— Это было в комиксе «Фантом», макку. Не в «Мандрейке». — Она вернула его к жизни, чтобы назвать идиотом. — Ленин, у нас мало времени. Ты опять потеряешь сознание, ты это понимаешь? Пожалуйста, позволь отвезти тебя в Веллуру.

— Откуда это у тебя?

— Твоя синьора разговаривала с нашей мамой. Она сказала, что ты будешь в безопасности, уедешь из страны и она будет заботиться о тебе, как о сыне.

Уилл, делая вид, что не понимает его, подошел к двери загона и медленно произнес на латинском:

Кривая улыбка гаснет.

— Не совсем как о сыне...

— Мы пришли к Кайсану. — Он показал на футляр: — Это для него.

— Какая жалость, ма, — отвернувшись, говорит он. — Долгие пять лет. Как будто все сорок. Ничего не изменилось ни для адиваси, ни для пулайар. А мы с тобой? Какой же я был дурак, как слеп я был.

— Уезжай с ней! Года через два-три, может быть, все изменится, кто знает?

Человек долго изучал Уилла, прищурившись, затем выпалил на ломаном латинском:

Мариамму охватывает глубокая печаль и жалость к нему — к ним обоим. Узкий зонд солнечного луча пронизывает листву, касается кровати. Бог, который никогда не вмешивается в крушение поезда или если человек тонет, любит вглядываться в свой гуманитарный эксперимент в такие вот моменты подведения итогов, озаряя сцену отчасти небесным светом. Мариамма нетерпеливо ждет ответа Ленина.

Николо подумал о том, что ничто не изменится. Он слегка отвернулся от окна, наклонив голову и делая вид, что продолжает смотреть во двор. Краешком глаза он заметил, что его прекрасная синьора сидит в другом конце комнаты перед туалетным столиком. Ее руки и пальцы двигались очень быстро, делая что-то странное с волосами. Николо посмотрел на нее и еще более удивился, увидев, что она обернула вокруг талии широкий, чем-то набитый корсет, натянула на него нижнее белье большого размера и встала, разглядывая себя в зеркало. Синьора несколько раз повернулась, продолжая следить за своим отражением в зеркале. Внезапно Николо изумился. Это была совсем другая женщина! Ее длинные темные волосы были стянуты в узел на затылке. А лицо! Бледное, какое-то серое, отталкивающее, с синяками под глазами... тело выглядело ужасно — толстая, плоскогрудая свинья без маллейшего намека на сексуальность.

— Я Кайсан. — И снова поднял футляр: — Где ты это взял?

— Мариамма, когда все кончено, когда жизнь почти на исходе, что бы тебе хотелось вспомнить?

Николо инстинктивно отвернулся к окну. Неизвестно почему, но ему казалось, что он не должен был видеть то, что увидел. Вскоре его предположение подтвердилось. Синьора Кабрини шумно задвигалась позади него и сказала:

Она вспоминает их единственную ночь в Махабалипурам. Она нашла его в тот момент, когда уже потеряла из-за обреченного на провал дела. И вот все повторяется вновь. Найти, чтобы потерять. Она ничего не отвечает, лишь крепко держит за руку.

— Мне его дал великий магистр ордена тамплиеров. Приказал доставить тебе.

— Дорогой, я сейчас приму душ, если только в этом забытом Богом месте вода доходит до третьего этажа.

— А ты что хочешь запомнить, Ленин?

— Тамплиеры? — спросил Кайсан, показав на Уилла. Тот кивнул. Рядом с Кайсаном возник один из его людей. — Что тебе? — спросил Кайсан по-арабски.

— Конечно, Каби — произнес Николо, не отрывая глаз от окна.

Он отвечает не задумываясь:

— Наши беспокоятся, — ответил тот. — Хотят знать, кто эти люди. И что говорится в свитке.

— А когда я закончу, нам с тобой предстоит долгий разговор, тебе пора знать, какие приключения ожидают тебя в жизни. — Хорошо, синьора, — ответил Николо по-итальянски.

— Вот это. Здесь. Сейчас. Солнце на твоем лице. Твои глаза, сегодня больше голубые, чем серые. Я хочу помнить эту комнату, остатки печенья во рту. Зачем ждать, пока мир покажет что-то получше? — Он как будто прощается.

— Я только сейчас узнал, что они тамплиеры, — резко ответил Кайсан.

— Вот это, кстати, и будет одним из предметов нашего разговора, мой милый мальчик. Отныне ты будешь говорить только по-итальянски.

Темное облачко скользит по лицу. Дыхание учащается, на лбу блестят капли пота.

— Мой отец от этого встанет из могилы, Каби. Он учил всех своих детей английскому и говорил, что, только зная этот язык, можно добиться успеха, он бил нас за ужином, если мы говорили на итальянском.

— Ленин, умоляю тебя. Давай поедем в Веллуру. Пускай опухоль удалят, а там будь что будет. Придется сдаться и принять последствия своего шага. Но только живи! Живи ради меня. Не заставляй меня смотреть, как ты умираешь.

Человек в черном метнул взгляд на Уилла:

— Это у него сохранилось со времен войны, Нико, когда он продавал вино и женщин американским солдатам. Сейчас совсем другие обстоятельства. Я вернусь через несколько минут.

— Мариамма, это не выход. Я все равно умру. Полицейские прикончат меня, опухоль там или не опухоль. — Он начинает запинаться, глаза блуждают, взгляд мутнеет и с трудом фокусируется. Она видит, как пелена опускается. Голос едва слышен. — Я рад, что ты воткнула иглу мне в голову. Я смог увидеть тебя еще раз, прикоснуться к тебе, услышать тебя. Мариамма, ты же знаешь, правда? Ты знаешь, что я чувствую к тебе…

— Тогда они и вправду шпионы.

Тело напрягается, глаза закатываются в одну сторону.

— А сможем мы пойти в ресторан, когда закончим нашу беседу? Я очень голоден.

— Нет.

Она зовет Дигби, но тот уже рядом, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ленин забился в жестокой судороге, сотрясая кровать. Постепенно приступ стихает.

— Почему?

— Ты всегда голоден, Нико, но боюсь, что в ресторан мы не сможем пойти. Я договорилась с администрацией, ты можешь заказать в номер все из того, что есть в меню ресторана. Ты ведь любишь, когда тебе приносят еду прямо в номер, не так ли, дорогой?

— Он сказал, чего хочет? — спрашивает Дигби.

— Потому что я знаю, кто это написал. — Кайсан показал свиток.

— Хорошо, — снова согласился Николе и повернулся. Бажарат моментально отвернулась, ей не хотелось предстать перед ним в таком виде.

Мариамма предпочитает не отвечать на вопрос — чтобы не лгать.

Они отошли от загона в залитый солнцем двор и начали переговариваться приглушенными голосами. Уилл напряженно прислушивался.

— Вот и отлично, — сказала Баж, направляясь в ванную. — Говорить только по-итальянски.

— Мы везем его в Веллуру.

К нему подошел Робер:

Во времена всеобщей лжи говорить правду — это уже революционный акт. Но это ее личная правда, ее революция ради Ленина и ради себя самой. Да здравствует революция.

Николо сердито подумал, что она обращается с ним как с дурачком. Эта богатая сучка, которая так восхищается его телом — хотя Николо должен был признать, что я он от ее тела в восторге, — никогда не стала бы так долго возиться с ним и так о нем заботиться, если бы не имела какой-то определенной цели. У нее должна быть цель. Симпатичные портовые мальчишки зарабатывали тысячи лир, сначала поднося багаж любвеобильным туристкам, а потом, укладываясь с ними в постель. Но синьора Кабрини была не из таких. Она слишком много сделала для него, постоянно говорила с ним о его самом сокровенном желании — получить образование и покинуть причалы Портичи. Она даже положила на его имя деньги в «Банко да Наполи», чтобы он мог в дальнейшем устроить свою жизнь. И все это за его согласие сопровождать ее в поездке. А разве у него был выбор? Отказаться, чтобы попасть в руки убийц из порта? Она постоянно говорила ему, что он ей очень подходит... но для чего?

— Ты понимаешь, о чем они говорят?



Уилл едва заметно кивнул. Тем временем до загона донеслись слова, которые несколько раз повторил человек Кайсана. Казалось, он был потрясен.

В Риме они вместе ходили в полицию, в какую-то специальную полицию. Это было ночью, и в какой-то темной комнате их встретили люди и взяли у него отпечатки пальцев для документов, которые он подписал, но которые остались у нее. Потом были еще два посольства, и снова ночью, в присутствии одного или двух чиновников... опять документы, бумаги, фотографии. Зачем? Он понимал, что скоро она должна все объяснить. «Тебе пора знать, какие приключения ожидают тебя в жизни». Что это могут быть за приключения? Впрочем, какими бы они ни были, у него по-прежнему не было другого выхода, кроме как принять все ее условия. В порту бытовала поговорка, которую он всегда помнил: «Целуй туристу ботинок до тех пор, пока не появится возможность украсть его». Только так и следовало вести себя с женщиной, которая, как он убедился, может запросто убить человека. Ока называет его своей игрушкой, и он будет игрушкой... пока не появится возможность украсть.

Разбитая машина, за рулем которой сидит Кромвель, несется к Веллуру, подпрыгивая на ухабах и петляя по сужающейся от побережья до побережья талии Индии. Дигби не смог поехать с ними — и был очень огорчен. Мариамма хотела, чтобы он был рядом, но не решилась спрашивать о причинах. Она сидит вполоборота, регулярно проверяя, как там Ленин, но тот в постэпилептическом ступоре — либо так, либо жидкость опять начала собираться в желудочках. Они едут на север до Тричура, потом поворачивают на восток, поднимаются на перевал Палгат в Западных Гхатах, а потом спускаются в долину в Коимбатуре. Три часа в пути, шея затекла, вывернутая назад. Мариамма задремала, а когда очнулась, Ленин внимательно смотрел на нее, как будто это он сиделка, а она пациент, которого спешно везут на операцию.

— Аль-Хаджар аль-Асвад? Да они безумцы.

Николо еще раз бросил взгляд на оживленную толпу внизу и почувствовал себя узником. Точно так он чувствовал себя в последние недели пребывания в Италии. В те сумасшедшие дни его не покидало чувство, что он заключенный, — где бы они ни находились, будь то номер гостиницы, или яхта знакомых Синьоры Кабрини, или даже домик на колесах, который она взяла напрокат, чтобы можно было быстро передвигаться с места на место. Она объясняла, что все эти меры просто необходимы, потому что им надо находиться в районе Неаполитанского залива, куда должно прийти судно и доставить для нее посылку. И на самом деле, в четверг вечером в газетах было напечатано о прибытии ожидаемого судна. Ночью синьора Кабрини ушла из гостиницы, а когда утром вернулась, никакой посылки у нее не было.

Они понизили голоса, и Уиллу удалось расслышать только два слова: «шайтан» и «погибель».

Мариамма не успела обдумать, как скажет Ленину, что его везут в Веллуру против воли. Была уверена, что это еще не скоро, возможно, после операции… то есть если он переживет поездку, не говоря уже об операции. Что же теперь сказать? Я хотела, чтобы ты жил, и неважно, что ты сам об этом думаешь? Ленин явно потешается, видя ее замешательство.

— В полдень мы улетаем в Марсель, мой прекрасный юный любовник, — объявила она. — Начинается наше путешествие.

Кайсан сказал, что обещано вознаграждение. Затем посмотрел на загон. Уиллу показалось, что его взгляд изменился, стал не таким холодным. Потом они удалились.

— Ну давай, скажи, — выпаливает она. — Скажи, что я потащила тебя в Веллуру насильно.

— Куда мы отправляемся, Каби? — Она предложила называть ее этим уменьшительным именем из-за уважения к религиозным чувствам Николо, хотя, по правде говоря, святой здесь был ни при чем: Кабрини — это просто название богатого поместья в окрестностях Портофино.

— О чем они говорили? — спросил Робер.

— Все в порядке, Мариамма. Не нужно ничего говорить. Кромвель объяснил.

— Доверься мне, Нико. Думай о тех деньгах, которые я положила на твое имя, чтобы обеспечить тебе будущее, и доверься мне.

— Не знаю, — ответил Уилл. — Не уловил смысла. Так, отдельные слова.

— Пожалуйста, — улыбается в заднее зеркало Кромвель. И добавляет: — Еще два часа. Может, меньше.

Робер хмуро посмотрел на проводника:

— Ты вернулась без посылки.

Она смотрит в окно. Сквозь облака проглядывает луна, освещая пустынный, изрытый пейзаж, — похоже, они приземлились в лунном кратере. Окружающий мир и двое мужчин в автомобиле тихи и умиротворенны. И только одна Мариамма взвинченна. Она готова придушить их обоих.

— А ты? Понял что-нибудь?

— Я получила ее. — Синьора открыла сумочку и достала из нее толстый белый конверт. — Это подтверждение нашего маршрута, дорогой.

Ленин дотягивается до ее руки:

— Извините, господии. — Проводник поднялся. — Было слишком далеко. — Он снова сел.

— И это привезли тебе на пароходе?

— Кромвель говорит, что мы разговаривали только этим утром, а мне кажется, что прошло много месяцев. И все это время я обдумывал наш разговор. Твои последние слова. То есть я размышлял об этом неделями. — Рука непроизвольно тянется ко лбу, касается повязки. — И я принял решение еще до того, как очнулся здесь, в машине. Если я готов был умереть ради того, во что даже не верю, то, конечно же, я должен хотеть жить ради того единственного, вот что я верю безоговорочно.

— Коммандор Кемпбелл, — подал голос Алессандро, — может, попробуем сломать дверь? Если навалимся все разом.

— Да, Нико, некоторые вещи надо передавать только в руки... Ладно, хватит вопросов, надо собирать вещи. Как можно меньше, только то, что сможем нести в руках.

Мариамма боится дышать.

— Нет, — возразил Уилл. — Я не думаю, что они намерены нас убить.

— И что же это?

Портовый мальчишка отошел от окна, размышляя о том, что этот разговор состоялся меньше недели назад. Но что это была за неделя! Они чуть не погибли во время шторма, смерть подстерегала их и на этом странном острове, владельцем которого был загадочный старик. А сегодня утром, когда гидроплан запаздывал из-за плохой погоды, падроне очень злился и кричал, что им нужно покинуть его замок. Здесь, на этом цивилизованном острове.

— Нам было сказано, что Кайсан должен проверить какие-то важные сведения. Почему же мы до сих пор здесь сидим?

— Ты уже должна бы догадаться.

Каби ходила из магазина в магазин, накупив так много вещей, что они заполнили две сумки. Среди покупок был и дешевый костюм для него, который не подошел по размеру.

— Давай подождем, — предложил Уилл. — Раз великий магистр послал нас к этому Кайсану, значит, так надо.

— Потом мы его выбросим, — сказала Каби.



— Чего ждать? — буркнул Алессандро. — Пока мы превратимся в корм верблюдам?

Бесцельно блуждая по комнате, Николо подошел к туалетному столику синьоры, уставленному различными кремами, коробками с пудрой и маленькими бутылочками. Вид косметики напомнил ему трех его сестер, оставшихся в Портичи. Они увлекались парфюмерией, за что отец постоянно ругал их, и даже умирая, он отругал сестер, когда они подошли к нему попрощаться.

При этих словах пошевелился Дзаккария.

Несколько бродячих псов на улицах маленького провинциального городка — они в Веллуру. До рассвета остается еще несколько часов, когда они въезжают в ворота больницы Христианского медицинского колледжа. Их ждут, интерны и сестры уже роятся вокруг Ленина, подбегает регистратор нейрохирургии, подробно расспрашивает Мариамму. Он назначает ударную дозу противосудорожного и запрещает Ленину принимать что-либо через рот. На рассвете Ленина увозят на анализы.

— Что ты там делаешь, Нико? — Бажарат вышла из ванной, закутанная в полотенце. Ее неожиданное появление застало врасплох Николо.

— Наш коммандор прав, брат, — произнес он, устремив на рыцаря свои голубые глаза. — Надо ждать. — Сказано это было тихо, но твердо.

Кромвель спит в машине, когда Мариамма возвращается к нему, чтобы уговорить поехать обратно — нет никакого смысла оставаться. Он неохотно подчиняется. Потом Мариамма звонит Дигби. Он с облегчением вздыхает, узнав, что они благополучно добрались.

— Ничего, Каби, просто думал о своих сестрах, глядя на всю эту косметику на твоем столике.

Алессандро кивнул в знак согласия.

— Знаете, — говорит он, — мне кажется, было бы неплохо позвонить редактору «Манорамы». Расскажите ему, что происходит. Если они напишут, что Ленин имеет отношение к вашей семье, вашему отцу, истории с Недугом, возможно, для полиции это станет сигналом, что его нельзя пока трогать. Кстати, в Веллуру знают, кто их пациент. Я рассказал. Они обязаны будут сообщить полиции Мадраса. А те непременно проинформируют своих коллег в Керале.

— Ты же знаешь, что женщины любят такие вещи.

Рыцари ждали. Шли минуты, затем часы, солнце медленно двигалось по небосводу. Они устали, измученные жаждой и беспокойством. Кайсан вернулся спустя три часа в сопровождении пяти воинов в черных одеждах, вооруженных арбалетами. Рыцари напряженно поднялись.

— Но тебе совсем не обязательно пользоваться этим.

Кайсан отодвинул засов:

Закончив разговор с Дигби, Мариамма тут же набирает номер «Манорамы».

— Выходите.

— Ты просто прелесть, — оборвала его Баж, отодвинула в сторону и уселась за столик. — В одной из сумок, которые стоят на столе перед диваном, есть бутылка приличного вина. Открой ее и налей нам. Себе поменьше, потому что у тебя будет длинная ночь, тебе надо будет кое-что выучить.



Тамплиеры покинули загон.

— Что?

Ленин возвращается после анализов с выбритой головой. И засыпает. И Мариамма тоже — на стуле возле его кровати. В полдень появляется команда нейрохирургов, на этот раз во главе с заведующим, тихим немногословным мужчиной с добрыми умными глазами за стеклами очков без оправы. Он в хирургическом костюме. Вежливо кивает Мариамме, пока старший регистратор вполголоса излагает историю болезни Ленина и результаты анализов. Мариамма теряет дар речи перед будущим боссом, а тот осматривает Ленина — быстро, но тщательно.

Кайсан протянул Уиллу серебряный футляр:

— Можешь считать это частью образования, которое ты мечтаешь получить, чтобы покинуть причалы Портичи.

— Вы приехали очень вовремя, — говорит он. — Мы обсудили ваш случай с нашими неврологами. И решили отложить сегодняшнюю плановую операцию. Будем оперировать немедленно, нет смысла ждать. И давайте молиться о счастливом исходе.

— Что?

Приходят санитары забрать Ленина. Все происходит так быстро, Мариамма не представляла, что такое бывает. Ей остается только поцеловать Ленина в щеку.

— Для твоего великого магистра.

— Принеси нам вина, дорогой.

— Все будет хорошо, Мариамма, не волнуйся, — говорит он.

Они держали в руках бокалы с вином, Бажарат протянула Николо белый конверт, который получила на пароходе в Неаполе. Она велела ему сесть на диван и открыть конверт.

Рыцарей повели через двор. Своих коней они нашли у глинобитного дома, где в пыли играла стайка тощих детей. Красное солнце уже стояло низко над горизонтом, жаркий воздух гудел насекомыми. Уилл спрятал футляр в сумку на седле, вскочил на коня.

На свете нет ничего более пустого, чем больничная койка, на которую может не вернуться любимый человек. Мариамма без сил падает на стул, закрывает лицо руками. Женщина, ухаживающая за своим сыном на соседней кровати, подходит утешить. К удивлению Мариаммы, к ней подходит и медсестра, садится рядом и молится вслух. В этом учреждении вера — это нечто конкретное, а не абстракция. После смерти отца Мариамма отвернулась от религии, утратила веру. Но она закрывает глаза, пока медсестра произносит слова молитвы… Ленину сейчас пригодится любая помощь.

— Ты ведь хорошо читаешь, Николо?

А теперь нужно ждать. Три часа, потом четыре. Ожидание мучительно. Все, что она может, — беспомощно смотреть на часы и вскидывать голову, когда кто-нибудь входит в палату. А потом за ней приходит посыльный — шеф хочет ее видеть, больше он ничего не знает.

— Ты же знаешь, что хорошо. Я почти закончил среднюю школу.

Кайсан показал на обсаженную пальмами дорогу:



— Тогда начинай читать эти бумаги, а когда закончишь, я тебе все объясню.

— Отправляйтесь этим путем.

Они идут по коридорам, вверх по лестнице… в голове туман. Мариамму проводят в большой зал позади хирургических боксов, где ее ждет шеф, он спокойно сидит на скамейке. Маска свисает у него с одного уха. Он приветственно похлопывает по скамье рядом с собой.

— Синьора? — Глаза Николо были устремлены на первую страницу. — Что это?

Рыцари поскакали прочь из Юлы. Когда расплавленное солнце опустилось за каменистые холмы и пустыню прочертили розовато-серые тени, Уилл перевел коня на обычный ход. Суть разговора, обрывки которого он слышал, понять так и не удалось. Но несколько слов продолжало звучать в его ушах.

— С ним все хорошо. Мы сумели удалить опухоль почти полностью. Пришлось оставить небольшую капсулу, уж очень опасно она там прилегает. Лицевой нерв, может, восстановится, а может, и нет, но я надеюсь на лучшее. — Его улыбка успокаивает даже больше, чем слова.

— Это твое приключение, прекрасный Аполлон. Я собираюсь превратить тебя в молодого барона.

Аль-Хаджар аль-Асвад.

Мариамму захлестывает волна облегчения, и слезы льются из глаз. Доктор терпеливо ждет.

— Это безумие! Я даже не знаю, как ведут себя бароны!

Черный камень.

— Будь самим собой, таким же скромным и вежливым, какой ты есть. Американцы любят скромных титулованных особ, считают это очень демократичным и привлекательным.



— Благодарю вас! Простите, — лепечет она, вытирая слезы. — Не могу справиться с чувствами. Все время думаю об отце. И о дедушке. И о многих своих родственниках, которые даже не знали, что с ними такое. Впервые в моей семье человек, который страдал от этой болезни, вылечился.

— Каби, эти люди...

Королевский дворец, Акра 15 апреля 1276 года от Р.Х.

Доктор слушает, кивает, ждет. Убедившись, что Мариамма закончила, он тихо произносит:

В покоях пахло благовониями. Это напомнило Гарину о матери. В его детстве в те редкие дни, когда мать бывала в добром настроении, она иногда затевала с ним игру. От него требовалось угадать по аромату, что лежит в шкатулке.

— Это твоя родословная, дорогой мой. Ты из благородной и знатной семьи с холмов Равелло, которая год назад попала в трудную ситуацию. Они были не в состоянии уплатить свои долги, что грозило потерей всех земель и громадного поместья. И вдруг, словно по волшебству, они снова стали богатыми. Разве неудивительно?

— Я прочел материалы, которые вы прислали вместе со своим заявлением. Это заставило меня задуматься, сколько пациентов с акустическими невриномами, которые прошли через наши руки за много лет, могли происходить из таких семей, как ваша. Отныне мы будем больше внимания уделять семейной истории. Отличная работа.

Закрыв глаза, Гарин втянул носом аромат и пробормотал:

— Это очень хорошо для них, но какое это имеет отношение ко мне?

— Спасибо. Для меня большая честь оказаться здесь, — признается она. — То, что вы сделали… удалить такую опухоль в таком тесном пространстве, это… невозможно. Чудо.

— Сандаловое дерево.

Доктор улыбается.

— Читай дальше, Нико, — продолжала Бажарат. — У них теперь миллионы, их снова все уважают, вся Италия преклоняется перед ними. Причина столь прекрасного превращения и обогащения заключается в том, что сделанные когда-то вложения принесли теперь кучу денег, виноградники внезапно стали приносить огромные прибыли, недвижимость за границей превратилась в золотые горы... Ты понимаешь меня, Нико?

Воспоминания прервал появившийся слуга. В расшитой тунике он выглядел вельможей по сравнению с Гарином, на котором по-прежнему были потрепанный плащ и туника в кровяных пятнах.

— Мы верим, что мы действуем не в одиночку. — И кивает в сторону большой фрески на стене напротив.

— Его королевское величество, высокочтимый король Иерусалима и Кипра дозволяет вам предстать для аудиенции.

— Я читаю как можно быстрее и слушаю...

На фреске изображены хирурги в масках и халатах, в сиянии хирургического светильника склонившиеся над пациентом. А из тени за ними наблюдают другие персонажи. Один из них — Иисус, рука его лежит на плече у хирурга. Мариамма потрясена. Как бы ей хотелось обладать такой же верой.

— Давно пора, — недовольно пробурчал Гарин. — Я жду почти девять часов.

— Так вот, Николо, — резко оборвала его Бажарат. — У барона ди Равелло был сын. Восемнадцать месяцев назад он умер от наркотиков в безвестной больнице в Цюрихе. По желанию семьи его тело было кремировано без всяких церемоний и объявлений: они боялись позора.

— Мы гордимся, что можем делать практически все, что делают в ведущих мировых центрах, но за гораздо меньшую плату. Однако операция, которую мы только что провели, — изъяли фрагмент черепа чуть выше линии роста волос, отодвинули в сторону мозжечок… в общем, откровенно говоря, грубовато по сравнению с другой операцией по поводу невриномы слухового нерва, которую сейчас проводят только в двух или трех медицинских центрах в мире. Методику разработал хирург-отоларинголог Уильям Хаус, он сначала был дантистом, а потом стал хирургом. Он начал использовать стоматологический бор, чтобы добраться до внутреннего уха, костного лабиринта, и понял, что, углубляя этот тоннель, может получить доступ к акустической невриноме. Это блестящее решение, но невероятно сложное, если не понимаешь, что делаешь.

Слуга молча пригласил его в коридор. Подавив раздражение, Гарин последовал за ним.

— Зачем вы говорите мне это, синьора Кабрини? — спросил перепуганный портовый мальчишка.

Мариамма уже читала о новой методике, но не перебивает шефа, чтобы не показаться всезнайкой.

— Ты примерно его возраста, похож на него внешне... Все очень просто, Николо, ты теперь он.

Сейчас у него появилась возможность увидеть дворец. Утром это сделать не удалось. Он показал у ворот письмо с печатью короля Эдуарда, и его проводили в эти покои. Снаружи дворец выглядел как замок на Западе — высокие крепостные стены с башнями, — однако внутри все было совершенно иным. Гарин помнил Темпл в Акре. Величественное сооружение, лишенное мирских удобств. В этом дворце они присутствовали в избытке. Мозаичные полы в сводчатых коридорах, гобелены на стенах, ковры, статуи, богатая изысканная мебель. Обстановка здесь сильно отличалась от покоев Гарина в Тауэре — темной, вечно холодной, тесной комнаты с убогим ложем, застеленным соломенным тюфяком, и окном, больше похожим на щель в стене, выходившим на свинцово-серую медленную Темзу, куда сливали из Тауэра нечистоты.

— Вот это нам надо освоить здесь. Понадобится операционный микроскоп, бормашина, ирригатор и прочие инструменты, которые он применяет в данной операции. Но более всего нужна специальная подготовка, много часов практики рассечения височной кости на трупах, пока не научимся. В настоящий момент только доктор Хаус и несколько хирургов, которых он подготовил, осуществляют эту операцию. Со временем я хотел бы отправить к нему на обучение кого-нибудь из наших специалистов. — Он улыбается. — Кто знает, может, у Господа были такие планы именно на вас, Мариамма. Посмотрим. Давайте молиться об этом.

— Это бессмысленно, синьора, — еле слышно прошептал Николо.

Большой Аммачи понравился бы этот мужчина, а уж от его слов она пришла бы в восторг. Господь ответил на молитвы бабушки: исцелить Недуг или послать того, кто может исцелить.

Эдуард сдержал слово, но лишь частично. Он пожаловал Гарину поместье для матери. Оно оказалось не больше, чем дом, каким леди Сесилия владела в Рочестере, но находился ближе к Лондону. Остальные обещания, данные Гарину в начале его службы — титул лорда, золото и великолепный особняк, — оказались преспокойно забыты. При этом Эдуард не уставал напоминать Гарину, что вызволил его из тюрьмы, несмотря на предательство, убийство Грача и отказ от «Книги Грааля», с помощью которой Эдуард намеревался шантажировать «Анима Темпли», вымогая деньги.

— Кстати, — шеф встает, — ко мне обратился старший инспектор Раджан из местного полицейского управления. Я пообещал ему, что Ленин никуда отсюда не денется. Надеюсь, вы поможете мне сдержать слово.

Возвратившись в Англию, Гарин вскоре с горечью осознал, что просто обменял одну тюрьму на другую. Тут не было кандалов, он не сидел за железными решетками, но Эдуард придумал для него узилище много умнее. Например, вздумай он не повиноваться, мог отобрать у недомогающей матери поместье. И многое другое. Обязанности Гарина были простыми. От него требовалось исполнять приказы Эдуарда. Он шантажировал непокорных баронов, заставлял их подчиняться жестоким законам, проводимым королем через парламент, вымогал деньги у богатых магнатов, доставлял тайные депеши по королевству, шпионил за свитой короля. Убив Грача, Гарин надел его платье и, по сути, стал тем самым человеком, которого так презирал. Порой, напившись вечером до беспамятства, он просыпался перед серым мрачным рассветом, весь в холодном поту, и такое в нем поднималось отвращение к себе, такая вскипала внутри горечь, что его пепельное лицо начинало все дрожать мелкой дрожью.

— Ты не знаешь, как долго я разыскивала тебя, моё дитя-мужчина. Я искала человека, который был бы скромным, но с благородной внешностью, производящей впечатление на людей, и особенно на американцев. Все, что тебе надо выучить, написано в этих бумагах: твоя жизнь, родители, школьные годы, увлечения и достоинства, имена близких друзей семьи, слуг из поместья, всех, о ком случайно может пойти речь... Ох, да не смотри ты так испуганно! Тебе просто надо освоиться, и в этом нет ничего особенного. Я, твоя тетя и переводчик, всегда буду находиться рядом с тобой. Но помни, что ты говоришь только по-итальянски.

Слуга ввел Гарина в просторный зал с мраморными колоннами, поддерживавшими расписной потолок. В сводчатых окнах виднелся отливающий медью закат. Покрытые ковром ступеньки в дальнем конце вели на возвышение, где стоял трон с высокой спинкой и изогнутыми ножками в виде когтистых лап. На троне восседал молодой человек с надменным лицом, примерно ровесник Гарина, в золотистом шелковом бурнусе. Рядом стоял человек в возрасте. Короткие седые волосы, серьезное торжественное лицо. По углам зала застыли невольники.

— Пожалуйста... синьора! — запинаясь, произнес Николо. — Я растерялся.

глава 78

— Ваше величество, Гарин де Лион, — объявил слуга с поклоном.

Следи за ним

Гарин приблизился к трону. Поклонился.

— Тогда, как я уже говорила, подумай о твоем счете в банке и выполняй мои указания. Я собираюсь представить тебя многим влиятельным американцам. Очень богатым и очень могущественным. Ты им понравишься.

1977, Веллуру

— Ваше величество, мой господин король Эдуард Английский посылает вам привет.

Гуго вгляделся в Гарина, подпирая подбородок рукой в перстнях.

— Потому что я не тот, за кого себя выдаю?

Лицо Ленина, лежащего в палате интенсивной терапии, опухшее, отечное. Веки вздрагивают, и его рвет после наркоза. Он беспокоен. Мариамма смазывает вазелином его пересохшие губы и думает: интересно, время для него снова растянулось, как после приступа? Четыре часа операции воспринимаются как четыре года? Без этой опухоли, которая определяла всю его жизнь, останется ли он прежним Ленином или станет кем-то иным? Она смачивает ему губы кубиком льда, шепчет ласковые слова. И вот он приходит в себя, взгляд сначала расплывается.

— Мариамма!.. — едва слышно.

— Потому что семья ди Равелло вкладывает большие деньги в американские предприятия. Ты пообещаешь оказать содействие во многих областях: в создании музеев, симфонических оркестров, в благотворительных программах, даже пообещаешь поддержку политикам, которые пожелают иметь дело с твоей семьей.

— Привет, это прекрасно, но я рассчитывал на нечто большее. — Король вскинул руку с зажатым в ней письмом Эдуарда, которое Гарин передал со стражником. — Вероятно, вы сумеете объяснить, любезный, ради чего ваш господин написал это письмо, поскольку, кроме приятностей, там ни о чем больше не сказано. Нет упоминания о содействии, которого я просил. И нет также упоминания о помощи, какую король мог бы мне оказать с учетом моего положения. Однако он отправляет вас в такой нелегкий путь с бессмысленным куском пергамента. Зачем? — Гуго уронил письмо обратно на колени. — Признаюсь, я озадачен.

И она чувствует, как кулак, стиснувший ее грудь внутри, разжимается — впервые с тех пор, как Дигби появился в «Тройном Йем», жизнь назад.

— Я пообещаю?

На следующий день Ленина переводят в обычную палату. Он слаб, но все конечности функционируют, речь и память не пострадали — не повреждено ничего, кроме опухоли, насколько они могут судить. Мариамма кормит его, подкладывает ему судно, моет, делает все, чтобы освободить от работы медсестер. Наблюдая за стажерами, она научилась, как менять испачканные простыни под лежачими пациентами, как поворачивать больного, как помыть его прямо в постели. Урок смирения. Разве не должен каждый врач учиться этому? Разве не в этом суть медицины?

— Да, но только через меня. Можешь себе представить, что в один прекрасный день тебя могут пригласить в Белый дом на встречу с президентом Соединенных Штатов?

— Милорд Эдуард пожелал, чтобы я передал вашему величеству его условия устно.



— С президентом? — повторил пораженный юноша, раскрыв глава от изумления. — Это фантастика, я просто сплю, да?

— Его условия? — Гуго впился глазами в Гарина.

Статья «Священник-наксалит» выходит в «Манораме» на следующий день после операции Ленина. Невинный мальчик-алтарник страдал от медленно растущей опухоли мозга, которая привела его в наксалиты; теперь же, после героической хирургической операции, он снова здоров и раскаялся — вот такую байку плетет репортер. Кто знает, может, это и правда. Дигби надеялся, что подобная огласка удержит полицию Кералы от посягательств на жизнь Ленина, когда они возьмут его под стражу. Возможно, это сработает.

— Но это хорошо продуманный сон, мое прекрасное дитя. Завтра я куплю тебе одежду, приличествующую одному из самых богатых молодых людей на планете. Завтра мы начнем путешествие в твой сон, и в мой тоже.

— Мой король выражает глубокие сожаления касательно вашего положения и полагает, что может оказать содействие. Как вам ведомо, мой король приходится племянником королю Сицилии Карлу Анжуйскому, а также пребывает в добрых отношениях с папой Григорием.

Через десять суток после операции Мариамма по приглашению шефа проводит целый день, наблюдая за работой хирургов. Вернувшись в палату к пяти часам, она озадаченно смотрит на чисто выбритого молодого человека в свободной рубашке и брюках, сидящего на ее стуле рядом с пустой кроватью Ленина. Все взгляды устремлены на Мариамму. Сестры лукаво улыбаются.

— Что это за сон, синьора? Что он значит?

— Конечно, мне это ведомо, — отрывисто бросил Гуго. — Вот почему я просил его о помощи! Мне нужно, чтобы он убедил папу отменить этот возмутительный и оскорбительный для меня акт продажи прав на мою корону Карлу Анжуйскому.

Незнакомец поднимается на ноги, медленно поворачивается и подходит вплотную. С того самого времени, как Мариамма впервые встретилась с Ленином в «Сент-Бриджет», она не видела его стоящим. Он выше, чем она помнит. Ленин неловко падает в ее объятия. Кожа да кости. Все пациенты, кто в сознании, все родственники, толпящиеся в палате, не сводят с них глаз; а сестры и старшая сестра вот-вот расплачутся… Мариамма чувствует, как кровь приливает к лицу. О боже, пожалуйста, не дай бог они сейчас начнут аплодировать!

— Почему бы и не сказать тебе, если ты все равно ничего не поймешь? Когда одни люди охотятся за другими, они выискивают что-то тайное, скрытое, необычное и не обращают внимание на то, что происходит у них под носом.

По настоянию Ленина и с благословения старшей сестры они выходят в тенистый двор и усаживаются на лавочку. Высыхающие листья раскидистого дуба над их головами тихо шуршат, как рис, который пересыпают в корзинку. Глаза Ленина скользят вдоль ветвей до самых кончиков. Он разглядывает небо.

— Мой король это понимает, — осторожно ответил Гарин. — Но в настоящее время он сам испытывает трудности. На границах его королевства неспокойно. Мой король сможет оказать вашему величеству услугу, но взамен ему также требуется содействие.

— Ты права, Каби, я ничего не понимаю.

— Если бы здесь можно было спать, я бы согласился, — говорит он.

— Какого рода? — быстро спросил стоящий рядом седоволосый человек.

— Это просто замечательно, — сказала Бажарат.

Мысли его нисколько не замедлились. Они скачут, как горные козлы с уступа на уступ, как будто слов накопилось очень много. Он рассказывает, что в последние два года он и немногие оставшиеся товарищи были нежеланными гостями для сельских жителей, крестьянам больше нельзя было доверять — людям, за интересы которых они сражались.

— Не торопись, Ги. — Гуго посмотрел на советника, затем перевел взгляд на Гарина. — Я думаю, мы сумеем оказать услугу королю Эдуарду, если его содействие поможет нам сохранить трон. Что ему нужно?

Но кое-что Николо понял очень хорошо, поэтому с жадным интересом вернулся к чтению бумаг, лежащих перед ним. У них в порту это называлось вымогательством, когда украденный ботинок возвращали владельцу, который не мог обойтись без него, за сумму, намного превышающую его стоимость. Портовый мальчишка подумал, что наступит и его время, а пока он с радостью включится в предложенную синьорой игру, всегда помня о том, как легко она убивает людей.

— Деньги, обещанные за нас, — слишком заманчивая цель. Крестьяне, ради которых я готов был умереть, могли продать меня с потрохами. (Отряд все больше времени проводил в джунглях, погружаясь во все большее разочарование.) Ты знаешь, что грибок под названием «пузырчатая гниль» сделал для классовой борьбы больше, чем все наксалиты вместе взятые? Он уничтожил чайные плантации. И хозяева оставили землю туземцам. Это ведь изначально была их земля.

— Мой король желает получить от вашего величества денежное пожертвование и заверение, что ему будет позволено использовать Кипр как базу для начала нового Крестового похода.

Ленин рассказывал, как необъятность джунглей заставила замолчать его и товарищей, они почти не разговаривали даже друг с другом.

— Эдуард намеревается возглавить Крестовый поход?

Было уже около семи вечера, когда незнакомец вошел в вестибюль яхтклуба на Верджин-Горде. Это был невысокий, крепкий, лысеющий мужчина, одетый в запачканные белые брюки и евший морской блейзер с чернозолотой эмблемой Ассоциации яхтсменов Сан-Диего на нагрудном кармане. Это была впечатляющая эмблема, она имела отношение к Кубку Америки и всем знаменитым регатам.

— Со временем.

— Старый туземец из Ванаяда научил меня перебрасывать камень, привязанный к тонкой бечевке, через нижнюю ветку самого высокого дерева. Потом, привязав к бечевке прочную веревку, я мог перебросить ее через ветку и сделать петлю для тела. Он показал мне особый узел, секретный, который позволяет подтягиваться потихоньку наверх, — веревка закрепляется, и ты не сползаешь. Это схватывающий узел, ему трудно научиться, он передается в туземных племенах из поколения в поколение. Люди думают, что наследство — это обязательно земля или деньги. Тот старик передал мне свое наследство.

В регистрационной книге незнакомец записал: «Рольф В. Гримшо, адвокат и яхтсмен. Коронадо, Калифорния».

Гуго откинулся на спинку трона.

Беглый Ленин поднимал себя этой туземной лебедкой к звездам. Он целыми днями жил в кронах деревьев вместе с грибами, жуками-древоточцами, крысами, певчими птицами, попугаями, а иногда и циветта составляла ему компанию.

— О какой сумме пожертвований идет речь?

— У нас, конечно, есть соглашение с Сан-Диего, — сказал одетый в смокинг клерк за стойкой, нервно роясь в своих бумагах. — Но я недавно здесь работаю и не помню точно размер скидки.

— У каждого дерева свой характер. И у них другое чувство времени. Мы думаем, что они молчат, а им просто требуется много дней, чтобы закончить слово. Знаешь, Мариамма, в джунглях я понял свою слабость, несовершенство, свою человеческую ограниченность. Я постоянно был поглощен какой-нибудь навязчивой идеей. Потом другой. Затем следующей. Бесконечно идти по прямой. Стать священником. Потом наксалитом. Но в природе одна-единственная идея — это неестественно. Или, точнее, одна-единственная идея — это и есть сама жизнь. Просто быть. Жить.

— Я намерен обсудить это с вашим величеством, но вначале был бы весьма признателен, если бы ваше величество пожаловали мне ужин и покои, где можно было бы привести себя в порядок.

Мариамма слушает, обрадованная, но и немного обеспокоенная его мыслями.

— Это неважно, молодой человек, — с улыбкой произнес Гримшо. — Для меня скидка не имеет значения, и если ваш клуб переживает такие же трудные времена, как и наш, то почему бы нам не забыть об этом соглашении? Я буду рад заплатить полную стоимость... Я даже настаиваю на этом.

— Да, — Гуго раздраженно взмахнул рукой, — вам это действительно необходимо. Вы выглядите как будто после сражения.

Старшая сестра присылает им ужин, с особым лакомством — мороженым.

— Очень любезно с вашей стороны, сэр.

— В Акре небезопасно ходить по улицам, ваше величество. По пути к вашему дворцу на меня напали двое разбойников. Пришлось отбиваться.

— Мариамма, знаешь, что самое вкусное в жизни я ел? Я часто об этом вспоминаю. «Ройял Милс» в Махабалипурам. Однажды я опять свожу тебя туда. В ту же самую комнату.

— Вы англичанин, да?

Гуго посмотрел на Ги, затем снова на Гарина.

— Обещаешь?

— Да, сэр, прислан сюда компанией «Савой»... для стажировки.

— А если я соглашусь выдать пожертвование, Эдуард мне поможет?

Ленин кивает. Берет ее ладонь и целует, не сводя взгляда с ее лица, словно стараясь его запомнить.

— Понимаю. Самую лучшую подготовку можно получить именно в таких местах. Я владею несколькими отелями в Южной Калифорнии и должен сказать вам, что вы посылаете своих лучших молодых людей в самые дыры, и они видят, как там плохо.

— Я не хотел портить наш вечер, — вздыхает он. — Но пока тебя не было в палате, сообщили, что завтра меня передают полиции Кералы. Меня перевезут в тюрьму, в Тривандрам.

— Вы действительно так думаете, сэр? Я как раз считал наоборот.

— У меня в этом городе есть еще дела, ваше величество. Как только я с ними покончу и мы придем к соглашению относительно пожертвования, я немедля возвращусь к королю Эдуарду, и он приложит все усилия, чтобы помочь вашему величеству. А пока я осмеливаюсь вновь просить ваше величество пожаловать мне кров и стол.

Нет, не горечь, а дикий первобытный страх охватывает ее. Страх за его жизнь — точно такой же, как перед операцией.

— Значит, вы незнакомы с гостиничным бизнесом. Именно так мы определяем, что представляют собой каши предполагаемые партнеры, — селим их в самых худших условиях и наблюдаем, как они ведут себя и действуют.

Гуго вновь раздраженно взмахнул рукой:

— Мариамма? — встревоженно смотрит Ленин. — Что с тобой?

— Даже не мог представить себе...

— Да, да, вы это получите. И мы обсудим наши дела завтра с утра. — Он щелкнул пальцами, и появился слуга, который привел Гарина в тронный зал. — Проводи гостя в его покои.

— Мне страшно, грустно — чего ты ожидал? И я злюсь на тебя. Да, я понимаю, что уже поздно. Но если бы ты не настоял на том, чтобы быть… быть Ленином, у нас могла получиться жизнь.

— Только не говорите вашим боссам, что я раскрыл вам этот секрет, потому что я хорошо знаю компанию «Савой», и они меня тоже знают.

Ги подождал, пока Гарин скроется из виду.

Прежний Ленин начал бы возражать, упрекать, что его не так поняли. Этот новый покаянно отводит глаза, и ей становится стыдно. Она гладит его по щеке.

— Да, сэр, спасибо, сэр. Как долго вы пробудете у нас, мистер Гримшо?

— Меня все это совсем не радует, мой король.

— Но, с другой стороны, если бы ты был хорошим мальчиком и стал священником, я, наверное, решила бы, что с тобой слишком скучно.

— Недолго, очень недолго. День, может быть, два. Я должен осмотреть яхту, которую мы собираемся купить для вашего клуба, а потом лететь в Лондон.

Гуго повернулся к нему:

— А теперь, когда я бандит, я неотразим?

— Ги, во дворце больше сотни покоев. Пусть живет.

— Хорошо, сэр. Бой отнесет ваш багаж в номер, сэр, — сказал клерк, оглядывая вестибюль в поисках носильщика.

Такой Ленин ей нравится. Нет, неправильно. Она любит его. Как бы сильно они оба ни изменились, личность формируется в возрасте десяти лет — такова ее теория. «Эксцентричную» составляющую вырезать нельзя. Зато, наверное, можно научиться справляться с ней.

— Я не об этом, мой король. Меня беспокоит требование короля Эдуарда. Он пожелал, чтобы вы заплатили ему вперед за содействие, но еще неизвестно, будет ли оно вам оказано. — Ги мотнул головой в сторону двери. — И на переговоры с королем Иерусалима послал чуть ли не простолюдина. Это оскорбление, мой король.

— Мариамма, я знал, что тогда, в Мадрасе, мы попрощались навсегда. Но я все равно вел с тобой воображаемые беседы. И складывал мысли в специальный мысленный чемодан, чтобы когда-нибудь… Я хочу сказать, я никогда не отказывался от тебя. Не мог. И вот я здесь — живой. И смогу видеться с тобой. Потому что ты будешь знать, где меня найти…

— Все в порядке, сынок. У меня был ночной перелет, сопровождающие осталась в аэропорту дожидаться рейса на Лондон. Давайте мне ключи, и я сам найду номер. Я действительно очень спешу.

Гуго пожал плечами:

— В тюрьме! — с горечью бросает она. И не сдерживает слез.

— Спешите, сэр?

— Мариамма, ты же понимаешь, что не должна ждать меня? — Нотку беспокойства в голосе не скрыть.

— Кем бы ни был этот человек, но он не простолюдин. У него речь книжника и осанка аристократа. Я склонен дать Эдуарду денег, если только он не запросит слишком много. Он моя единственная надежда вырвать трон из когтей этого ворона Анжуйского. Больше помочь некому.