Артур Конан Дойл



Тень великого человека

Глава I

Ночь, в которую горели сигнальные огни



Мне, Джеку Кольдеру, из Вест-Инча, кажется странным, что хотя теперь, в половине девятнадцатого столетия, мне только пятьдесят пять лет, и моя жена не больше одного раза в неделю вырывает у меня немножко седых волос над ухом, но я жил в такое время, когда образ мыслей и поступки людей так отличались от современных, как будто бы я жил на другой планете, потому что, когда я хожу по своим полям, я могу видеть вдали, на Бервикской дороге, небольшие клубы белого дыма, что указывает мне на то, что по границе, отделяющей Шотландию от Англии, постоянно движется это странное, невиданное прежде, стоногое чудовище, питающееся углем и содержащее в своем чреве до тысячи человек людей. В ясный день я могу видеть, как блестит на нем медь, когда оно поворачивается в сторону близ Корримюра; а потом, когда я посмотрю после этого на море, то и там вижу точно такое же чудовище, и даже не одно, а несколько их сразу; они оставляют за собой черный след в воздухе и белый на воде и плывут против ветра так свободно, как лосось по Твиду. Если бы мой отец увидал все это, то он онемел бы как от гнева, так и от удивления, потому что он до такой степени боялся оскорбить Творца, что никогда не шел против природы и всегда считал все новое чуть ли не богохульством. Так как лошадь создал Бог, а локомотив, двигающийся по Бирмингемской дороге – человек, то мой добрый старый отец ни за что не оставил бы седла и шпор.

Но он удивился бы еще более, когда увидал, что теперь царствуют в сердцах людей мир и благоволение, в газетах печатают и на митингах говорят о том, что теперь не будет больше войны, разумеется, за исключением войны с чернокожими и другими подобными народами, потому что когда он умер, у нас была война, продолжавшаяся почти четверть столетия с кратким перерывом только на два года. Представьте себе это вы, которые живете теперь так мирно и спокойно! Дети, родившиеся во время войны, выросли, обросли бородой, и у них самих родились дети, а война все продолжалась. Те, которые служили в армии и бились с врагами, будучи крепкими молодыми людьми, сделались неповоротливыми и согнулись, а война все не прекращалась и на море и на суше. Неудивительно, что люди привыкли считать такое положение вещей нормальным и думали, что мирное время – это что-то неестественное. В течение этого долгого времени мы воевали с голландцами, с испанцами, с турками, с американцами, с монтевидеанцами, так что, казалось, при этой всеобщей войне не было родственных или совсем не состоящих между собой в родстве наций, которые не были бы вовлечены в эту борьбу. Но главным образом мы воевали с французами, и великий военачальник, предводительствовавший ими, был таким человеком, которого мы ненавидели, но в то же время боялись и восхищались им.

Вольфганг Хольбайн

Его могли изображать на картинах, петь в честь его песни или представлять его самозванцем, но я скажу вам одно, – этого человека так боялись, что над всей Европой висела точно какая-то грозная туча, и было такое время, когда ночью, завидев огонь на берегу, все женщины падали ли на колени, и все мужчины хватались за свои ружья. Он всегда оставался победителем, – вот почему он и наводил на всех такой ужас. Казалось, что не он подчиняется судьбе, а она ему. А теперь мы знали, что он находится на северном берегу; у него было сто пятьдесят тысяч человек старых солдат и суда для переправы. Но всем и каждому известно, что одна треть взрослого населения нашей родины взялась за оружие, и наш маленький одноглазый и однорукий военачальник уничтожил их флот. В Европе еще оставалась одна страна, в которой могли свободно мыслить и говорить.

Лучшая женщина Военно-Космических сил

На холме, около устья реки Твида, был приготовлен костер для сигнального огня, – он был сложен из бревен и смоляных бочек; я хорошо помню, как я каждую ночь напрягал зрение, вглядывался в темноту и ждал, не загорится ли костер. В то время мне было только восемь лет, но это такой возраст, в котором ребенок понимает, что значит горе, и мне казалось, что судьба моей родины зависит от меня и от моей бдительности. И вот, как-то раз ночью, когда я смотрел таким образом, я вдруг увидал, что на сторожевом холме загорелся огонек. Это был язык пламени, ясно видный в темноте. Я помню, как я тер себе глаза, щипал себя и стучал суставами пальцев по каменному подоконнику для того, чтобы убедиться, что все это я вижу наяву. Затем пламя разгорелось сильнее, и я увидал на воде красную дрожащую полосу; я бросился из кухни к отцу с криком, что французы переплыли канал и что при устье Твида горит сигнальный огонь. Отец разговаривал в это время с мистером Митчелль, студентом-юристом из Эдинбургского университета, и я точно теперь вижу, как он выбил золу из своей трубки об угол камина и посмотрел на меня через свои очки в роговой оправе.

Глава 1. Настоящее

– Да верно ли это, Джек? – сказал он.

12 декабря 1998 г.



– Верно, как смерть, – ответил я, задыхаясь. Протянув руку, он взял со стола лежавшую на нем Библию и, положив ее себе на колени, раскрыл, как будто намереваясь прочесть нам что-нибудь; но затем он опять закрыл ее и поспешно вышел из дома. Мы, то есть студент-юрист и я, пошли также и шли за ним до ворот, выходящих на большую дорогу. Отсюда мы могли видеть красное пламя огромного сигнального огня и другой огонь поменьше, горевший на севере от нас, в Эйтоне. К нам пришла и мать, которая принесла два пледа, чтобы защитить нас от холода, и мы простояли тут вплоть до утра; мы говорили очень мало между собой и шепотом… По дороге проезжало теперь гораздо больше народа, чем ночью накануне, потому что многие крестьяне-собственники из нашей местности записались в бервикские полки добровольцев и теперь мчались во весь опор на смотр. Некоторые из них перед отъездом выпили на прощанье стакан или два вина, и я не могу забыть одного из них, который промчался мимо нас на большой белой лошади, махая огромной заржавевшей саблей при лунном свете. Проезжая мимо нас, они кричали, что горит северный Бервикский сигнальный огонь и думают, что тревога идет из Эдинбургской крепости. Некоторые из всадников ехали галопом в другом направлении – это были курьеры, посланные в Эдинбург, а также сын лендлорда и мастер Клейтон, помощник шерифа, и некоторые другие. В числе прочих был один человек прекрасного сложения, довольно полный, он ехал на саврасой лошади, и, подъехав к нашим воротам, спросил что-то насчет дороги. Он снял с головы шляпу, чтобы освежиться, и тут я увидал, что у него было длинное лицо с добрым выражением и высокий большой лоб, выступавший вперед и окаймленный прядями рыжих волос.

Раскинувшийся в долине город догорал. Небо на севере – и не только где-то в одном месте, а повсюду – угрожающе полыхало темно-красным заревом.

– Я полагаю, что это ложная тревога,- сказал он. – Может быть, я сделал бы лучше, если остался на месте; но теперь, когда я отъехал так далеко, я позавтракаю вместе с полком. – Он пришпорил свою лошадь и поехал вниз по склону.

Несколько минут тому назад она проехала место, где дорога была взорвана. Три мертвых солдата лежали на краю огромной воронки посреди асфальтовой полосы, которая уже начала заполняться водой. Невдалеке стоял танк. Или, точнее, то, что от него осталось: сорок пять тонн стали, превращенные одним-единственным снарядом в обугленные обломки.

– Я хорошо его знаю, – сказал студент, указывая на него движением головы. – Он – эдинбургский адвокат и мастерски пишет стихи. Его зовут Ватт (Вальтер) Скотт.

Она изо всех сил старалась держать машину на дороге. Транс-эм мчался вверх по дороге почти со скоростью 80 миль в час. Но у Черити все равно было такое чувство, что она никак не может сдвинуться с места. Когда она была здесь в последний раз – «Боже мой, неужели все это действительно произошло всего лишь три месяца тому назад?» – спидометр показывал расстояние менее 6 миль от города до горы. Но сегодня ей казалось, что эта дорога никогда не кончится. И вдобавок ко всем напастям хлынул дождь – полил как из ведра. В тех местах, где асфальт не был взорван или расплавлен, он блестел как каток и был таким же скользким.

В то время никто из нас не слыхал этого имени; но это было незадолго до того, как его имя сделалось самым популярным во всей Шотландии, и мы не раз вспоминали о том, что он в эту ужасную ночь спрашивал у нас, как проехать. Но на рассвете мы совсем успокоились. Было пасмурно и холодно, и мать пошла домой, чтобы заварить нам чаю; вдруг на дороге показался кабриолет, в котором сидели доктор Хорскрофт из Эйтона и сын его Джим. Воротник коричневого пальто доктора был поднят кверху и закрывал ему уши; он был, по-видимому, в самом мрачном настроении, потому что Джим, которому было всего только пятнадцать лет, как только поднялась тревога, сейчас же отправился в Бервик, захватив с собой новое охотничье ружье отца. Отец догонял его всю ночь, и теперь он были пленником, и сзади него торчал ствол украденного ими ружья. У него был такой же угрюмый вид, как и у его отца; он засунул руки в карманы, нахмурил брови и выпятил нижнюю губу.

Мотор транс-эма взревел. Машина рванулась вперед, ее занесло, но все же каким-то чудом она сумела вписаться в следующий поворот, за которым показалась гора. Черити облегченно перевела дух, переключила скорость и нажала на газ. Стрелка спидометра приблизилась к отметке сто миль, на мгновение замерла и вновь двинулась назад, когда Черити сбросила газ. Она знала эту местность, как свои пять пальцев, но была ночь, дорога была мокрой и скользкой, и девушка не была уверена, что все здесь осталось по-прежнему.

– Все это ложь! – закричал громким голосом доктор, проезжая мимо нас. – Не было никакого десанта, а между тем, все глупые люди в Шотландии шатаются по дорогам, сами не зная для чего.

Осторожность спасла ей жизнь. Будка охраны рядом с въездом была пуста, огромные ворота из проволочной сетки широко распахнуты, но за ними, посреди дороги, лежал обгоревший остов вертолета. Черити чертыхнулась, одновременно нажала на тормоза и сцепление и попыталась проскочить мимо препятствия.

Услышав такие слова, его сын, Джим, огрызнулся, а отец так ударил его по голове своим кулаком, что мальчик ударился подбородком о грудь, как будто бы он был оглушен. Мой отец покачал головой, потому что он любил Джима; но мы все пошли опять в дом, дремля и мигая глазами; теперь, когда мы узнали, что не было никакой опасности, у нас смыкались глаза, но вместе с тем было так весело на душе, как бывало со мной после этого, может быть, только раз или два во всю жизнь.

И это ей почти удалось.

Впрочем, все это почти не имеет никакого отношения к тому, о чем я хочу рассказать моим читателям; но когда у человека хорошая память, а умения мало, то у него к одной мысли прицепляется до дюжины других. Но, впрочем, теперь, когда я вспоминаю обо всем случившемся, я вижу, что это имеет некоторое отношение к тому, что будет сказано дальше, потому что Джим Хорскрофт так поссорился со своим отцом, что тот отправил его в Бервикскую академию, а так как мой отец давно хотел послать меня туда же, то он и воспользовался этим случаем.

Но прежде, чем я скажу несколько слов об этом учебном заведении, я вернусь к тому, с чего бы я должен был начать, и дам вам некоторое понятие о себе, – кто я такой, потому что моя книга может быть прочитана и людьми, живущими за пограничной областью, которые никогда не слыхали о Кольдерах из Уэст-Инча.

Транс-эм скользнул мимо обломков вертолета. Неожиданно что-то ударило в ветровое стекло, которое тут же покрылось сеткой трещин. Вслед за этим лопнула шина. Черити вскрикнула и изо всех сил уцепилась за руль. Машина завертелась на месте как волчок, со всего маха ударилась еще в одно невидимое препятствие и наконец остановилась – именно в тот момент, когда Черити была уверена, что она вот-вот опрокинется.

Мотор заглох, и девушке стало ясно, что он не заведется больше никогда. Внезапно ветровое стекло прогнулось и осыпало ее дождем из мелких тупых осколков. С порывом ветра в кабину влетели ледяные струи дождя. Где-то совсем рядом, под дождем, трепетали языки пламени.

Дрожащими руками Черити нащупала замок ремня безопасности, открыла его и машинально подалась вперед, чтобы вытащить ключ зажигания. Только потом до нее дошла бессмысленность этого движения, и она убрала руку. Вместо ключа зажигания она вынула из ящичка под передней панелью «Смит энд Вессон», сняла его с предохранителя и плечом открыла дверь.

Уэст-Инч! Слова эти звучат очень громко, но нельзя сказать, что это – красивое имение, в котором был бы хороший дом; оно состояло только из обширного овечьего выгона с выщипанной травой, по которой свободно гулял ветер, и который местами спускался до самого морского берега; это было такое имение, в котором человек, живущий умеренно, должен был работать не покладая рук, только для того, чтобы заплатить поземельный налог и иметь по воскресеньям масло вместо патоки. Посредине стоял серый каменный, крытый черепицей дом, позади которого находился скотный двор, а над дверной притолокой была высечена на камне цифра 1703. Здесь более ста лет жили наши родные, которые, наконец, несмотря на свою бедность, заняли видное место среди местных жителей, потому что в деревне часто старый йомен пользуется большим уважением, чем давно поселившийся лендлорд.

Несмотря ни на что, ей повезло. До бункера рукой подать, и она, кажется, даже не выбилась из графика: огромные двойные ворота были закрыты еще не полностью. Бледный луч света карманного фонарика падал из узкой щели между двумя стальными створками весом по сто тонн каждая. Однако странно – он не двигался. И это несмотря на то, что ее прибытие сопровождалось таким грохотом, что ее просто не могли не заметить.

Наш дом в Уэст-Инче был очень замечательным в одном отношении: землемеры и другие сведущие люди вычислили, что пограничная линия между двумя странами проходит как раз посредине его и разделяет одну из наших спален на две половины – английскую и шотландскую. А кровать, на которой я всегда спал, была поставлена так, что моя голова приходилась на север от пограничной линии, а мои ноги – на юг от нее. Мои приятели говорят, что если бы моя кровать была поставлена иначе, то у меня не было бы таких рыжих волос, и мой ум не отличался бы таким серьезным направлением. Сам же я знаю только одно, что не раз в моей жизни, когда мой шотландский ум не мог придумать средства избавиться от опасности, меня выручали в этом случае мои здоровые, крепкие английские ноги, и они избавляли меня от беды. Но в школе мне постоянно напоминали об этом, потому что называли меня «половиной наполовину», или «Великобританией», а иногда «английским флагом». Когда происходило сражение между шотландскими и английскими мальчиками, то одна сторона била меня по ногам, а другая давала мне пощечины, а затем обе стороны переставали меня бить и хохотали, как будто бы тут было что-нибудь смешное.

Какое-то время она колебалась, так как машина, хотя и разбитая, была единственным ее укрытием. Это – единственное, что отделяло ее от того, во что за последние шесть дней превратился весь мир. Вдруг что-то упало на багажник машины. Звук напоминал удар кожаного мяча об асфальт. Черити заставила себя поторопиться покинуть машину – сделав энергичный кувырок, она вновь оказалась на ногах, причем ей пришлось быстро сделать шаг вперед, чтобы снова не упасть в грязь. Резко обернувшись, она огляделась по сторонам. Не заметив ничего подозрительного, Черити бросилась бежать к щели в скале. Ее движения были такими плавными и уверенными, что она их почти не чувствовала. Тренер, обучавший ее тэквандо, мог бы ею гордиться.

Сначала я чувствовал себя очень несчастным в Бервикской академии. Бертуистль был у нас старшим учителем, а Адамс – младшим, но я не любил ни того, ни другого. Я был робок и вял от природы, не умел расположить к себе учителей и подружиться с мальчиками. По прямой линии, как летает ворона, от Бервика до Уэст-Инча было девять миль, а если ехать по дороге, то – одиннадцать с половиной, и я тосковал, потому что был так далеко от матери. Заметьте, что в этом возрасте мальчик говорит, будто он не нуждается в ласках матери, но как грустно делается ему, когда его поймают на слове! Наконец, пришло такое время, когда я не мог больше выносить этого, – я решился бежать из школы и как можно скорее добраться до домА. Но в самую последнюю минуту мне удалось заслужить всеобщую похвалу и удивление всех и каждого, начиная от старшего учителя и кончая последним слугой, так что жизнь в школе сделалась для меня приятной; мне стало жить легко, и все это благодаря тому, что я случайно упал из окна второго этажа.

Но он скорее всего уже мертв, как и большинство остальных людей; а если она сама не будет внимательна, то очень скоро ей придется разделить их судьбу.

Черити помчалась изо всех сил.

И хотя на нее никто не нападал, но эти несколько шагов были самыми длинными в ее жизни. Где-то над головой пролетело какое-то черное существо, и несмотря на сильный дождь, ей стало невыносимо жарко. Ее лицо горело, а в воздухе так сильно пахло чем-то горьким, что ее едва не вырвало.

Вот как это случилось. Однажды вечером меня ударил ногой Нед Бертон, который был первым забиякой у нас в училище, и эта обида в соединении с другими огорчениями переполнила чашу моих страданий. В эту ночь я, спрятав под одеяло мое заплаканное лицо, поклялся, что на следующее утро буду находиться если не в Уэст-Инче, то на дороге к нему. Наш дортуар был в бельэтаже, но я отлично умел лазить, и на большой высоте у меня не кружилась голова. Хотя я был еще очень юным, но в Уэст-Инче мне ничего не стоило, привязав себе к бедру веревку, спускаться вниз с вершины крыши, которая была на высоте тридцати пяти футов от земли. Поэтому мне нечего было бояться, что я не выберусь из дортуара Бертуистля. Я ждал, пока ученики перестали кашлять и ворочаться на своих постелях, и это ожидание показалось мне очень долгим; наконец, все заснули на деревянных кроватях, которые стояли длинным рядом; тогда я потихоньку встал с постели, кое-как оделся, взял сапоги в руку и подошел на цыпочках к окну. Отворив окно, я выглянул из него. Подо мной был сад и близко ко мне толстый сук груши, который я мог достать рукой. Для ловкого мальчика это могло служить самой лучшей лестницей. Если бы я попал в сад, то мне нужно было только перелезть через стену, имевшую пять футов вышины, а затем меня отделяло бы от дома одно только расстояние. Крепко ухватившись одной рукой за сук, я уперся коленом в другой, и уже совсем хотел вылезть из окна, как вдруг я остановился и как будто окаменел. Из-за стены на меня смотрело какое-то лицо. Я был поражен страхом, увидев, до чего оно бледно и неподвижно. Оно было освещено луной, и глаза его медленно двигались, озираясь вокруг, но я был скрыт от них листвой грушевого дерева. Затем это бледное лицо поднялось вверх, точно его что-нибудь подтолкнуло и, наконец, показались шея, плечи, и колени мужчины. Сев на стену, он с большим усилием поднял вверх вслед за собой какого-то мальчика, одинакового со мною роста, который от времени до времени тяжело вздыхал, как будто бы стараясь подавить рыдание. Мужчина потряс его и сказал ему шепотом несколько грубых слов, после чего оба они спустились со стены в сад. Я все стоял на весу, поставив одну ногу на сук, а другую на подоконник, не смея пошевелиться, так как боялся привлечь к себе их внимание, потому что я мог слышать, как они шли, крадучись, в тени, отбрасываемой на далекое пространство домов. Вдруг я услыхал прямо у себя под ногами какое-то царапанье и затем резкий звон падающего стекла.

Совершенно обессиленная, она добралась до ворот. Прижавшись к влажной стали, Черити опустилась на корточки и огляделась. На нее по-прежнему никто не пытался напасть, но ночь таила в себе опасность. Казалось, что ожила сама темнота, повсюду что-то копошилось, ползало и шуршало. В шуме дождя можно было различить странные громыхающие звуки. Влага блестела на черных хитиновых спинах насекомых и отражалась в их радужных глазах. Черити собрала все свое мужество, резко повернулась и одним прыжком проскользнула сквозь узкую щель в воротах.

Этот прыжок спас ей жизнь.

– Готово, – сказал мужчина шепотом и скороговоркой. – Теперь для тебя довольно места.

Какое-то чудовище со множеством ног и огромными клыками с размаху ударилось позади нее о ворота, издало свист и на удивление медленно скользнуло вниз по гладкой как зеркало броне. Раздался второй, еще более пронзительный свист, когда существо коснулось земли и – вдруг с поразительной быстротой – развернулось и устремилось обратно.

– Но края с острыми зубцами! – воскликнул мальчик слабым дрожащим голосом.

Но как бы быстро это ни произошло – Черити оказалась еще проворнее. Она перекатилась через плечо, подняла свой «Смит энд Вессон» и нажала на спусковой крючок. Раздался резкий хлопок, из ствола вырвалось пламя, и в полутора метрах от лица Черити что-то разлетелось на куски. Это нечто имело неприятное сходство с отвратительным многоногим пауком.

Мужчина так выругался, что меня продрал мороз по коже.

Черити подавила отвращение, вызванное увиденным, вскочила на ноги и, держа оружие наготове, повернулась.

– Полезай, щенок, – заворчал он, – не то…

Я не мог видеть, что он сделал, но вслед за тем вдруг послышался крик от боли.

– Полезу! Полезу! – закричал маленький мальчик.

Но не увидела ничего, во что следовало бы стрелять, – а если какая-то опасность и была, то она ее просто не заметила. Было так темно, что Черити не могла даже разглядеть свой «Смит энд Вессон». Она на несколько секунд замерла, закрыла глаза и прислушалась.

Но больше я уже ничего не слыхал, потому что у меня вдруг закружилась голова, и моя пятка соскользнула с сука. Я испустил ужасный крик и упал всей тяжестью моего тела, в котором было девяносто пять фунтов веса, прямо на согнутую спину вора. Если вы спросите меня, почему я так сделал, то я отвечу вам, что я сам до настоящего времени не знаю хорошенько, было ли это простой случайностью или же я сделал так с умыслом. Весьма возможно, что в то время, когда я намеревался поступить таким образом, случай устроил для меня это дело. Вор выставил вперед голову и наклонился, стараясь пропихнуть мальчика в маленькое окошко, и в это самое время я упал на него, на то место, где шея соединяется со спинным хребтом. Он издал какой-то свист, упал ничком и покатился по траве, повернувшись три раза и стуча пятками. Его маленький спутник пустился бежать со всех ног при лунном свете и в один миг перелез через стену. Что же касается меня, то я сидел на земле, кричал благим матом и тер рукою одну из ног: я чувствовал, что она у меня как будто бы стянута раскаленным докрасна кольцом.

До нее доносилось множество тревожных звуков, но она не могла их идентифицировать: что-то шуршало и ползало, скреблось и дергалось, издавая жуткое шипение…

Само собою разумеется, что в самом скором времени в сад пришли все живущие в доме, начиная с главного учителя и кончая последним конюхом, с лампами и фонарями. Дело вскоре объяснилось; вора положили на ставень и унесли из сада; меня же с большой торжественностью отнесли в особенную спальню, где кость ноги вправил мне хирург Пэрди, младший из двух братьев, носивших эту фамилию. Что касается вора, то нашли, что у него отнялись ноги, и доктора не могли сказать утвердительно, будет ли он владеть ими или нет. Но закон не стал ждать их окончательного решения, потому что через шесть недель после Карлейльской сессии он был повешен. Оказалось, что это был самый отчаянный преступник в Северной Англии, потому что он совершил три убийства, и за ним было столько преступлений, что его стоило бы повесить не один раз, а десять.

Черити попыталась конкретно определить звуки, которые могли быть продуктом ее чрезмерного возбуждения, но ей это не удалось.

Очень осторожно, стараясь не выдать себя ни одним звуком, она медленно отошла от ворот, затем присела и ощупала левой рукой пол позади себя. Ее пальцы скользнули по шершавому бетону и наткнулись на что-то мягкое – на мгновение перед ее глазами возник образ омерзительного паука, и она почувствовала, как к горлу подкатила волна отвращения. Потом пальцы нащупали что-то твердое. Тело. Черити преодолела искушение обернуться и вместо этого лишь немного наклонилась в сторону и стала шарить левой рукой в поисках фонарика, а револьвер в ее правой руке продолжал непрерывно описывать полукружия в темноте. Она была готова в любую секунду открыть огонь по всему, что там скрывалось.

Наконец Черити нащупала холодный металл фонарика. На несколько секунд девушка замерла. Хотя темнота чуть не свела ее с ума, но еще больше она боялась повернуть луч света и увидеть, что же скрывается за стеной тьмы. С другой стороны, никакой страх не мог быть сильнее, чем тот, который таился у нее в подсознании.

Рассказывая вам о моем отрочестве, я не мог не упомянуть об этом случае, так как в то время он был самым важным событием в моей жизни. Но теперь я уже не буду более отклоняться от главного предмета, потому что когда я подумаю обо всем, что нужно мне сказать, я вижу ясно, что мне придется очень много говорить, прежде чем я кончу: когда человек рассказывает только о своей частной жизни, то и это отнимает у него все его время; но когда он принимал участие в таких важных событиях, о которых я буду говорить, то ему очень трудно изложить все так, как бы он желал, особенно если он к этому не привык. Но, слава Богу, у меня все такая же хорошая память, какой она была и раньше, и я постараюсь рассказать решительно обо всем прежде, чем дойду до конца. По случаю этого дела с вором я подружился с Джимом Хорскрофтом, сыном доктора. Он с самого первого дня поступления в школу был самым смелым в драках, потому что не прошло и часа после того, как он приехал сюда, как он перебросил Бертона, который до него считался самым сильным из учеников, через большую черную доску в классе. Джим всегда отличался сильно развитыми мускулами и широкой костью, и даже в то время он был широкоплечим и высокого роста мальчиком, много не разговаривал, давал волю рукам и очень любил стоять, прислонясь своей широкой спиной к стене, с руками, глубоко засунутыми в карманы панталон. Я даже помню, что он ради шутки держал во рту сбоку соломинку, именно так, как впоследствии он держал трубку. У Джима остались те же самые хорошие и дурные наклонности, какие были и в то время, когда я в первый раз познакомился с ним. Господи! Каким героем он казался нам тогда! Мы были не больше, как маленькие дикари, и, подобно дикарям, чувствовали уважение к силе. Был у нас Том Карндель из Аппльбоя, который мог писать алкаические стихи так же легко, как будто бы это были только пентаметры и гекзаметры, но никто из учеников не обращал на Тома ни малейшего внимания. Был еще Уилли Ирншо, который знал решительно все года, начиная с убиения Авеля, так что к нему обращались даже учителя, если они были в сомнении, но у этого мальчика была узкая грудь, и хотя он был высок ростом, но не широк костью. И что же, разве помогло ему знание годов, когда Джек Симоне из младшего отделения класса гнал его по всему коридору ремнем с пряжкой на конце? С Джимом Хорскрофтом этого делать было нельзя. Какие рассказы о его силе передавали мы друг другу шепотом! Как он проломил кулаком филенку дубовой двери в рекреационной зале, как в то время, когда «Долговязый Мерридью» унес мяч, он схватил Мерридью с мячом, поднял его вверх и, минуя всех противников, быстро добежал до цели. Нам казалось ни с чем не сообразным, чтобы такой человек, как он, стал ломать себе голову из-за каких-то там спондеев и дактилей, или непременно знал, кто подписал Великую Хартию. Когда он сказал при всем классе, что ее подписал король Альфред, то мы, маленькие, подумали, что, по всей вероятности, так и было и что, может быть, Джим знает об этом лучше, чем тот, кто написал учебник. Ну, так вот, этот случай с вором и обратил на меня его внимание, потому что он погладил меня по голове и сказал, что я – храбрый маленький чертенок, и я по крайней мере неделю не слышал под собой ног от гордости. Целых два года мы были с ним очень дружны и, хотя в сердцах, или не подумав, он делал многие вещи, которые меня раздражали, но я любил его как брата, и так плакал, что слез набралось бы с целый чернильный пузырек, когда он ушел от нас в Эдинбург, чтобы изучить профессиональное дело своего отца. Я после него пробыл еще пять лет в заведении Бертуистля и перед выходом сам сделался самым сильным учеником, потому что я был таким твердым и крепким, как китовый ус, хотя, что касается до веса и развития мускулов, то я уступал в этом отношении моему знаменитому предшественнику. Я вышел из учебного заведения Бертуистля в год юбилея и после того три года прожил дома, занимаясь скотоводством. Но корабли на море и сухопутные армии все еще сражались, и на нашу страну падала грозная тень Бонапарта. Мог ли я знать, что и мне также придется принять участие в том, чтобы тень эта перестала пугать наш народ?

«Соберись с мужеством, истеричка! – подумала она, приходя в ярость. – Ты бы уже давно была мертва, если бы здесь что-то было!» Конечно, это было не так – ее противники явились из мира, который невозможно объяснить законами обычной логики.

Глава II

Ее бешеный пульс несколько успокоился, и руки дрожали уже меньше. Мысли все еще путались у нее в голове, но она уже достаточно овладела собой. Очень медленно выпрямившись, Черити выключила фонарик и повернулась в ту сторону, где, по ее предположению, должна была находиться внутренняя переборка.

Кузина Эдди из Айемауса

Решительным движением Черити включила фонарик.

Мгновение спустя она поняла, что лучше бы ей не делать этого.



Она ошиблась. Оказывается, существовали вещи более страшные, чем это можно было себе вообразить.

За несколько лет до рассказанных мною происшествий, когда я был еще маленьким мальчиком, к нам приехала погостить недель на пять единственная дочь брата моего отца. Уилли Кольдер, поселившийся в Айемаусе, плел рыбачьи сети и этим плетением добывал больше, чем мы в Уэст-Инче, где рос вереск и была песчаная почва. Так вот, его дочь, Эди Кольдер, приехала к нам в хорошеньком красном платьице и шляпке, которая стоила пять шиллингов, с чемоданом, наполненным такими вещами, на которые моя дорогая мать смотрела с большим удивлением. Нам казалось странным, что она тратит так много денег, будучи еще совсем девочкой, что она отдала извозчику столько, сколько он с нее запросил, и прибавила ему еще два пенса, хотя он и не требовал этого. Она так пила имбирное пиво, как мы воду, и непременно требовала, чтобы в чай ей клали сахару, а с хлебом подавали масло, точно она была англичанкой.

Это был настоящий кошмар. Тонкий, дрожащий световой конус фонарика выхватывал только отдельные фрагменты из темноты, но даже то немногое, что она увидела, заставило ее вздрогнуть.

В то время я не обращал большого внимания на девочек, потому что не понимал, на что они могут быть годны. В учебном заведении Бертуистля никто из нас не придавал им большого значения; но, должно быть, самые маленькие из учеников были умнее, потому что, когда они сделались старше, они начали думать несколько иначе. Мы, малыши, все были одинакового о них мнения: какая может быть польза от такого существа, которое не может драться, постоянно сплетничает, а если запустить камнем, то руки у него трясутся, точно тряпка, колеблемая ветром? А потом они напускают на себя такую важность, точно это отец и мать в одном лице, потому что всегда мешают играть, говоря: «Джимми, у тебя виден палец из сапога», или: «Ступай домой, грязный мальчишка и умойся», – так что на них делается противно смотреть.

Там, где три месяца тому назад был почти стерильно чистый зал шлюзовой камеры бункера, сейчас находилось нечто, что выглядело подобно декорациям из фильма ужасов. Но это была реальность. Ужасная реальность.

Подавив отвращение, Черити осторожно шагнула вперед – предварительно выбрав место, куда можно было поставить ногу, – и заставила себя рассмотреть в деталях страшную картину. Серая слизь покрывала пол и стены. ПОВСЮДУ приклеены утолщения в виде омерзительных сгустков. Эти бесформенные образования пульсировали и дрожали, как будто были живыми. По блестевшей под светом огромной куче ползали какие-то маленькие, покрытые панцирем существа, усердно занятые чем-то, что Черити не могла и не хотела понимать. А поперек всего зала было натянуто нечто напоминавшее увеличенную до абсурдных размеров паутину. Черити вновь вспомнила паука, который напал на нее, и от ужаса у нее по спине побежали мурашки. Паутина была слишком большой, чтобы ее мог соткать один-единственный паук.

Поэтому, когда вышеупомянутая девочка поселилась в Уэст-Инче, мне было не особенно приятно на нее смотреть. В то время мне исполнилось двенадцать лет (это было на праздник), а ей – одиннадцать; она была худенькой девочкой довольно большого роста с черными глазами и очень смешными манерами. Она смотрела всегда вперед с разинутым ртом, как будто видела что-то удивительное; но когда я становился позади нее и смотрел в ту же сторону, куда глядела и она, то не мог увидеть ничего, кроме корыта для водопоя овец, или навозной кучи, или же нижнего белья отца, висящего на жерди для просушки. А потом, если она видела часть поля, поросшего вереском или папоротником, или какие-нибудь самые обыкновенные вещи в этом же роде, то начинала сентиментальничать, как будто бы это поразило ее, и кричала: «Как это мило! Как чудесно!» – как будто бы это была нарисованная картина. Она не любила никаких игр, и, несмотря на это, я заставлял ее играть в пятнашки и в другие игры в этом же роде; но с ней было совсем не весело играть, потому что я мог поймать ее в три прыжка, а ей никогда не удавалось поймать меня, хотя, когда она бежала, то так махала руками и производила такой шум, какого не было бы от десяти мальчиков. Когда я говорил, что она ни на что не годна и что отец ее делает глупо, что воспитывает ее таким образом, то она начинала плакать и говорила, что я – грубый мальчик и что она нынче же вечером уедет домой и во всю жизнь не простит мне такой обиды. Но через пять минут она совершенно забывала обо всем этом. Странно, что она любила меня больше, чем я ее, и никогда не оставляла меня в покое, но следила за мной по пятам и потом говорила: «А, так вот ты где!», как будто бы это казалось ей удивительным. Но вскоре я увидал, что в ней было кое-что и хорошее, она иногда давала мне пенни, так что однажды у меня в кармане сразу очутилось четыре пенса. Но всего лучше было то, что она умела рассказывать разные истории. Так как она страшно боялась лягушек, то я обыкновенно приносил лягушку и говорил, что засуну ей лягушку за платье, если она не расскажет мне какой-нибудь истории. Это всегда производило такое действие, что она начинала рассказывать; но ей стоило только начать, а потом надо было удивляться, как она рассказывала дальше. У меня захватывало дух, когда я слушал рассказы о том, что с ней случилось. В Айемаус приезжал какой-то варварийский пират, который опять приедет через пять лет на корабле, наполненном золотом, и женится на ней; а потом там был также и какой-то странствующий рыцарь, который дал ей кольцо и сказал, что выкупит его, когда придет время. Она показывала мне кольцо, очень похожее на те кольца, которые были пришиты к пологу моей кровати, но она сказала, что это кольцо было из чистого золота. Я спрашивал у нее, что же сделает рыцарь, если он встретится с варварийским пиратом, и она говорила мне в ответ, что он снесет ему с плеч голову. Я никак не мог понять, что такое могли видеть в ней все эти люди. И тогда она говорила мне, что ее провожал в Уэст-Инч какой-то переодетый принц. Я спросил у нее, почему же она узнала, что это был принц, и она отвечала: «Потому, что он был переодет». В другой раз она сказала, что ее отец придумывает загадку, и когда он ее придумает, то напечатает в газетах, и тот, кто ее отгадает, получит половину его состояния и руку его дочери. Я сказал на это, что хорошо умею отгадывать загадки, и что она должна прислать ее мне, когда она будет придумана. Она сказала, что загадка эта будет напечатана в «Бервикской газете» и пожелала узнать, что я сделаю с ней, когда получу ее руку. Я ответил на это, что продам ее с аукциона за столько, сколько за нее дадут; но в этот вечер она не хотела больше ничего рассказывать мне, потому что была чем-то очень обижена.

Девушка сделала еще один шаг, остановилась и с бьющимся сердцем осмотрелась по сторонам. По крайней мере, она не увидела ни одного трупа. Бойцы охраны, ожидавшие ее у ворот, скорее всего успели уйти в укрытие, прежде чем эти омерзительные пауки превратили зал шлюзовой камеры в комнату ужасов.

В то время, когда жила у нас кузина Эди, Джима Хорскрофта не было дома, но он вернулся на той же самой неделе, когда она от нас уехала, и я помню, что я очень удивился, когда он стал расспрашивать о девочке и заинтересовался ею. Он спросил у меня, хороша ли она собою, а когда я сказал, что я этого не заметил, то он засмеялся, назвал меня кротом и сказал, что придет такое время, когда у меня откроются глаза. Но вскоре он заинтересовался совсем другим, а что касается до меня, то я и не вспоминал об Эди до тех пор, пока она не взяла в свои руки мою жизнь и стала вертеть ею так, как я верчу это перо.

Или эти твари сожрали их, подсказал Черити внутренний голос. Она невольно отметила, что многие из дрожащих сгустков, вплетенных в паутину, были достаточно велики, чтобы вместить тело человека. Черити заставила себя больше не думать об этом и, вся дрожа, двинулась дальше. Луч ее фонарика бегал по залу, как бледный указующий перст привидения.

Это было в 1813 году, после того, как я вышел из школы, когда мне исполнилось восемнадцать лет, на моей верхней губе уже показалось волосков с сорок, и была надежда, что их вырастет еще больше. Когда я вышел из школы, то со мной произошла перемена: игры уже не занимали меня так, как прежде, но вместо этого я лежал на освещенных солнцем склонах холмов, разинув рот и смотря во все глаза, совершенно так, как это делала прежде кузина Эди. Прежде меня вполне удовлетворяло то, что я мог бегать скорее и прыгать выше, чем мой сосед на школьной лавке, и это наполняло всю мою жизнь; но теперь это казалось мне таким ничтожным; я все о чем-то грустил и грустил, смотря вверх на высокий небесный свод и вниз на поверхность синего моря, и чувствовал, что мне чего-то недостает, но не мог выразить, чего именно. И, кроме того, я сделался также вспыльчивым, потому что у меня, по-видимому, были расстроены нервы, и когда моя мать спрашивала у меня, что такое со мной, или отец говорил, что мне нужно заняться делом, я отвечал на это так резко, что и сам впоследствии сожалел об этом. Ах! У человека может быть не одна жена, он может иметь несколько человек детей, но у него никогда не будет другой матери, и поэтому пусть он обращается с ней нежно, пока может.

Паук сидел в трех метрах над ее головой в центре этой странной паутины. Он оказался намного крупнее того существа, которое напало на нее. Кроме того, оно не было похоже на земного паука – оно было круглое, как шар, без головы или каких-либо других частей тела, не считая многочисленных волосатых ног, которыми оно крепко ухватилось за свою паутину. Его пасть представляла собой треугольную щель, в которой блестели острые зубы. А глаза скорее были похожи на глаза кошки, чем насекомого – очень живые глаза, в которых светился разум. Это заставило Черити содрогнуться от ужаса.

Она подняла свое оружие и направила его на коричнево-серую тварь, но животное не делало даже попытки напасть на нее.

Однажды, когда я вернулся домой от овец, я увидал, что отец сидит с письмом в руке, что у нас случалось очень редко, разве только в таких случаях, когда фактор писал о том, что следует платить поземельный налог. Затем, когда я подошел поближе к нему, я увидал, что он плачет. Я стоял и смотрел на него во все глаза: я всегда думал, что мужчине не следует этого делать. Я представляю его себе в таком виде и теперь, потому что на его загорелой щеке была тонкая глубокая морщина, через которую не могла перелиться слеза, и она поэтому должна была течь вкось к его уху и оттуда падала на лист бумаги.

Оно просто висело на паутине, смотрело на нее своими большими разумными глазами и время от времени лениво подергивало одной из конечностей.

Около него сидела мать и гладила его руки так, как гладила по спине кошку, когда хотела ее успокоить.

Почти беззвучно Черити двинулась дальше и, пригнувшись, поднырнула под одну из нитей огромной паутины. Двигаясь спиной вперед, она приблизилась к противоположной стене и воротам. Черити не собиралась приводить в действие механизм, открывавший перегородки, – если там внизу кто-то еще жив, то он наверняка забаррикадировал ворота всем, что у него оказалось под рукой. Ведь еще имелась маленькая дверь в нескольких шагах от ворот, а среди многих других полезных вещей у Черити на поясе висел электронный ключ от этого запасного выхода.

– Да, Дженни, – сказал он, – не стало бедного Уилли. Это письмо от его поверенного. Смерть была внезапная, а иначе нас известили бы раньше. Он пишет, что у него был карбункул и кровоизлияние в мозг.

Паук продолжал наблюдать за ней, все еще оставаясь на месте. Расстояние между ними увеличилось до пяти, потом до десяти метров, и наконец Черити добралась до ворот. Теперь позади нее была лишь ледяная сталь двухсоттонной двери, которая превращала этот бункер в самое надежное в мире укрытие. Медленно, не выпуская ужасное животное (животное ли?) ни на секунду из вида, она двинулась вдоль ворот. Скоро сталь сменилась гладкой, покрытой пластиком поверхностью, которая, в свою очередь, также уступила место металлу. Дверь аварийного выхода.

– Ах, теперь все его страдания прекратились, – сказала мать.

Черити колебалась. Если это существо там, наверху, обладало хоть каплей разума, то оно не могло не знать, что означает оружие у нее в руке. Но оно также не могло не знать, что ей придется опустить или фонарик, или «Смит энд Вессон», чтобы снять с пояса импульсный датчик и открыть дверь. Черити на мгновение задумалась, медленно подняла револьвер и прицелилась точно между глаз чудовища – и вновь испытала сомнение.

Отец обтер себе уши постланною на стол скатертью.

Что-то внутри нее не позволяло ей просто так застрелить животное. Не жалость и не угрызения совести: события последних двух недель заставили ее навсегда забыть об этих чувствах. Но у нее было какое-то предчувствие, которое не позволяло ей просто так прикончить монстра. Она научилась прислушиваться к своим предчувствиям.

– То, что он скопил, он оставил своей дочери, – сказал он, – и, право же, если только она не переменилась, то она скорехонько все истратит. Ты помнишь, что она говорила о слабом чае, когда жила у нас, а ведь он стоит семь шиллингов фунт.

Черити вновь медленно опустила оружие, повернулась и встала так, чтобы одновременно держать в поле зрения и паука и дверь. Левой рукой она попыталась снять с пояса импульсный датчик, не выпуская при этом из рук фонарик.

Мать покачала головой и посмотрела вверх на окорока ветчины, висевшие с потолка.

Это напоминало настоящий цирковой трюк, но он ей удался. Дрожа от напряжения, она поднесла коробочку размером с сигаретную пачку к бронированной перегородке, прислушалась к едва различимому щелчку, с которым магнитный фиксатор вошел в канавку, и изо всех сил нажала на единственную красную кнопку, располагавшуюся на черной пластмассовой поверхности импульсного датчика.

И в этот момент паук шевельнулся.

– Он не пишет, сколько именно оставил покойный, но только говорит, что ей хватит с избытком. Он пишет также, что она приедет сюда, и будет жить с нами, потому что таково его предсмертное желание.

Это произошло настолько стремительно, что Черити показалось, будто паук превратился в тень с мелькающими ногами. Эта тень приближалась к ней так быстро, что она даже не успевала следить за ней глазами. Черити нажала на спусковой крючок, но ей сразу стало ясно, что пуля пролетит мимо. Это животное оказалось слишком резвым.

В отчаянии она попыталась проследить за бешеными движениями этого пушистого шара с помощью фонарика. Затем сделала несколько выстрелов, но снова промахнулась.

– Она должна платить за свое содержание! – закричала резким тоном мать. В то время меня огорчило то, что она заговорила в такое время о деньгах, но если бы она не позаботилась об этом, то через год мы были бы выброшены на большую дорогу.

В то же мгновение паук оказался прямо перед ней. Он резко повернул направо, и от сети над Черити отделился приличный сегмент паутины и почти беззвучно упал на нее.

– Да, она будет платить и приедет к нам сегодня же. Послушай, Джек, сын мой, поезжай-ка ты в Эйтон и дождись там вечернего дилижанса. В нем приедет твоя кузина Эди, и ты привезешь ее в Уэст-Инч.

Черити вскрикнула, сделала шаг в сторону и упала на твердый бетонный пол, запутавшись в тонкой клейкой паутине. Она пыталась в отчаянии разорвать ее, но ей это не удалось, и она еще больше запуталась в крупноячеистой сети. Отдельные нити оказались не толще волоса, но, казалось, их невозможно было разорвать. В тех местах, где они прикасались к ее обнаженной коже, кожа горела как от ожога кислотой. Откуда-то сзади раздался тонкий свист, сопровождаемый металлическим щелчком. И в этот момент бронированная дверь открылась. Слишком поздно, подумала она с горечью. Десятью бы секундами раньше! Проклятие, она почти что справилась, пробилась через весь этот ад до входа – и из-за каких-то десяти секунд все оказалось напрасным!

Когда на часах было четверть шестого, я поехал вместе с Соутером Джонни, стариком пятидесяти одного года, носившим длинные волосы, в нашей телеге, у которой был недавно выкрашен задок и в которой мы ездили только по праздникам. Омнибус приехал в одно время со мною, и я, глупый деревенский парень, не принимая в расчет того, что прошло уже несколько лет, искал в толпе, стоявшей перед постоялым двором, худенькую девочку, у которой юбочка была немного ниже колен. Когда я толкался тут и вытягивал шею, как журавль, меня вдруг кто-то тронул за локоть, и я увидел, что какая-то дама вся в черном стоит на подножке; я узнал, что это и была моя кузина Эди. Я узнал, говорю, но если бы она меня не тронула, то я прошел бы мимо нее двадцать раз и все-таки не узнал бы ее. Честное слово, если бы Джим Хорскрофт спросил у меня теперь, хорошенькая она или нет, то я сумел бы ответить ему! Она была смуглая, гораздо смуглее девушек в нашей пограничной области, с легким румянцем, пробивающимся сквозь смуглый цвет, подобно более яркой окраске в нижней части лепестков желтой розы. У нее были пунцовые губы, выражавшие доброту и твердость; и затем я сейчас же заметил тот плутовской и насмешливый взгляд, который таился в глубине ее больших черных глаз, показываясь на минуту и затем опять скрываясь. Она обошлась со мной так, как будто бы я достался ей по наследству, протянула мне свою руку и этим ободрила меня. Она была, как я уже сказал, в черном; платье на ней было какого-то удивительного фасона, черная вуаль откинута назад.

Ярость, охватившая ее при этой мысли, придала ей новые силы. Черити попыталась повернуться набок и вытянуть руку в поисках оружия. В отчаянии она пыталась не обращать внимания на жжение и резь, которые вызывали на ее коже ядовитые нити. Подтянув ноги к груди, она начала ритмично раскачиваться, чтобы перекатиться на бок и приблизиться к «Смит энд Вессону». Оружие выпало у нее из рук, но оно не могло лежать далеко, может быть, в полуметре, достаточно близко, чтобы, несмотря на душившую ее сеть…

– Ах, Джек, – сказала она, жеманясь на английский манер, чему она научилась в пансионе. – Нет, нет, мы теперь уже не маленькие, – эти последние слова она сказала потому, что я самым неуклюжим образом приблизил к ней мое глупое загорелое лицо для того, чтобы поцеловать ее, как я сделал тогда, когда виделся с ней последний раз. – Влезьте поскорее наверх, голубчик, и дайте шиллинг кондуктору, потому что он был необыкновенно учтив со мной всю дорогу.

Повернувшись так, чтобы увидеть свое оружие, Черити в ужасе оцепенела.

Действительно, оно лежало там, где Черити и предполагала, даже еще ближе, а паук, широко расставив ноги, уселся прямо на него!! !

Я покраснел до ушей, потому что у меня в кармане была только одна четырехпенсовая серебряная монета. Никогда я не ощущал так сильно недостаток денег, как в эту минуту. Но она сразу поняла, в чем дело, и мигом всунула мне в руку маленький кожаный кошелек с серебряным замочком. Я заплатил кондуктору и хотел отдать ей ее кошелек назад, но она пожелала, чтобы он остался у меня.

Черити уставилась на чудовище, а бестия пристально смотрела на нее. Черити была уверена, что в глазах паука мелькнуло выражение явной насмешки. Монстр просто играл с ней, все это время он играл с ней как кошка с мышкой. И в этой жестокой игре с самого начала было ясно, кто же здесь проигравший.

– Вы будете моим кассиром, Джек, – сказала она со смехом. – Это ваш экипаж? Какой он смешной! Где же мне сесть?

– На сиденье, – отвечал я.

«И игра еще не закончилась», – подумала Черити мрачно. Она была беспомощна и лишена возможности двигаться и убегать, проклятая сеть плотно укутала ее. Животному не представляло труда в любой момент броситься на нее и убить. Но оно не делало этого. Оно не приближалось к ней и даже не двигалось – просто сидело и пристально смотрело на нее.

– А как же мне добраться до него?

Позади паука Черити заметила большую угрожающую тень: из темноты выполз второй паук, третий, четвертый… Она поняла, как сильно ошибалась, когда посчитала, что ей придется иметь дело только с одним пауком. Зал шлюзовой камеры кишел этими отвратительными волосатыми тварями. Вероятно, несколько десятков этих монстров притаилось в темноте.

– Поставьте ногу на ступицу колеса, я вам помогу.

Черити тихонько вздохнула. Странно – но она совершенно не чувствовала страха. Единственное, что она чувствовала, это омерзение и небольшое разочарование, что все так быстро закончилось, и нелепую веселость – однозначно, истерика, поставила она диагноз. Раньше (раньше? всего лишь несколько недель назад!! !) ее часто раздражали фильмы и книги, в которых герой спасался в самый последний момент из самых невероятных ситуаций. Ей хотелось увидеть хотя бы один фильм, где спасатели являются слишком поздно и им остается только отскрести от экрана останки смелого героя.

Я вскочил в телегу и взял в свою руку обе ее маленькие ручки в перчатках. Когда она поднялась наверх с одной стороны телеги, то я почувствовал на своем лице ее дыхание, приятное и теплое, и казалось, что все, что было смутного и беспокойного у меня на душе, отлетело от нее в одну минуту. Я почувствовал, что в эту одну минуту я стал совсем другим человеком и сделался мужчиной.

Кажется, сейчас ее желание наконец-то исполнилось.

Может быть, лошадь успела только махнуть хвостом – времени прошло не больше, – а между тем, со мной что-то произошло, где-то упала какая-то преграда, и я зажил новой более широкой жизнью и стал опытнее. Все это я ощутил в один миг, но так как я был робок и необщителен, то только оправил для нее сиденье. Она следила глазами за дилижансом, который, гремя колесами, поехал назад в Бервик, и вдруг начала махать платком.

– Он снял шляпу, – сказала она. – Должно быть, он – офицер. Он очень изящен на вид. Может быть, вы его заметили? Это – тот джентльмен, который занимал место в империале, очень красивый собой, в коричневом пальто.

Я покачал головой, и сильная радость уступила место глупой злобе.

Глава 2. Прошлое

– Ах, я уже никогда не увижу его опять! Вот эти зеленые склоны холмов и серая вьющаяся лентой дорога, – все это в таком же виде, как было и прежде. Что же касается до вас, Джек, то я не вижу в вас большой перемены. Кажется, только манеры у вас стали получше. Ведь вы уже не будете теперь пускать мне за спину лягушек, не будете? У меня сделалась дрожь при одной только мысли об этом.

4 марта 1998 г.



– Мы сделаем все, что только можем, чтобы вам жилось хорошо в Уэст-Инче, – сказал я, помахивая бичом.

Даже с расстояния около трех тысяч миль корабль производил неизгладимое впечатление. Конечно, если только это на самом деле был корабль. И если данные, появившиеся в правом нижнем углу монитора, соответствовали действительности.

– Вы такие добрые, право, что приняли к себе бедную, одинокую девушку, – сказал она.

– Это – любезность с вашей стороны, что вы едете к нам, кузина Эди, – проговорил я, заикаясь. – Но я боюсь, что вам покажется у нас скучно.

Черити сомневалась и в том и в другом, хотя оба факта казались очень убедительными – не было оснований подвергать сомнению вычисления, которые выполнил компьютер, а также сомневаться, что матово-серебристый диск диаметром почти девятьсот метров, который с невероятной скоростью приближался из межгалактического пространства и держал курс на третью планету солнечной системы, мог быть чем-то иным, а не космическим кораблем.

И все же…

– Я думаю, что у вас мало развлечений, Джек, не правда ли? Кажется, у вас немного соседей – мужчин, как мне помнится?

Она была просто не в состоянии признать хотя бы один из этих фактов. Насколько она знала, не существовали космические корабли диаметром девятьсот метров, а вероятность встречи с другим видом разумных существ, прибывших из глубин космоса, составляла один к… (к какой-нибудь ничтожно малой величине). Настолько малой, что нужно было придумать новые цифры, чтобы выразить эту величину.

– Да, вот, майор Эллиот, который живет в Корримюре. Он иногда приходит к нам по вечерам. Это – бравый старый служака, который был ранен пулей в колено, когда служил под начальством Веллингтона.

– Ах, когда я говорю о мужчинах, Джек, это вовсе не значит, что я говорю о стариках, раненных в колено. Я говорю о людях нашего с вами возраста, с которыми можно было бы познакомиться. Да, кстати, – кажется, у этого старого ворчуна доктора был сын?

– О, да. Это – Джим Хорскрофт, мой закадычный друг.

И, тем не менее, эта уродина оказалась здесь, она нахально улыбалась Черити со всех мониторов контрольного пульта. Уже более пяти недель это зеленоватое изображение двигалось по экранам всех земных радаров, ведущих наблюдение за космическим пространством. Приглядевшись, Черити могла обнаружить его и невооруженным глазом, как одну из бесчисленных световых точек размером с булавочную головку, рассыпанных над носовым иллюминатором «Конкерора». Единственное, что отличало эту световую точку от миллионов звезд Млечного пути, заключалось в том, что она двигалась с невероятной скоростью.

– А что, он живет дома?

– Сколько еще? – голос Майка вернул ее к действительности.

Черити взглянула на свои хронометры и автоматически ответила:

– Нет, но скоро вернется домой. Теперь он все еще в Эдинбурге, – он там учится.

– Семнадцать минут. Одиннадцать до выхода.

– Ну, так мы будем проводить время вместе, до тех пор, пока он не вернется. Но я очень устала и желала бы поскорее доехать до Уэст-Инча.

Она вздохнула, выпрямилась в кресле пилота и подняла руки, чтобы, прогоняя усталость, провести ладонями по лицу. И только после этого поняла, что вряд ли ей удастся сделать это в герметически закрытом скафандре. Почти сердито она переключила несколько тумблеров на контрольном пульте и встала.

– Командир корабля передает управление второму пилоту, – произнесла Черити в микрофон бортового журнала – в данном случае совершенно бессмысленное старое предписание, так как со дня их старта три с половиной недели тому назад никто на корабле не мог и вздохнуть без того, чтобы это не было зафиксировано, как минимум, тремя различными видеокамерами и не передано тотчас на Землю. Затем Черити негромко добавила: – Устраивайтесь поудобнее, Найлз. В течение следующих девяноста минут эта колымага – ваша.

Я заставил старого Соустера Джонни ехать с такой быстротой, с какой он никогда не езжал прежде, и через час после этого разговора она уже сидела за ужином, и мать моя поставила на стол не только масло, но даже хрустальную тарелку с вареньем из крыжовника, и тарелка эта блестела и казалась очень красивою при свете свечки.

Она не могла различить лица Найлза, когда он протиснулся мимо нее в своем тяжелом скафандре и занял место пилота, но могла хорошо представить себе, что оно выражало. Они все нервничали – так было все эти двадцать пять дней с момента старта, но в последние полтора часа, когда «Конкерор» лег на курс сближения с инопланетным кораблем, это напряжение стало почти невыносимым. А почему бы и нет? Во время своей высадки на Луну Армстронг, сделав первый шаг, произнес свою знаменитую фразу о маленьком шаге для одного человека, но гигантском шаге для всего человечества. По сравнению с этим то, что предстояло сделать им, было настоящим марафонским забегом в семимильных сапогах – это являло собой не что иное, как первый контакт человека с внеземной формой жизни. С разумной формой жизни, а не с одноклеточными микроорганизмами, подобными тем, которые обнаружили на Марсе, или слизистыми наростами грибковой плесени с Титана, буквально очаровавшими земных ученых, – нет, здесь речь шла о разумных существах, обладающих высокоразвитым интеллектом, которые смогли построить космический корабль диаметром девятьсот метров и запустить его со скоростью более четырех тысяч миль в секунду к Земле.

Я видел, что и родители мои, так же, как я, были поражены происшедшей с ней переменой, хотя у них это выражалось иначе

У них имелись веские причины для волнений. Но они не имели права волноваться. Если показания компьютера верны, то им оставалось менее двенадцати минут, чтобы выйти из «Конкерора», перелететь к чужому кораблю и обследовать его. Просто чужой звездолет двигался слишком быстро, чтобы долго лететь рядом с ним или пристыковаться к нему. Единственное, что им оставалось, – это лечь на параллельный курс, пролететь какое-то расстояние перед ним и дать себя обогнать. Двенадцать минут, чтобы можно было гарантировать их возвращение на шаттл; четырнадцать, если они, конечно, готовы сыграть роль самоубийц и израсходовать резервы ранцевых летательных аппаратов до последней капли горючего.

Моя мать была так озадачена тем, что у нее на шее было надето что-то из перьев, что она называла ее не просто Эди, а мисс Кольдер, так что, наконец, моя кузина, у которой были. Такие милые, грациозные манеры, стала поднимать кверху свой указательный пальчик всякий раз, когда она делала это. После ужина, когда она пошла спать, мои родители больше ни о чем не говорили, как только о том, какой у нее вид и как она воспитана.

Черити отнюдь не горела желанием изображать из себя героя. Но она беспокоилась о Майке и еще больше о Серенсене. Она была уверена, что этот человек еще доставит неприятности – он относился к тому типу ученых, которые, не моргнув глазом, пожертвуют жизнью, чтобы увековечить свое имя в сносках какой-нибудь научной статьи. По ее мнению, его вообще не стоило брать с собой. При этом речь шла не о нем лично. В такой экспедиции ученым вообще нечего было делать. Они проведут менее десяти минут внутри чужого корабля – если вообще удастся проникнуть внутрь этой штуковины. Что он, черт его побери, собирается исследовать за десять минут?

– Впрочем, надо сказать, – заметил мой отец, – что-то не видно, чтобы она особенно горевала о смерти моего брата.

– Семь минут, – сказал Найлз. – Мы легли на курс. Выходите наверх.

И только тут я вспомнил, что она не сказала об этом ни слова во все время с тех пор, как я с ней встретился.

Его голос звучал искаженно, и это объяснялось не только плохой работой шлемофонов. Он явно огорчился, а они все – за исключением Серенсена – слишком хорошо знали друг друга, поэтому Найлз и не пытался скрывать своих чувств. Черити хорошо понимала его состояние. Но жребий выпал ему, ведь одному из них надлежало оставаться на «Конкероре», даже если в течение всего времени ему, возможно, ничего не надо будет делать. В течение трех последних часов полетом «Конкерора» управляли компьютеры, в ближайшее время полет также будет протекать в автономном режиме. Но даже самые лучшие компьютеры могут выйти из строя. Ни у Черити, ни у кого-либо другого не было особого желания, чтобы их «Конкерор» навсегда исчез в просторах Вселенной только из-за того, что вышел из строя какой-то проклятый чип, или из-за того, что инопланетяне передадут по радио свой «привет, соседи!» на такой частоте, которая вырубит их бортовой компьютер.

Один за другим они прошли в грузовой отсек. Обе огромные створки отсека были широко распахнуты, на какой-то момент Черити почувствовала себя маленькой и беззащитной. Теперь ее окружали только ледяной холод космоса и межпланетная пустота. При мысли о том, что от этой ужасной пустоты ее отделял только тонкий слой скафандра, Черити бросило в дрожь.

Глава III

– Он там! – облаченная в белый скафандр фигура рядом с ней подняла руку и показала на одну из бесчисленных мерцающих серебристых точек над ними. Черити узнала голос Серенсена. Она насмешливо сморщила лоб, но ничего не сказала. Ее слова услышали бы не только пятеро ее товарищей, но и около пяти тысяч сотрудников военно-космических сил на Земле.

Тень на море

– Три минуты, – прозвучал в шлемофонах голос Найлза. – Корабль лежит точно на курсе. Приготовьтесь.



Готовить было, собственно говоря, нечего, но тем не менее она была почти благодарна Найлзу за его слова, скорее, даже просто за звук его голоса, который создавал иллюзию, что она не одинока в этой бесконечной пустоте. Черити неуклюже повернулась в своем тяжелом космическом панцире и посмотрела на остальных: четыре однояйцевых серебристо-белых близнеца, которые отличались друг от друга только маленькими табличками с фамилией на шлемах. Она очень жалела, что не могла видеть лицо Майка, так как стекло его шлема автоматически потемнело. Тем не менее, ей показалось, что он ей улыбается, и она улыбнулась в ответ.

В скором времени кузина Эди сделалась у нас, в Уэст-Инче, королевой, а мы все, начиная с отца – ее покорными подданными. Когда моя мать сказала, что ее содержание обойдется не дороже четырех шиллингов в неделю, то Эди, по своей доброй воле, назначила плату в семь шиллингов и шесть пенсов. Ей отдали комнату, выходившую на юг, где было всего больше солнца и окно обвито жимолостью; и надо было только любоваться теми вещами, которые она привезла из Бервика, чтобы поставить в нее. Она ездила туда два раза в неделю, но наша телега не годилась для нее, а потому она нанимала двухколесный фаэтон у Энгуса Уайтгеда, ферма которого находилась за холмом. И она почти всякий раз привозила подарок которому-нибудь из нас: или деревянную трубку отцу, или шотландский плед матери, или какую-нибудь книгу мне, или же медный ошейник для Роба – нашей овчарки. Кажется, не было на свете женщины щедрее ее.

Один из серебристых шлемов – табличка на нем указывала, что это был Серенсен, – повернулся к ней. В шлемофоне раздался едва слышный щелчок, когда ученый переключился на ее частоту.

– Капитан Лейрд?

Но самым лучшим подарком для нас было ее присутствие. Благодаря ему самый ландшафт принял для меня иной вид: с того дня, как она приехала, солнце светило ярче, склоны холма казались зеленее и воздух приятнее. Наша жизнь уже не была однообразною как прежде, потому что мы проводили время в обществе такой девушки, какой была она, и старый мрачный серый дом казался мне совсем другим местом с тех пор, как она прошла по циновке, лежавшей у входной двери. Не лицо ее, хотя оно было привлекательным, и не фигура, хотя я не видывал другой такой девушки, которая могла бы сравняться с ней по фигуре, но ее ум, ее оригинальное обращение, в котором проглядывала насмешка, ее новая для нас манера говорить, гордо везти за собой шлейф и вскидывать кверху голову, – вот что производило то, что всякий чувствовал себя как бы землею, по которой она ходила, а затем ее быстрый вызывающий на откровенность взгляд и сказанное ею доброе слово делали то, что человек опять становился на один уровень с нею. Впрочем, нельзя сказать, чтобы он стоял на одном с нею уровне. Мне всегда казалось, что она стоит выше меня, и ушла вперед от меня. Я мог убеждать самого себя, бранить себя и делать, что мне угодно, но не мог заставить себя думать, что в наших жилах течет одна и та же кровь, и что она была только деревенской девушкой, так же, как и я был только деревенским парнем. Чем больше я любил ее, тем больше я ее боялся, и она могла заметить, что я боюсь ее, раньше, чем увидала мою любовь к ней. Когда я был не с ней, то находился в тревожном состоянии, а когда я был с ней, то дрожал все время, потому что боялся, как бы своими нескладными речами не надоесть ей, или чем-нибудь не оскорбить ее. Если бы я лучше знал женщин, то не стал бы так мучиться этим.

– Да?

– Вы очень переменились, Джек, и стали совсем не таким, как прежде, – сказала она, искоса поглядывая на меня из-под своих черных ресниц.

Вытянутая рука Серенсена указала на лазер гамма-излучения, висевший на магнитной защелке справа на боку ее скафандра.

– А когда мы с вами встретились, то вы сказали, что я не очень переменился, – заметил я.

– Подумайте еще раз, – сказал он. – Я заклинаю вас не брать эту штуковину с собой.

– Ах! Тогда я говорила о том, что вы не очень переменились на вид, а теперь говорю о вашей манере держать себя. Прежде вы обращались со мной так грубо, так повелительно, все хотели сделать по-своему, вы были точно маленький мужчина. Я помню вас с вашими всклокоченными волосами и плутовскими глазами. А теперь вы такой кроткий, такой скромный и говорите так тихо.

Черити подавила вздох. Сколько раз за последние три с половиной недели они говорили об этом? Сто? Не меньше.

– С годами человек привыкает держать себя, как следует, – сказал я.

– Я выполняю приказ, – ответила она раздраженно. – Кроме того, уже слишком поздно. Я не могу вернуться на корабль.

– Ах, да, но я скажу вам, Джек, что в прежнем виде вы нравились мне гораздо больше, чем теперь

– Вы совершаете ужасную ошибку, капитан! – проговорил Серенсен почти умоляюще. – Я прошу вас! Неужели вы действительно хотите выйти навстречу внеземной форме жизни с оружием в руках? Зачем?

И когда она говорила это, я смотрел на нее с удивлением: я думал, что она не может мне простить того, как я обращался с ней. Я решительно не мог понять, кому это могло нравиться, – разве только кому-нибудь из сумасшедшего дома. Я вспомнил, что когда она читала, сидя у входной двери, я отправлялся, бывало, в степь с хлыстом из орешника, на конце которого было шесть маленьких глиняных шариков, и бросал в нее этими шариками так, что доводил ее до слез. А потом я вспомнил еще, как я поймал угря в ручейке, в Корримюре, и с ним гонялся за ней, и, наконец, она с криком прибежала к моей матери и спряталась под ее фартук, обезумев от страха, а отец, ударив меня по уху веселкой для похлебки, сшиб меня с ног, и я вместе с угрем покатился под кухонный шкаф для посуды. И вот этого-то ей теперь и недоставало. Ну, так в настоящее время она этого никогда не увидит, потому что у меня скорее отсохнет рука, чем я стану делать это теперь. Но только теперь я стал понимать эту странность в характере женщины, а также то, что мужчина не должен рассуждать о женщине, но только наблюдать и стараться понять ее.

– Например, затем, чтобы спасти таких неисправимых романтиков, как вы, Серенсен, – резко ответила Черити. – А сейчас будьте любезны заткнуться – иначе я оставлю вас здесь, Серенсен. Как раз на это времени у меня хватит.

Но за затемненным стеклом своего шлема она улыбнулась. Она была уверена, что эта часть их разговора позднее будет вырезана, прежде чем пленки с записью станут достоянием общественности.

Через несколько времени у нас с ней установились известные отношения, когда она увидела, что может делать, что ей угодно и как угодно, и что она может поманить меня к себе и позвать, точно так же, как я мог распоряжаться старым Робом. Вы подумаете, я был глуп, что позволил вскружить себе голову? Может быть, я и действительно был глуп, но при этом вы должны вспомнить, что я совсем не видал женщин, и теперь нам часто приходилось быть вместе. Кроме того, она была одна из миллиона женщин, а я скажу вам, что нужно было иметь очень крепкую голову для того, чтобы она не вскружила ее.

Серенсен хотел вновь возразить.

Да вот хоть бы майор Эллиот, человек, который схоронил трех жен и участвовал в двенадцати настоящих сражениях, так и его Эди могла обвернуть кругом своего пальчика точно мокрую тряпку, – она, девушка, только что вышедшая из пансиона, где была полной пансионеркой. Я встретил его, когда он шел, прихрамывая, из Уэст-Инча в первый раз после того, как она приехала, с румянцем на щеках и блестящими глазами, так что казался лет на десять моложе. Он поднимал кверху свои седые усы и закручивал их до самых глаз и так гордо выступал своей здоровой ногой, точно музыкант, играющий на духовом инструменте. Бог знает, что она сказала ему, но только ее слова подействовали на его кровь точно старое вино.

– Ну все, прекратите наконец!

– Я пришел к тебе, парень, – сказал он, – но теперь мне нужно опять идти домой. Впрочем, я приходил не задаром, потому что имел возможность увидать la belle cousine. Прелестная и очаровательная молодая особа, скажу тебе, парень.

– Две минуты, – произнес Найлз, затем: – Одна минута. Сейчас все начнется. Желаю успеха. И не забудьте прихватить для меня симпатичную инопланетянку.

Он выражался очень правильно и точно и любил иногда ввернуть в свою речь какое-нибудь французское слово, потому что в бытность свою на полуострове он немножко научился этому языку. Он так все и продолжал бы говорить о кузине Эди, но я увидал, что у него из кармана торчит уголок газеты, и понял, что он, по своему обыкновению, приходил к нам затем, чтобы сообщить мне какие-нибудь новости, потому что мы, живя в Уэст-Инче, почти ни о чем не слыхали.

– Прекратить разговоры на личные темы, лейтенант, – сказала Черити, но таким тоном, который казался строгим только слушателям на Земле. Найлз прекрасно понял, что она имела в виду на самом деле.

– Что новенького, майор? – спросил я.

– Тридцать секунд, – произнес Найлз. – Пятнадцать, десять… и вперед.

Он вытащил из кармана газету и помахал ею.

Все происходило к их разочарованию слишком буднично, как во время обычного выхода в космос – у Черити даже не возникло ощущения полета, так как не было ни силы тяжести, ни ощутимого ускорения. «Конкерор» просто ушел от них из-под ног и превратился в белый треугольник размером с ладонь, затем в крошечную точку и наконец исчез совсем. Все произошло невероятно быстро.

– Союзники одержали большую победу, сын мой. Я думаю, что Нэп (Наполеон) не может долго сопротивляться. Саксонцы оттеснили его, и он был совершенно разбит при Лейпциге. Веллингтон перешел Пиринеи, и полки Грагэма будут скоро в Болонье.

Страховочная веревка, которой все пятеро были связаны, рывком натянулась, несколько секунд астронавты исполняли своего рода танец, когда их группа вошла в штопор. Потом из ранцев Майка и Серенсена вырвались маленькие язычки пламени, затем более длинный из ранца Беллингера. Их странные кувырки прекратились, когда управляющий компьютер в скафандре Черити пришел к выводу, что они вновь легли на правильный курс.

Я подбросил вверх свою шляпу.

Они беззвучно парили в космическом пространстве. Никто не произнес ни слова, и даже дыхание четверки было едва слышно. Черити казалось, что она слышит, как текут секунды. Сто сорок девять, подумала она. Ровно сто сорок девять секунд до контакта, во всяком случае, так утверждал бортовой компьютер «Конкерора». Сто сорок девять секунд бесконечности. Сколько из них уже истекло? И за сколько секунд до контакта они увидят корабль?

– Значит, война прекратится, наконец, – воскликнул я

Она не поддалась искушению взглянуть на часы, а зачарованно, как и все остальные, смотрела в том направлении, откуда должен был появиться огромный серебристый диск. Но когда это произошло, Черити была почти разочарована. Все произошло очень буднично: одна из крохотных мерцающих точек перед ними увеличилась и одновременно с этим ее блеск померк, и вдруг огромный корабль был уже перед ними.

– Да и пора, – сказал он, покачивая головой с серьезным видом. – Это была кровопролитная война. Ну, теперь уже не стоит говорить о том, какой план был у меня в голове относительно тебя.

Он приближался с невообразимой скоростью, и с каждой секундой становился все больше и больше. Он уже заполнил половину космического пространства перед ними и все еще продолжал расти, грозя упасть на них, как сошедшая с орбиты планета из матово-серебристого металла. Черити заметила необычные, невероятно странные надписи на его нижней стороне. Она еще раз убедилась в том, что камеры и компьютерная графика правильно отобразили его форму – гигантский плоский диск со скошенными краями, с едва заметным куполообразным возвышением на верхней стороне. Идеальный НЛО, огромных размеров и по-своему прекрасный своей необычной элегантностью.

– Какой же это план?

– Боже мой! – прошелестел голос Серенсена в ее шлемофоне. – Да он же гигантский!

– Да вот какой, мой милый: у тебя тут нет настоящего дела, а так как теперь у меня колено стало лучше разгибаться, то я надеялся опять поступить на службу в действующую армию. Я думал, что и ты мог бы пойти в солдаты и послужить под моим начальством.

Черити ничего не ответила на это, но компьютер в ее скафандре, похоже, решил использовать восклицание Серенсена как команду к действию – на этот раз языки пламени вырвались из всех пяти ранцев. Маленькую группу с огромной силой швырнуло вниз на пролетавший мимо диск. Серенсен вскрикнул от испуга, и даже самой Черити пришлось сделать усилие, чтобы затормозить. С помощью рычагов управления она остановила стремительное падение, и астронавтам удалось не врезаться в самое сердце этой искусственной стальной Луны.

При одной мысли об этом у меня сильно забилось сердце- Да, я желал бы этого! – воскликнул я.

Сокрушающего удара, который ждали ее обострившиеся чувства, не последовало. Вместо этого маленькая группа опустилась на поверхность звездолета почти мягко, и вновь чувства Черити на какой-то миг взбунтовались, когда показалось, что огромная скорость, с которой летел корабль, с каждой секундой становилась все меньше и меньше. Казалось, ее желудок выворачивался наизнанку, ей стало дурно. Но она не могла обращать на это внимание. Три из семнадцати минут, которые оставались у них, уже прошли. Они должны были начинать свою работу.

– Но ведь пройдет не меньше шести месяцев, прежде чем я буду в состоянии сесть на корабль, а почем знать, может быть, Бони (Бонапарт) будет где-нибудь в заточении раньше, чем пройдет это время.

И тем не менее, следующие пять-десять секунд они стояли неподвижно и зачарованно смотрели на бескрайнюю равнину, сделанную из металла.

– А что скажет моя мать? – спросил я. – Я думаю, что она меня ни за что не отпустит.

Что она чувствовала в этот момент? Это Черити просто не знала, ни сейчас, ни много дней спустя. Это было… торжество, потрясение, великолепие, очарование… от каждого понемногу и в то же время ничего конкретного. Это было такое чувство, которое она никогда не могла описать, так как для этого просто не существовало подходящих слов. То, что, вероятно, испытал Армстронг, когда ступил на Луну; Колумб, когда открыл Америку; Евгеньев, когда посадил свой «Восход» на Марс… Это было неописуемое чувство, которое охватило их всех. Они казались себе крошечными, и в то же время невероятно могучими существами.

– Ах, да теперь ее совсем не нужно об этом спрашивать, – ответил он и пошел, прихрамывая, своей дорогой.

Серенсен первым нарушил благоговейное молчание.

Я сел на землю среди вереска и, подперев подбородок рукой, начал думать об этом, смотря вслед майору, который шел впереди в своем старом коричневом платье и сером пледе, конец которого развевался по ветру на его плече, выбирая место, где было удобнее идти вверх по холму. Здесь, в Уэст-Инче, где я буду жить до тех пор, пока не займу место отца, – жалкая жизнь: перед моими глазами вечно будут та же степь, один и тот же ручей, все те же овцы и все тот же серый дом. Но там, за синим морем, ах! там настоящая жизнь для мужчины. Вот майор, – он человек не молодой, раненый и растративший свои силы, но и он думает о том, чтобы опять поступить на службу, а я, человек молодой и в полной силе, трачу понапрасну время на склонах этих холмов.

– Там впереди, – сказал он. – Справа, капитан Лейрд. Кажется, там вход.

Яркий румянец стыда залил мне лицо, и я вскочил с места, горя нетерпением уехать поскорее отсюда и жить на свете так, как следует мужчине. Я все думал и раздумывал об этом целых два дня, и вот на третий день случилось нечто такое, что сначала заставило меня сразу решиться, но потом от этого же самого принятое мною решение рассеялось точно дым в воздухе.

Черити взглянула в указанном направлении и увидела, что имел в виду Серенсен: недалеко от них в поверхности корабля зияло круглое отверстие.

После полудня я пошел погулять с кузиной Эди и Робом, и мы дошли до такого места, где кончается склон холма, а дальше идет морской берег. То было позднею осенью, и вереск завял и принял бронзовый цвет, но солнце все еще светило ярко, было тепло, и по временам дул теплый южный ветерок, от которого широкая поверхность синего моря покрывалась рябью с белыми волнистыми линиями. Я нарвал папоротников для того, чтобы Эди могла лечь, и вот она лежала тут, как и всегда, с беспечным видом, веселая и довольная, потому что я не встречал другого такого человека, который так наслаждался бы теплотой и светом, как она; я присел на кучку травы, а Роб положил мне на колени свою голову, и когда мы сидели тут спокойно, совершенно одни в этом диком месте, даже и тут мы увидели на воде перед собой тень того великого находившегося за морем человека, который красными буквами начертал свое имя на карте Европы.

– О\'кей. Поспешим. И будьте осторожны.

Они отправились в путь. Сцепление магнитных подошв их ботинок с поверхностью корабля оказалось довольно слабым, поэтому им пришлось двигаться очень осторожно, чтобы не улететь в космос от слишком энергичного движения. Но исследователи справились с этим. Минуту спустя они уже стояли полукругом, размер которого определялся длиной веревки, связывающей их, у круглого отверстия и заглядывали в глубину.

По морю плыл по ветру степенный черный старый купеческий корабль, направлявшийся, по всему вероятно, в Лит. У него были длинные реи, и он шел на всех парусах. В другом направлении, с северо-востока, шли два больших неуклюжих, похожих на люгеры, судна, каждое с высокою мачтой и большим четырехугольным серым парусом. Что могло быть прекраснее этого зрелища, когда три судна плыли по морю в такую прекрасную погоду! Но вдруг на одном из люгеров показались огонь от выстрела и клуб синего дыма и то же самое на другом, а с корабля послышалась пушечная пальба. В один миг ад заменил собою рай и здесь, на воде, проявили себя ненависть, жестокосердие и жажда крови.

Действительно, это напоминало вход в корабль, но вход, ведущий никуда, так как лучи их прожекторов нигде не натыкались на препятствие. Свет просто терялся где-то в пяти-десяти, а, может, и в ста метрах от них в темноте.

Когда послышались выстрелы, мы вскочили на ноги, и Эди, которая дрожала, как осиновый лист, положила свою руку на мою.

– Чего мы ждем? – спросил Серенсен. Сделав шаг, он снова остановился.

– Они сражаются, Джек, – воскликнула она. – Что это за люди? Кто они?

Черити напряженно всматривалась в глубину. То, что она видела – точнее сказать, что не видела, – ей совершенно не нравилось. Ни стен. Ни пола. Ничего. Если это была шахта, то она, скорее всего, проходила сквозь весь корабль.

У меня сердце сильно билось при пушечных выстрелах, и я, задыхаясь, мог сказать ей в ответ только следующее:

– Чего мы ждем, капитан? – спросил Серенсен еще раз. – У нас осталось только восемь с половиной минут.

– Это мне не нравится, – ответила Черити.

– Это два французских капера, Эди. Французы называют их chasse-maries, а это один из наших купеческих кораблей, и они возьмут его – это верно, как смерть; потому что, майор говорил, на них всегда бывают пушки большого калибра и так много матросов, как сельдей в бочонке. Отчего этот глупый корабль не плывет назад к бару при устье Твида?

Что-то предостерегало ее, но она даже не знала от чего. Проклятие, если бы у нее было хоть немножко больше времени, чтобы все хорошенько обдумать!

– Серенсен, Беллингер, Ландерс – вы остаетесь здесь, – приказала она. – Майк и я пойдем одни.

Но корабль и не думал спускать ни одного паруса – он, тяжело погружаясь в воду, продолжал плыть дальше, что было глупо с его стороны, и вдруг маленькое черное ядро ударило в верхний конец его бизань-реи, и чудесный старый флаг сразу упал вниз. Затем последовали выстрелы из его небольших пушек и громкая пальба из больших каронад с кормы флюгера. Через минуту все три судна сошлись вместе, и купеческий корабль метался, подобно оленю, в бедра которого вцепились зубами два волка. Все три судна слились в одно черное пятно с неясными очертаниями, окутанное дымом, в котором торчали, точно щетина, мачты, а из середины этого облака беспрестанно выскакивали красные огоньки; шла такая страшная пальба из пушек большого и мелкого калибра, что и после у меня в течение нескольких недель стоял в ушах какой-то гул. Битый час это облако, содержащее в себе целый ад, медленно двигалось по воде, а мы с замиранием сердца не спускали глаз с флага, стараясь разглядеть, все ли он на своем месте. И вдруг корабль, такой же гордый, черный и высокий, как и прежде, поплыл опять своим путем; а когда рассеялся дым, то мы увидали, что один из люгеров тащился по воде точно утка с подбитыми крыльями, а с другого люгера экипаж спешил переехать в шлюпки прежде, чем он затонет.

Недолго думая, Черити отключила свой передатчик, отстегнула веревку от общей связки и сделала осторожный шаг вперед. Майк сделал то же самое с другой стороны входа.

Они быстро заскользили в глубину. На какое-то мгновение лучи их прожекторов осветили металлическую оболочку корабля, и ей бросилось в глаза, какая она толстая и плохо обработанная плита из грубой стали толщиной почти в метр. Даже края входа не были достаточно гладкими. Казалось, что отверстие скорее вырвано из корпуса, а не тщательно прорезано в нем. Может быть, это произошло от удара метеорита, мелькнула у нее мысль.

В продолжение этого часа я ничего не видал и не слышал, кроме битвы. У меня снесло ветром шляпу с головы, но я этого и не заметил. Теперь с сердцем, преисполненным радости, я повернулся к моей кузине Эди, и увидал ее такою, какой она была шесть лет тому назад. У нее были такие же выражающие удивление и пристально смотрящие на один предмет глаза и разинутый рот, как и тогда, когда она была еще девочкой, и она так крепко сжала в кулаки свои маленькие ручки, что кости суставов были похожи на слоновую кость.

Но вот они уже внутри. Лучи их прожекторов вновь потерялись во всепоглощающей черноте. Не было никакой возможности оценить скорость их падения, так как вокруг них не было ничего, кроме темноты, но ей казалось, что скорость растет. Черити осторожно прикоснулась к поясу и на короткое время включила ранцевый ракетный двигатель. И тотчас же почувствовала, что падение в глубину замедлилось.

– Ах, этот капитан! – сказала она, обращаясь к степи и к вереску. – Вот это сильный и решительный мужчина! Какая женщина не стала бы гордиться таким мужем!

– Что случилось? – раздался голос Серенсена у нее в шлемофоне. – Что вы там внизу видите, капитан?

– Да, он храбро сражался! – воскликнул я с восторгом.

Черити оставила его вопрос без внимания. Она ничего не видела. Она направляла мощный луч своего прожектора во все стороны, но не видела ничего, кроме пустоты. В этом огромном космическом корабле ничего не было. Может быть, это был ангар для корабельных шаттлов, а может быть…

Она посмотрела на меня так, как будто бы совсем позабыла о моем присутствии.

Черити не стала развивать мысль дальше, вместо этого она еще энергичнее стала поворачивать свой прожектор. Ведь они пришли сюда, чтобы смотреть. Ломать себе голову можно будет и потом.

– Я отдала бы целый год жизни за то, чтобы встретить такого человека, – сказала она. – Но вот что значит жить в Деревне. Тут только и видишь таких людей, которые не способны на что-нибудь лучшее.

Наконец луч света наткнулся на что-то – над ней. Бледный круг белого галогенного света коснулся грубо сваренных между собой стальных плит и заскользил дальше. Однако он не встретил больше ничего, кроме этого искусственного металлического неба.

Я не могу сказать наверняка, что она хотела обидеть меня, хотя за этим у нее, бывало, дело не станет; но каково бы то ни было ее намерение, ее слова задели меня за живое.

– Черт побери, Лейрд, что вы видите? – закричал Серенсен. – Говорите же наконец! У нас осталось только семь минут. Что вы нашли?!

– Очень хорошо, кузина Эди, – сказал я, стараясь говорить спокойным тоном. – Этим все сказано. Сегодня же вечером я отправлюсь в Бервик и запишусь в вольноопределяющиеся.

Черити вздохнула.

– Как, Джек! Вы будете солдатом?

– Спускайтесь к нам и сами посмотрите, профессор, – сказала она. – Только смотрите не ударьтесь головой. Здесь очень тесно внутри.

– Да, если вы думаете, что всякий, кто живет в деревне – трус.

В ту же секунду над ними вспыхнул луч света от прожектора Серенсена, за ним появились лучи Беллингера и Ландерса. Майк поднял свой фонарь и осветил три маленькие серебристые фигурки, которые появились из отверстия в потолке в пятидесяти метрах от них. Серенсен чертыхнулся, когда его ослепил луч света.

– О, вы будете очень красивы в красном мундире, Джек, и вы делаетесь гораздо лучше, когда выходите из себя. Я желаю, чтобы у вас так сверкали глаза, потому что это придает вам прекрасный и мужественный вид. Но я уверена, что вы шутите, когда говорите, что поступите на военную службу.

Но тут же умолк. Он все понял. На миг Черити стало его даже жалко. Она сама была скорее удивлена, когда поняла, что этот огромный корабль транспортировал не что иное, как пустоту. Для Серенсена, должно быть, рухнул целый мир.

– Вот я вам покажу, шучу я или нет.

– Еще шесть минут, – сказал Майк. – Что будем делать? Дальше вниз?

И после этих слов я побежал со всех ног по степи и вбежал в кухню, где мой отец и мать сидели по обе стороны печи.

Черити покачала головой, затем она поняла, что это движение ее головы внутри шлема вряд ли кто увидел.

– Мать, – крикнул я, – я иду записываться в солдаты!

– Нет, – сказала она. – Приготовьтесь, я зажигаю осветительную ракету.

Если бы я сказал, что я хочу сделаться вором, то они посмотрели бы на это точно такими же глазами, потому что в те времена из среды скромных и кротких деревенских жителей только паршивые овцы собирались в одно стадо сержантом. Но, честное слово, эти самые паршивые овцы оказали своей родине не одну важную услугу. Моя мать подняла руки в митенках к глазам, а отец почернел, как торф.

Она и Майк заскользили вверх к остальным. Черити снова закрепила свои страховочные тросы к скафандрам Серенсена и Беллингера. Убедившись, что Майк сделал то же самое на другой стороне, она заняла предписанную позицию. Астронавты образовали симметричный пятиугольник с обращенными наружу лицами и – что гораздо важнее – объективами камер. Если повезет, они смогут запечатлеть на видеопленку внутреннюю часть всего корабля.

– Это что такое, Джек? Да ты с ума сошел? – сказал отец.

– Сейчас, – сказала Черити.

– Сошел я с ума или нет, но только я уйду.

В двадцати метрах под ними вспыхнуло ослепительно белое миниатюрное солнце. На какой-то миг Черити ослепла, хотя защитный фильтр мгновенно закрыл смотровое стекло ее шлема. Постепенно ее глаза привыкли к резкому, не дающему тени свету, и она увидела… что они находятся внутри огромного стального купола. Потолок и стены изготовлены из матового, почти белого материала, в котором виднелось множество круглых отверстий, похожих на то, через которое они вошли в корабль. Над ними и рядом с ними нет ни одной тени, так как нет ничего, что могло бы отбрасывать тень – на девяносто девять процентов этот огромный летающий диск был просто-напросто пуст.

– А когда так, я не дам тебе благословения.

– Ну, так я уйду и без него!

Только под ними что-то просматривалось. Яркий ковер из света, через который им приходилось смотреть, размывал очертания предметов и превращал дно летающего диска в сюрреалистический пейзаж из теней и сливающихся линий и контуров.