на брошь, — вклинивается в перепалку Дебора. На самом деле ей наплевать на брошь. Она верит, что Бек берегла чувства брата и сестры, особенно если речь идет о дешевой побрякушке. Но ей не нравится уязвленное выражение на лице Бек, и единственное, что приходит ей в голову, — это отвлечь внимание дочерей, переведя разговор на другую тему.

— Зачем? — спрашивает Джейк. — Ты уже прибрала к рукам дом — теперь собираешься заграбастать еще и брошку?

— Я ничего не прибирала к рукам. Хелен оставила его мне, — отвечает Дебора, уже жалея, что влезла в эту свару.

— А брошь она оставила мне, — добавила Бек.

— Ты же понимаешь, что мы можем оспорить завещание? Потребовать через суд провести оценку, — сказала Эшли.

— Ой, смотрите-ка, кто вдруг стал семейным адвокатом! — рявкает Бек. — Если у тебя муж юрист, значит, ты тоже разбираешься в законах?

— А если тебя выперли с юрфака, ты вдруг сделалась судьей? — парирует Эшли.

Джейк наблюдает, как разгорается грызня между сестрами. Эта сцена прямиком из фильма «Мое лето в женском царстве». Уже не различая смысла взаимных желчных выпадов, Джейк погружается в свои мысли, когда вдруг наступает тишина. В прихожей стоят Эстер и три седые женщины с блюдами для запеканок в руках. Джейк спешит забрать у них угощение, пока гостьи его не выронили.

Скоро Миллерам приходится угомониться, потому что гостиная наполняется пожилыми еврейками, а также являются два соседа и семейная пара помоложе, которая живет за стенкой и делила с Хелен крыльцо. Несмотря на занавешенные зеркала, вымытые руки, блюда с запеканками, это не типичная шива. Все смеются и болтают. Миллеры отступают в конец комнаты и, расслабившись, слушают байки, которые рассказывают гости.

На закате, когда посетители расходятся, дом снова погружается в тишину. Послевкусие ссоры, однако, не выветривается. Родственники покойной падают на диван, слишком уставшие, чтобы говорить. Никто не собирается извиняться. Дебора включает телевизор и щелкает по имеющимся пяти каналам, ненадолго останавливается на вечерних новостях и детской передаче и снова выключает телевизор.

Бек поглядывает на свой телефон. Почти семь. От Тома никаких сообщения. Ну и ладно, не больно-то и хотелось.

Она встает.

— Всё, я домой.

— Ты уезжаешь? — в один голос спрашивают Джейк и Дебора.

Эшли с упреком качает головой:

— Конечно, беги-беги.

— День был тяжелый, мы все устали. Увидимся утром, ладно? — Бек направляется к входной двери.

— Бек, — окликает ее Эшли, — это действительно бижутерия?

Джейк, Дебора и Эшли с оживленными надеждой лицами смотрят на нее с дивана. Встретившись с их голодными взглядами, Бек почти физически ощущает бремя своей семьи.

Тяжесть своего противостояния с Джейком, его вечное желание получить прощение. Хотя он часто шлет ей сообщения с шутками из детства и каждый сентябрь не забывает прислать ей открытку на день рождения, он не извинился напрямую за то, как изобразил ее в своем сценарии. Бек думает, что он до сих пор так и не понял, почему она чувствует себя преданной.

Она ощущает тяжесть своего раздражения по отношению к матери за то, что она их бросила, за то, что завела на имя младшей дочери две кредитные карты, долги по которым Бек все еще выплачивает девятнадцать лет спустя. И все из-за материнских махинаций. До обслуживания банкетов и выгула собак Дебора занималась выпечкой тортов, гаданием на картах Таро, торговала салатными заправками, украшениями со знаками зодиака, таблетками для похудения. Начинать дело и бросать было ее полноценной работой, которая поглощала все ее время, так что на детей его не оставалось.

Бек ощущает тяжесть своих натянутых отношений с Эшли, которая уехала в колледж и нырнула с головой сначала в учебу, потом в замужество, затем в материнство и стала посещать Пенсильванию, только когда появились Лидия и Тейлор. Каждый раз во время своих визитов Эшли разыгрывает спектакль: идеальная домохозяйка, идеальная мама. Как Бек может знать свою сестру, если та сама себя не знает?

Но острее всего Бек чувствует непреодолимый груз смерти Хелен, тяжесть всего, чего не знает о бабушке, вес бриллианта «Флорентиец» в сумке. Она копается в сумочке и находит черную коробочку. Семейные распри продлятся до тех пор, пока она не расскажет родственникам о бриллианте, но и после этого не прекратятся. Миллеры не перестанут в запальчивости бросать друг другу вздорные обвинения, становясь жадными, мелочными карикатурами на самих себя.

Бек переводит взгляд с коробочки на диван, где сидит ее семья. Даже если брошь по праву должна достаться ей, прошлое, которое олицетворяет украшение, принадлежит им всем.

Бек вынимает бриллиант из коробочки и кладет его на кофейный столик. В приглушенном свете затхлой бабушкиной гостиной камень выглядит скорее коричневым, чем желтым. Когда она придвигает его к родным, он ловит свет лампы и вспыхивает. Мать, брат и сестра издают изумленные возгласы, сознавая, что, как бы ни выглядела лежащая перед ними вещь, она священна.

— Это было в брошке, — начинает Бек.



Миллеры проводят в доме на Эджхилл-роуд три суматошных дня и три беспокойные ночи. Бек так и не возвращается в свою квартиру. Она находит в запасной спальне одежду, которую носила в старших классах, перебирает камуфляжные брюки и полосатые коротенькие топы, пока не откапывает, кажется, никогда не ношенные черные штаны, которые ей вроде бы сшила Хелен. Гости приходят и уходят, выражают соболезнования, приносят еду и букеты, хотя скорбящим не положено принимать цветы во время шивы.

Когда один из бывших клиентов Хелен вручает Миллерам лилии, Джейк думает о Кристи. Он не сказал своей семье о ребенке. Не хватало только выслушивать нотации на тему «ты еще не готов», при этом Эшли под неготовностью будет подразумевать, что растить детей дорого, а Бек — что должен существовать закон, запрещающий Джейку производить потомство. Однако их мнение для него не важно, только мнение Кристи. Он готов. Конечно, это не планировалось, и они с Кристи на двоих действительно зарабатывают меньше тридцати долларов в час и не имеют представления, как будут ухаживать за ребенком. Но воспитание, любовь, семья — к этому Джейк очень даже готов.

Он пишет Кристи сообщение: «Скучаю по тебе и по нашему малышу». Странно скучать по кому-то, кто еще не родился.

Вечером, когда гости уходят, Миллеры обсуждают Хелен и бриллиант. Бек честно рассказывает им об экспертизе, о приблизительных оценках Виктора, что алмаз стоит десять миллионов долларов. Сам камень спрятан в комнате на втором этаже. Только Бек знает, где именно. Ее родные согласны с таким положением дел, поскольку знают, что на самом деле ее поступками управляет скорее совесть, чем трезвый расчет.

— Ума не приложу, откуда у бабушки такая дорогая вещь, — говорит Эшли, листая брошюру с результатами экспертизы. — Сто тридцать семь каратов? Вы понимаете, какая это ценность?

— Как вы думаете, давно он у нее? — Джейк смотрит на брошь, усыпанную крошечными прозрачными и зелеными камнями, по словам Бек бриллиантами и изумрудами. Даже с вынутым «Флорентийцем» это самая ценная вещь, которую он когда-либо держал в руках. Деньги, которые можно получить за нее, не решат их с Кристи проблем, но могут создать подушку безопасности и успокоить панику будущей матери по поводу расходов, связанных с рождением ребенка.

Эшли берет у Джейка брошь и проводит пальцем по пустому гнезду в центре орхидеи.

— В голове не укладывается — как это может быть бриллиантом?

Дебора прижимается к плечу старшей дочери, чтобы разглядеть брошь.

— Это орхидея каттлея.

Никто из ее детей не удивлен, что она знает название цветка.

— Виктор считает, что брошь сделана в середине пятидесятых.

— Кто это, Виктор? — спрашивает Дебора, подозрительно прищурившись на Бек.

— Бывший клиент, — отвечает та матери. — Друг. Не смотри на меня так, он старый. И не обольщайся: ты не в его вкусе.

Дебора вообще-то не имела в виду ни того, ни другого.

— Если только у Хелен не осталось документов, мы не узнаем, когда и как она получила такой ценный камень. — Бек берет из рук Эшли брошь и показывает родственникам буквы «ДжШ» на обороте. — Это клеймо ювелира; если узнать, кто он, можно поискать какие-нибудь бумаги. Виктор не знает о таком мастере, и я не представляю, с какого конца подступиться. Сколько существовало маленьких ювелирных компаний за последние шестьдесят лет? Это все равно что искать иголку в стоге сена.

— Или пропавшего «Флорентийца», — улыбается Эшли.

— Если это действительно тот самый знаменитый алмаз, то он исчез в тысяча девятьсот восемнадцатом году. Хелен тогда еще не было на свете, так что она могла получить его как минимум через одни руки.

— А почему ты говоришь «если»? — настораживается Джейк.

— Сомнений нет — это «Флорентиец», — отвечает Бек.

— Так почему же «если»? — настаивает Джейк.

— Потому что это не то же самое, что алмаз Хоупа, который легко идентифицировать, поскольку он никуда не пропадал и можно проследить цепочку его владельцев. Про «Флорентийца» же ничего не было известно с тех пор, как сто лет назад он исчез в Вене. Нет никаких официальных свидетельств, где он был между тысяча девятьсот восемнадцатым годом и тем временем, когда Хелен включила его в завещание. Поэтому нужно либо найти упоминания о нем в документах, что почти нереально, либо доказать, что это именно он по каким-то особым приметам, вроде трещин или гравировок, — выяснить, что отличает «Флорентийца» от других алмазов массой сто тридцать семь каратов.

Бек намеренно не сказала «мне нужно», но и «нам нужно» тоже не прозвучало.

— А много в мире алмазов такого веса? — интересуется Дебора.

— Из известных специалистам-геммологам только один.

— Так в чем же загвоздка? — не понимает мать.

— Все равно нужны доказательства, — с раздражением отвечает Бек.

— Может, Хелен украла его? — спрашивает Джейк, и в голове у него рисуется сцена: Хелен в берете кладет пистолет с перламутровой рукояткой на прилавок ювелирного магазина и говорит продавщице: «Будьте умницей, милочка, и отдайте мне бриллиант».

Миллеры с недоумением смотрят на Джейка. Хелен могла бы послужить прототипом отличного грабителя ювелирных лавок, но воровка — это уже чересчур.

— Есть другое объяснение?

— Должно быть, — отвечает Бек.

— Сто тридцать семь каратов. — Эшли пристально смотрит на пустое гнездо в центре броши. — Это очень много, кольцо с таким камнем на палец не наденешь.

— А может такое быть, что Хелен привезла бриллиант из Европы во время войны? — Джейк дергает жидкую растительность на подбородке. Ему никогда не удавалось отрастить хотя бы козлиную бородку или бачки, не говоря уже о полноценной бороде. — Хелен из Австрии, «Флорентиец» тоже. Это не может быть совпадением.

«Флорентиец» не из Австрии, думает Бек. Его добыли в Индии, потом он надолго задержался у Медичи во Флоренции, откуда и название, пока Франциск Лотарингский не привез его в Австрию, женившись на Марии Терезии из Габсбургов.

Но вслух она говорит:

— Очень даже может. Потому оно и называется совпадением.

— Кроме того, — вступает Дебора, — как в руки бедной еврейской девочки попал самый большой бриллиант Австрийской империи?

Джейк пожимает плечами.

— Мало ли какие бывают случайности.

Джейк, конечно, прав, только Бек не хочет, чтобы брат со своим голливудским воображением принимал участие в разгадке этой тайны.

— Если бриллиант привезла не Хелен, значит, это сделал кто-то другой, — продолжает гадать Джейк.

— Сто тридцать семь каратов — это же в семь раз больше, чем камень в кольце Ким Кардашьян, — качает головой старшая сестра.

— Эшли! Мы уже поняли: бриллиант очень крупный.

— Не рычи на меня! — Изумление ценностью алмаза не мешает Эшли огрызнуться на язвительное замечание сестры.

— А ты смени пластинку, заело. Да, камень огромный. Может, двинемся дальше?

Джейк чувствует, что терпение у него на исходе.

— И куда, интересно? К тому обстоятельству, что ты до сих пор не уверена, стоит ли делиться им с нами?

— А я и не обязана делиться им с вами, — возражает Бек.

Пытаясь уследить за разговором отпрысков, Дебора то и дело возвращается мыслями в детство, в те времена, когда у них не было денег на мясо, когда Хелен заставляла ее носить старомодные юбки с заплатами и надставленным подолом. У матери уже тогда был этот бриллиант? Если был, то почему она его не продала? Их жизнь могла сложиться совсем иначе, и взаимоотношения тоже.

— Зачем тогда ты нам рассказала про него? — спрашивает Эшли, зная, что Бек не станет жадничать. Даже если они разругаются в пух и прах, совесть не позволит ей прибрать к рукам десять миллионов, в то время как Джейку и Эшли на двоих достанутся старый диван и чайный сервиз.

— Потому что решила, что вы должны знать: у Хелен был секрет.

— Как благородно, — язвит Джейк.

— Ты действительно хочешь завладеть им единолично? — повышает голос Эшли, и коронный скандал Миллеров начинается заново, они, как всегда, бросают друг другу в лицо жестокую, но справедливую критику, а когда наступает тишина, через минуту уже никто из них не помнит нанесенных обид. Однако они нисколько не продвигаются ни в ссоре, ни в мирном обсуждении наследства Бек, ни в разрешении тайны Хелен.



В эти три дня Эшли не может удержаться от поисков в Интернете сведений о бриллианте «Флорентиец». Она отправляет Джейку ссылки на статьи с сайтов finds on gemhunters.com и jewelrymysteries.net: «Алмаз „Флорентиец“: Самый знаменитый бриллиант в мире, о котором вы никогда не слышали… и слава богу» и «Самая большая загадка в мире драгоценных камней». Статьи полны предположений, кто мог украсть «Флорентийца»: неблагонадежный советник, жуликоватый слуга, нацист, спрятавший алмаз в шахте в Зальцбурге, американский солдат, обнаруживший его там, потомок Габсбургов, тайно передававший его из поколения в поколение.

«Что-нибудь из этого кажется правдоподобным?» — пишет Эшли брату.

«Кто знает, — отвечает Джейк. — Может, наследник Габсбургов? Это самое простое объяснение, а они обычно бывают верными».

«Смотри, „Флорентиец“ носила Мария-Антуанетта. — Эшли отправляет Джейку статью про казненную королеву. — Она надевала его на свадьбу! Трудно поверить, что я держала в руках вещь, которой касалась такая знаменитая историческая личность».

В ответ Джейк посылает ей статью «Проклятие алмаза „Флорентиец“»: «Тут написано, что бриллиант приносит своим владельцам несчастье. Может, он накажет Бек за эгоизм».

«И ее обезглавят, как Марию-Антуанетту». Только отправив сообщение, Эшли поняла, что это вовсе не смешно.

Потом Джейк написал: «Или ее убьет итальянский анархист, как Сисси. (Она была последней представительницей Габсбургов, носившей бриллиант.)»

Плохая шутка Джейка не успокоила больную совесть его сестры. «Зря мы, наверно, злобствуем. Ведь это Хелен оставила брошь Бек».

«Хелен всегда видела в Бек только хорошее, — отвечает брат. — Раз бабушка так распорядилась, значит, верила, что Бек поступит правильно».

«Бриллиант стоит кучу денег», — пишет ему Эшли. Джейк, видимо, думает о деньгах. И Бек, вероятно, тоже. Ну и Дебора, без сомнения. Несмотря на то, что они пытаются разгадать тайну Хелен, десять миллионов долларов будоражат воображение.

«Я все-таки никак не пойму, откуда у нее взялся бриллиант». Джейк имеет в виду — почему мы так мало знаем о нашей бабушке?

«Она рассказала нам то, что считала нужным», — отвечает Эшли, испытывая угрызения совести: почему она не расспрашивала Хелен о ее прошлом, когда бабушка была жива?



Днем во вторник поток посетителей прекращается. Когда меркнет дневной свет, Миллеры сидят в гостиной Хелен, готовясь провести вместе последний вечер. Семья, которая живет через стенку, в последний раз приносит им пастушью запеканку, которую Эстер нарезает и раскладывает на тарелки.

— Вы молодцы, — уходя, произносит Эстер. — Большинство семей не могут провести шиву, не вспоминая старые обиды.

Шутит она, что ли? Эстер искренне им улыбается.

— Что ж, — говорит Эшли, когда Эстер исчезает на улице, — я читала, что шива заканчивается напитками. Лично я не отказалась бы.

Она открывает дверцы шкафа на кухне, но находит только бренди и наливает всем по стаканчику.

— Лехаим. — Она поднимает свой стакан.

Миллеры повторяют тост и чокаются.

Эшли, сморщившись, пытается сделать глоток.

— На вкус как столовый бренди.

Джейк осушает свой стакан одним махом и смеется.

— Бек, помнишь, как мы раньше потихоньку наливали его в кружки и пили?

Бек улыбается.

— И мы тогда не ошибались — ужасная гадость.

— А по мне, так нормально, — говорит Дебора, допивая свою порцию и наливая себе еще.

С каждым новым стаканом Миллеры морщатся меньше, пока бренди уже не кажется им таким уж отвратительным на вкус. Когда янтарная жидкость обжигает язык карамельной сладостью, Бек представляет следующее утро, когда они все возвращаются к обычной, отдельной друг от друга жизни. Станут ли они лучше благодаря проведенному вместе времени? И более прочные семьи распадаются навсегда из-за наследственных распрей и уже не могут изжить злобу и отчуждение. Если Миллеры рассорятся из-за бриллианта, последуют многолетние судебные тяжбы с участием посредников. Вражда никогда не закончится и существенно повлияет на их благополучие, сделает каждого еще более несчастным, чем теперь. Хелен же хотела прямо противоположного.

Бек ставит на стол полупустой стакан и бежит наверх за бриллиантом, спрятанным в клубке из пары носков радужного цвета в глубине ее старого стенного шкафа. Она разворачивает клубок, камень падает ей на ладонь и улавливает свет, отражая радугу рисунка. Бек слышит голос Хелен с подчеркнутыми акцентом словами: «И это правильно».

— Да, — отвечает Бек бриллианту. — Но будет нелегко.

И она знает, что сказала бы ей на это бабушка: «Добрые дела всегда делать нелегко».

Когда Бек спускается в гостиную, Миллеры перестают шептаться и смотрят на нее со смесью подозрения и энтузиазма.

— Вот, — говорит Бек, кладя алмаз перед ними на стол. У всех снова захватывает дух от умопомрачительной величины драгоценного камня. — Я не хочу продолжать препирательства. — Она имеет в виду: «Пардон, но не в моем характере извиняться».

— Мы хотим, что ли? — Раздражение, как желчь, поднимается внутри Джейка.

Бек качает головой. Она уже жалеет о том, что собирается сказать. На вырванном из блокнота листке она пишет: «Соглашение об урегулировании претензий».

— Забудьте о завещании. Мы заключим новое соглашение, где разделим стоимость алмаза между всеми, включая и Дебору.

— Что? — одновременно вскрикивают Джейк и Эшли.

— Не может быть и речи, — добавляет Джейк. Он стучит себя кулаком по ноге, стараясь сохранять спокойствие.

— Таково мое предложение: двадцать пять процентов каждому. Решать вам.

— Почему мы должны делиться с Деборой? — спрашивает Эшли.

— Вовсе не должны, — подхватывает Джейк.

Дебора не смотрит на детей, в споре решающих ее судьбу, уязвленная пренебрежением Эшли и Джейка, перед которым бледнеет гордость за Бек. Она не отрывает глаз от слов, написанных на линованной бумаге: «Соглашение. Об урегулировании. Претензий».

— Это семейная реликвия, — возражает Бек. — Дебора — часть нашей семьи. Мы поделим сумму поровну или не будем делить вообще.

Джейк сам не замечает, как впивается ногтями в ладони, обуреваемый жаждой крови.

— А как быть с домом? Тоже разделить его поровну?

Дебора хочет уже вмешаться, но Эшли хмурится на брата:

— Оставь ей дом, Джейк.

Дебора наблюдает за безмолвным диалогом своих детей. Джейк в упор смотрит на Эшли, и та выдерживает его взгляд.

Первым отводит глаза Джейк.

— Пожалуйста, не промотай дом.

Дебора хочет запротестовать — да она бы никогда! — но понимает, что не может дать такого обещания, а потому просто говорит:

— Постараюсь поддерживать его в порядке.

Бек заканчивает писать соглашение и бросает листок на стол, чтобы родные прочитали его.

— Как только мы подписываем этот документ, мы отказываемся от права оспаривать завещание. Это соглашение узаконивает дележ поровну. — Она оглядывает членов своей семьи. — Одно условие. Мы не станем продавать бриллиант, если кто-то из нас будет против.

Миллеры кивают, кожа у всех зудит при мысли о таких деньжищах. Эшли чувствует себя так, словно в жаркий день ныряет в прохладный бассейн. Джейк испытывает такой же подъем, как в тот день, когда агент позвонил ему и сообщил, что продал сценарий «Моего лета в женском царстве». Дебора словно слушает речь на иностранном языке — последовательность приятных звуков, смысла которых она не понимает. Однако эмоции и фантазии, которые они порождают, длятся недолго. Бек еще не закончила.

— И мы не станем продавать его, пока не выясним, как он попал к Хелен.

— Ты думаешь, у нас получится? — спрашивает Эшли.

— Не факт, — признает Бек. — Но нужно поторопиться. Меня нервирует неуверенность в наших законных правах на бриллиант. Если об этом станет широко известно, мы потеряем его на раз. — И она щелкает пальцами.

Миллеры скрепляют подписями свое соглашение. Они немедленно начнут изыскания и выяснят, как алмаз попал к Хелен. Задержав ручку над импровизированным документом, Джейк видит этот момент как мощный кадр, но стряхивает наваждение. Он уже написал сценарий, в котором Миллеры учатся прощать друг друга, но фильм разрушил их отношения. Он не попадется снова в ту же ловушку. Зато, если они выяснят, как Хелен заполучила бриллиант, он напишет ошеломительный сценарий. Фильм получится что надо. Какие бы тайны ни хранил большой желтый камень, Джейк убежден, что должен рассказать эту историю.

— И все-таки я не понимаю, как бриллиант попал к Хелен, — снова говорит Эшли, ставя свою подпись под закорючкой брата. — Это в буквальном смысле какой-то абсурд.

Бек обычно коробит, когда люди употребляют выражение «в буквальном смысле» — чаще всего это означает «фигурально выражаясь». Но сегодня она согласна с сестрой. Действительно абсурд, даже больший, чем добровольное решение разделить стоимость бриллианта на всех членов семьи. Это парадоксально, нелогично. Но вот перед ними на столе лежит алмаз, отягощенный тайнами, о которых он никогда не расскажет, правдой, которую они никогда не смогут обнаружить. Однако все они ставят подписи под «Соглашением об урегулировании претензий», торжественно обещая друг другу, что попробуют разгадать все секреты.

Часть вторая

Шесть

Стуча низкими каблуками по мраморному полу, Бек идет по вестибюлю Федералистского банка. Миллеры решили, что лучше всего будет поместить бриллиант в региональный семейный банк, но, проходя вслед за менеджером через анфиладу стальных дверей в хранилище, Бек не может побороть нарастающих тревожных сомнений. Хелен держала деньги в жестянках из-под кофе и в саше, разложенных по шкафам, в доме на Эджхилл-роуд, а для «Флорентийца» сделала оправу в виде броши, которую упрятала в комод. Бабушка ни за что не доверила бы алмаз банку, даже самому надежному на свете.

Они останавливаются в комнате без окон с сейфами по стенам от пола до потолка. Менеджер вставляет ключ в замок ячейки, за которую заплатила Бек, и указывает клиентке, чтобы она вставила свой ключ в другую замочную скважину.

— Когда закончите, поставьте ящик назад и позвоните. — Она указывает на кнопку в стене и сует свою связку ключей в карман. Прежде чем выйти, девушка добавляет: — И помните, что, кроме двух дубликатов ключа, которые я вам выдала, других копий нет. Так что не теряйте их. — И тяжелая дверь захлопывается за ней.

Бек снимает плащ, ставит ящик на стол и выуживает из сумки черную коробочку с бриллиантом. Брошь, не настолько ценная, чтобы хранить ее в банке, лежит дома в тумбочке у кровати. Бек открывает крышку коробочки. «Флорентиец» насыщенного желтого цвета сверкает на фоне черной бархатной подушечки. Бек чуть сдвигает его, и он вспыхивает радужными лучами. Серая скучная поверхность открытой банковской ячейки кажется совсем блеклой по сравнению с зелено-голубым сиянием, которым искрится алмаз. Это самое надежное место для него, напоминает себе Бек. Здесь, в банковском депозитарии, «Флорентиец» станет всего лишь одной из безымянных драгоценностей.

Выйдя из банка в прохладу улицы, Бек отправляет родным электронные письма: «Дело сделано!» Да, дело сделано, как договаривались. И все же Бек не может избавиться от мысли, что, оставляя бриллиант в Федералистском банке, она предает Хелен.



«Дело сделано!» Эшли получает имейл от Бек, когда входит в вестибюль аукционного дома «Бартлис» на Среднем Манхэттене, и тут же начинает сомневаться в своей затее.

Она никому не сказала о встрече в «Бартлис», даже Райану. Ей нравится иметь от него секреты. Не то чтобы это очень приятно, но удовлетворяет желание мести. Ей не нравится иметь секреты от Миллеров, но Бек не все предусмотрела. Она не может думать на несколько ходов вперед. В конце концов, им придется продать алмаз, и Эшли хочет заранее обеспечить для этого надежные каналы.

Когда лифт открывается на десятом этаже, Джорджина ждет ее в приемной с распростертыми объятиями.

— Эшли. — Старая знакомая целует ее в обе щеки. — Ты ничуть не постарела.

Хотя Эшли удалось сбросить килограммы, набранные во время беременности и кормления, подобрать близкий к натуральному светло-каштановый оттенок волос, разгладить кожу с помощью дерматологических процедур — подтяжки она делать стесняется, — возраст начинает сказываться во внешности. Голубые глаза стали серыми, когда-то упругая кожа на шее теперь обвисла, мочки ушей оттягиваются под весом тяжелых сережек. А вот Джорджина, с сияющими темными волосами и ухоженной оливковой кожей, по-прежнему выглядит на двадцать семь.

Эшли улыбается, не в силах выговорить, что бывшая приятельница тоже совсем не изменилась.

В начале двухтысячных, живя на Манхэттене, Эшли и Джорджина входили в круг молодых женщин-специалистов. Они встречались каждый месяц, чтобы вместе выпить, пообщаться в неформальной обстановке, пожаловаться на то, как быстро продвигаются по службе их коллеги-мужчины, и поведать о неявных способах издевательства, которые используют женщины-начальники. Кружок распался сам собой, поскольку после тридцати молодые специалистки превратились в матерей и жен. Джорджина не вышла замуж и не перешла на частичную занятость, а вместо этого поднималась по карьерной лестнице в «Бартлис», пока не остановилась на должности оценщика ювелирных изделий.

Джорджина берет Эшли под руку, и они идут через приемную с фотографиями Энни Лейбовиц и принтами Энди Уорхола в помещение, похожее на дорогой ювелирный магазин. Вдоль стен стоят стеклянные шкафы, заполненные сверкающими драгоценными камнями. Джорджина отпирает один из них, достает браслет с сапфирами и бриллиантами и надевает его на руку Эшли.

— Это принадлежало Грейс Келли.

Эшли с восторгом смотрит на вещицу тонкой работы.

— Правда, он настолько дорогой, что будущий владелец сможет носить его один, максимум два раза в год. Большую часть жизни браслет проведет в банковской ячейке. Какая жалость.

«Флорентиец» тоже может провести всю жизнь в депозитарии. Но не в Федералистском банке.

Вздыхая, Джорджина кладет браслет назад в шкаф.

— Так ты хотела поговорить о семейной реликвии, которую унаследовала? — В голосе Джорджины ясно ощущается безразличие — видимо, старые знакомые постоянно всплывали, чтобы показать ей скромные фамильные украшения. От готовности потрясти Джорджину у Эшли даже кружится голова.

На другой стороне комнаты еще одна высокая стройная сотрудница обслуживает пару, разглядывающую драгоценности в витрине. Двое верзил, стоящих по углам, притворяются, будто не обращают на посетителей внимания.

— Мы можем поговорить наедине?

— Наверно, так будет лучше, — улыбается Джорджина.

Эшли следует за ней по коридору в кабинет, выходящий окнами на Манхэттен. Стоит обманчиво солнечный мартовский день, когда из помещения кажется, будто на улице тепло. На одной стене висит фотография Стайхена, на другой — картина Хокни. Эшли не приходит в голову спрашивать, подлинные ли они.

— Один из плюсов нашей работы — мы можем украшать офис произведениями искусства, пока их не выставили на продажу. Ну что, расскажи, какой бриллиант ты хочешь продать. Он с тобой?

— Нет, но у меня есть вот что. — Эшли достает из сумочки копию экспертного заключения из Геммологического общества и протягивает ее Джорджине. Во время шивы она тайком, пока Бек отвлеклась, сделала фото. — Бриллиант был вделан в брошь пятидесятых годов. — Она листает фотографии в телефоне, пока не находит снимок орхидеи без главного камня. Проклятье, ну что бы ей не заменить разбитый дисплей! — Моя сестра, похоже, думает, что это…

— «Флорентиец», — говорит Джорджина, читая цифры в результатах экспертизы. Она быстро смотрит на снимок орхидеи и снова возвращается к описанию бриллианта. — Это еще кто-нибудь видел?

— Мои родственники, а еще знакомый геммолог сестры, который и организовал экспертизу.

Дочитав до конца, Джорджина кладет отчет текстом вниз на стол.

— Эшли, ты не должна показывать это ни мне, ни кому-либо другому.

— Почему?

— Ты сама знаешь почему.

— Потому что он стоит десять миллионов долларов? — Эшли принужденно улыбается, чувствуя, как бешено скачет сердце.

— Дело не в стоимости. Ни один уважающий себя аукционный дом не согласится стать твоим представителем.

Эшли ощутила подступающую тошноту. Выражение лица у Джорджины смягчилось, и Эшли поняла, что хреново маскирует свое смятение.

— Послушай, между нами: бриллиант пропал в тысяча девятьсот восемнадцатом году. Возможно, к твоей бабушке он попал совершенно законным образом, но, как только станет известно, что он вдруг всплыл, многие предъявят на него претензии. Прежде чем показать его кому-то еще, тебе нужно выяснить, откуда он взялся в вашей семье. Мой совет — поговори с юристом и начинай изучать его происхождение. — Джорджина стучит ногтями по стеклянному столу, и Эшли понимает, что та тоже нервничает из-за бриллианта.

— Ты ведь никому не расскажешь, правда? — Что за ребяческая формулировка и зачем она с такой явной тревогой повысила голос в конце фразы!

— А рассказывать и нечего. Ты пришла предложить камень на продажу, но он не отвечает нашим требованиям. Вопрос закрыт. — Джорджина, улыбаясь, встает.

Эшли знает эту улыбку удовлетворенного тщеславия. Хоть и «нечего рассказывать», бывшая подруга наверняка уже включает этот эпизод в свои ненаписанные мемуары — «Признания ювелирного эксперта из „Бартлис“».