Впрочем, не только в Англии и не только тогда… Но это просто к слову.

– Послушайтесь моего совета, – говорит Кампейус, – отдайтесь под защиту короля, он добр и милосерден, он не причинит вам вреда, если вы пойдете ему навстречу. И всем будет лучше. Поймите: если суд вынесет решение не в вашу пользу, вам придется уйти с позором. А если вы сделаете так, как хочет король, то сохраните и честь, и жизнь.

Все звучит очень обтекаемо: «отдайтесь под защиту государя», «так будет лучше для вашей выгоды и вашей чести». На самом же деле речь идет о том, чтобы королева публично заявила, что светская жизнь ее утомила и она хочет уйти в монастырь. Там она посвятит себя служению Господу, поэтому нижайше просит монарха освободить ее от уз супружества. Генрих относится к просьбе с пониманием и милостиво уступает ее желанию. Королева уходит в монастырь и живет долго и счастливо, король вступает в новый брак и тоже живет долго и счастливо, и все довольны. Никаких скандалов, один сплошной профит.



Королева Екатерина и кардинал Вулси



– Да-да, он прав, – поддерживает Вулси своего коллегу.

– Это и есть ваши добрые советы? – презрительно спрашивает Екатерина. – И вам не стыдно? Ничего, Господь на небесах все видит и всех рассудит.

– Вы нас неправильно поняли… – блеет Кампейус.

Королева в ответ разражается гневной тирадой:

– Я считала вас святыми, а вы мне такое предлагаете! Вы что, действительно считаете, что это наилучший выход для женщины, которая переносит и презрение, и насмешки, и унижение?

– Вы просто вне себя, миледи, поэтому видите злой умысел в каждом добром слове, – говорит Вулси.

– А вы во мне не видите вообще ничего! – с негодованием парирует Екатерина. – Послушайте, если в вас есть хоть что-то человеческое, хоть что-то нормальное, то как же вы можете советовать мне, чтобы я отдала свою судьбу в руки того, кто меня ненавидит? Король уже давно не приходит ко мне в постель, а не любит меня еще дольше. Да, я старая, я это понимаю, и никаких отношений между нами больше нет. Что может быть хуже этого? Разве я не была королю верной женой? Разве я хоть раз дала повод для подозрений? Я ему всю душу отдала, молилась на него, обожала. И где награда за все это?

По современным меркам – довольно смело: обсуждать свою интимную жизнь с двумя государственными чиновниками, к тому же настроенными явно недружественно. Но это не признак фривольности и распущенности, отнюдь. Для женщины той эпохи главное дело жизни – рожать детей, для королевы – подарить стране наследника престола, посему сексуальная активность монаршей пары находилась под пристальным наблюдением и считалась чуть ли не публичным делом. Фрейлины (в особенности леди опочивальни) и служанки регулярно докладывали «в инстанции» о состоянии королевских простыней, о пятнах на белье, о расставленной шнуровке на корсаже и прочих всевозможных признаках, по которым можно судить о том, чем занимались супруги, если король соизволил посетить спальню королевы, и наступили ли у этих занятий долгожданные последствия. Кроме того, покои короля и королевы обычно находились довольно далеко друг от друга, иногда в противоположных крыльях дворцов, а поскольку монаршие особы не могли (и сами не хотели, и права не имели) перемещаться в одиночестве, их всегда кто-то сопровождал. Таким образом, визит в супружескую постель ни при каких условиях не мог остаться «личным делом мужа и жены», о нем всегда и обязательно кто-то знал, как минимум человека три-четыре, но, как правило, намного больше. Посему делать великую тайну из того, спит король со своей женой или нет, бессмысленно. Все равно весь двор в курсе, да и вопрос, как уже было сказано, государственной важности.

На выпад Екатерины Вулси с сожалением констатирует, что королева не хочет принять добрые советы. На что она отвечает, что они с королем венчаны перед Богом, и она не возьмет на себя смелость разрушить то, что скрепил Господь.

– Нас разведет только смерть, – твердо заявляет королева. И дальше, не слушая доводов и возражений Вулси, который пытается что-то ей объяснить, Екатерина начинает причитать: – Лучше бы мне никогда сюда не приезжать и не становиться королевой! Я самая несчастная женщина на свете! Что теперь со мной будет? Мне в этой стране не на что надеяться, не на кого опереться, нет родственников, которые меня пожалели бы.

Наконец, Вулси удается прорваться сквозь бурный поток жалоб.

– Поймите же, у нас нет цели навредить вам. Нам это не нужно. Мы – священники, наша задача исцелять страдания, а не причинять их, поверьте. Ну подумайте сами, миледи, вы же таким поведением вредите сами себе! Короли любят покорность, вам ли не знать. Своим упрямством вы только злите короля и провоцируете его ярость. У вас спокойный, кроткий нрав, вот и проявите его на радость королю. Постарайтесь не видеть в нас врагов, мы на самом деле миротворцы и ваши друзья, мы стремимся уладить конфликт бескровно.

– И мы постараемся вам это доказать, – добавляет Кампейус. – Ваш страх – чисто женский, иррациональный, так пусть ваш разум его отбросит «как фальшивую монету». Король вас любит. И у вас есть возможность эту любовь не потерять. Если вы готовы нам доверять, мы со своей стороны сделаем для вас все, что возможно.

– Поступайте как знаете, милорды, – говорит Екатерина. – Простите, если была резкой. Я ведь женщина, я не очень-то умею обсуждать серьезные проблемы с такими важными людьми. Передайте королю, что я послушна и что буду любить его и молиться за него, пока жива. И я готова принять ваш совет.

…Да, я не знала,Сюда приехав из страны родной,Что трон куплю столь дорогой ценой.

Что же это выходит, граждане? Что Екатерина сломалась? Устала сопротивляться и отступила? Опустила руки? Или только делает вид, что готова покориться мужней воле, а сама планирует бунт? Пока неясно, но посмотрим, что будет дальше.

У вдумчивого читателя может возникнуть еще один вопрос: а чего Вулси-то так старается? Он – истинный католик, ему должна претить сама мысль о разводе, тем более королевском. Хочет угодить Генриху? А вот и нет. Тут вопрос чисто политический. Еще несколько лет назад Англия была кровно заинтересована в союзе с Испанией, но теперь обстановка переменилась, силы перегруппировались, и Англии гораздо интереснее мир и дружба с Францией. Вулси-то, наивный, уверен, что Генрих хочет развестись с Екатериной (поскольку Испания больше не нужна), чтобы жениться на французской принцессе и тем самым укрепить отношения с Франциском. Наш милый кардинал даже не подозревает, что на уме у Генриха одни лишь прелести Анны Болейн. Кстати, неосведомленность Вулси тоже выглядит несколько странно. Чтобы у человека, прибравшего к рукам такую огромную власть, не было по три шпиона в каждой щели? Вы можете в это поверить? Я – с трудом.

Сцена 2

Передняя в покоях короля

Входят герцог Норфолк, герцог Сеффолк, граф Серри и лорд-камергер.



Норфолка и Сеффолка (Саффолка) мы уже встречали, а вот и граф Серри (Суррей), сынок Норфолка, о котором мы уже говорили, когда рассматривали сцену с двумя дворянами, обсуждающими суд над Бекингемом. Когда Норфолк скончается, Серри станет герцогом Норфолком, а его старший сын, соответственно, получит титул графа Серри. И так далее.

Норфолк руководит операцией по свержению Вулси:

– Если вы объедините свои жалобы и проявите твердость, кардиналу не устоять. Упустите возможность – я вам успеха не обещаю. Зато обещаю кучу неприятностей.

– Да я буду рад любой возможности отомстить Вулси за смерть моего тестя Бекингема! – возбужденно откликается Серри.

Все вспомнили? Одна дочка Бекингема была замужем за Эбергенни (Абергавенни), а другая – за Серри (Сурреем).

– У нас вообще не найти приличного человека, которого бы не обидел кардинал, – вступает Сеф-фолк, он же Чарльз Брендон. – Он же считает себя самым лучшим и самым достойным!

А вот лорд-камергер настроен весьма пессимистично и сомневается в успехе предприятия:

– Милорды, вы предаетесь пустым мечтаниям. Вряд ли мы сможем что-то сделать, пока кардинал открывает дверь ногой в королевские покои. Случай, конечно, нам выпал удачный, не спорю, но пока король смотрит ему в рот – у нас ничего не выйдет.

О как! У них там какой-то удачный случай выпал, оказывается. Интересно, какой? Будем надеяться, Шекспир нам сейчас все разъяснит.

– Да нефиг нам бояться! – уверенно заявляет герцог Норфолк. – Власти кардинала приходит конец. У короля есть такой документ, после которого Вулси в своем кресле не удержаться. С ним покончено.

– А вы повторяйте, повторяйте, – медоточиво тянет Серри. – Век бы слушал такие радостные известия.

– Дело верное, – продолжает вещать Норфолк. – В деле о разводе он страшно прокололся.

– И как это всплыло? – любопытствует его сынок Серри.

Нам тоже любопытно. Сейчас все и узнаем!

– Вообще-то история более чем странная, – задумчиво рассказывает Сеффолк. – Вулси написал Папе письмо, а оно каким-то образом попало к королю. Ну, король и прочитал, само собой. А в письме Вулси прямо умоляет Папу притормозить дело о разводе и не утверждать его, потому что король собирается жениться не на французской принцессе, как мы с вами думали, а на Анне Болейн, фрейлине королевы.

«Мы с вами думали»! Особенно Сеффолк, конечно, думал. Ближайший многолетний друг короля – и не знал, с кем Генрих шуры-муры крутит и ради кого затеял развод? Сомнительно как-то.

– Ух ты! Выходит, король теперь знает о двуличии кардинала? – спрашивает Серри.

– Именно что! – подтверждает Сеффолк.

– Думаете, из этого что-то выйдет? – снова спрашивает Серри. – Уверены, что король отреагирует так, как нам надо?

– Король не потерпит, чтобы кто-то действовал у него за спиной ему же во вред, – говорит камергер. – И даже если Вулси попытается исправить ситуацию, все его потуги будут как мертвому припарки: король-то уже обвенчался с Анной.

– Ох, хорошо бы, чтобы так и вышло, – с надеждой вздыхает Серри.

– Да выйдет, не сомневайтесь, – заверяет его Сеф-фолк.

Все трое радуются, не скрывая. Сеффолк, будучи лицом, приближенным к королю, знает больше всех и щедро делится информацией:

– Уже есть приказ готовить коронацию Анны. Но это совсем свежая новость, мы ее пока разглашать не будем.

И начинает петь панегирик Анне: уж так она прелестна, так хороша, и от ее правления на Англию сойдет благословение на долгие годы. Ну как же без этого!

А Серри то ли трусоват, то ли чрезвычайно предусмотрителен, то ли большой пессимист по жизни. Все никак не успокоится со своими тревогами:

– А вдруг король не разберется в письме?

– Да не трясись ты, – говорит всезнающий Сеф-фолк. – Там не одно только письмо, вокруг короля куча народу, и все жужжат в правильном направлении. Кардинал Кампейус вообще свалил обратно в Рим и ни с кем даже не попрощался. Это о чем говорит? Они с Вулси были заодно, пока думали, что речь идет о французской принцессе, а как только выяснилось, что союза с Францией не будет, Кампейусу вся возня перестала быть интересной, он бросил дело о разводе на полдороге и уехал. Генрих как узнал об этом – так прямо зарычал от злости.

– А когда вернется Кранмер? – интересуется Норфолк.

– Так он уже вернулся, – информирует Сеф-фолк. – Все известнейшие ученые Европы сошлись во мнении, что королю необходим развод. Так что скоро, наверное, будет оглашение второго брака и коронация Анны. И Екатерину теперь нельзя больше называть королевой. Надо говорить «вдовствующая принцесса», типа вдова принца Артура.

– Хороший парень этот Кранмер, – замечает Норфолк. – Отлично потрудился на благо нашего короля.

– Вот посмотрите, он еще архиепископом станет, – прозорливо предрекает Сеффолк.

Входят кардинал Вулси и Кромвель.

Вот и еще одно новое лицо в пьесе: Томас Кромвель, поверенный Вулси, личность необыкновенно интересная. На данный момент он служит у Вулси (хотя момент весьма условный, ибо настоящий Томас Кромвель перешел на службу к королю Генриху года за четыре до того, как тот женился на Анне Болейн). Выходец из низов, как и сам Вулси, сын кузнеца, с малолетства зарабатывавший себе на пропитание, сбежавший от побоев отца куда глаза глядят, воевавший в качестве наемника во французской армии, работавший… да кем только не работавший! Человек, сделавший себя сам полностью. Владеющий несколькими языками и обладающий невероятной памятью. Вот такой у нас Томас Кромвель.

Норфолк тихонько замечает своим друзьям, что у кардинала весьма мрачная физиономия.

Вулси спрашивает у Кромвеля, отдал ли он королю пакет.

– Да, вручил ему в опочивальне.

– Он посмотрел документы?

– Да, пакет сразу же распечатал и первую бумагу прочитал очень внимательно. Видно было, что встревожен. Потом велел вам передать, чтобы вы его ждали в приемной.

– И скоро он выйдет? – нетерпеливо спрашивает Вулси.

– Думаю, что ждать осталось недолго.

– Ладно, иди, – говорит кардинал, отпуская своего поверенного.

Вулси размышляет:

– Я женю короля на герцогине Алансонской, сестре короля Франции. Какая еще Анна Болейн? Кто вообще это такая? Ну, милая мордашка, и дальше что? Болейн! Просто смешно! Никаких Болейнов возле трона нам не надо! Маркиза Пембрук, ядрена кочерыжка! Что ж Рим так долго не отвечает на мое письмо?!

– Он раздражен, – отмечает востроглазый герцог Норфолк.

– Наверное, узнал откуда-то, что король на него зуб точит, – предполагает Сеффолк.

– Вот бы ему небо с овчинку показалось, – мечтает о кренделях граф Серри.

А кардинал между тем продолжает жевать свои тревожные мысли:

– Дочь простого рыцаря, фрейлина королевы – и вдруг встанет на несколько ступеней выше самой Екатерины! Да мыслимое ли дело? На такую хилую свечку достаточно один раз тихонько дунуть – и она погаснет. Ну, допустим, она действительно достойная и добродетельная девица, но ведь она лютеранка! Королем и без того уже становится трудно управлять, а что будет, если еретичка-лютеранка пролезет к нему в постель? А тут еще Кран-мер этот, тоже записной еретик, королю нашептывает…

Норфолк, внимательно наблюдающий за кардиналом, сообщает друзьям, что Вулси разъярен. Серри, как обычно, мечтает:

– Хоть бы у него от этого аорта лопнула!

– Король идет! – предупреждает Сеффолк.

Входят король Генрих, на ходу читающий бумагу, и Ловел.



Генрих на ходу продолжает разговор:

– Да уж, наворовал он прилично и тратит, не считая. Надо же, как ловко он все это обстряпал!



Генрих Восьмой читает опись имущества кардинала Вулси



Замечает присутствующих лордов и спрашивает, не видели ли они кардинала.

Вот уж непростая задачка для режиссера и декораторов: организовать мизансцену в приемной короля так, чтобы лорды видели Вулси, сам Вулси не замечал бы, что лорды за ним наблюдают, король видел бы лордов, но не видел Вулси (иначе откуда бы взяться вопросу лордам о кардинале), кардинал не слышал бы того, что говорят лорды, а зрители видели бы и слышали всех. Кошмар! Мое скудное воображение такую картину представить не может. Разве что приемная имеет форму лабиринта…

Норфолк пространно описывает королю состояние кардинала:

– Мы тут за ним понаблюдали, милорд, он какой-то встревоженный, весь дрожит, кусает губы, то глазами в пол упрется и замрет, то виски трет, то мечется туда-сюда, то бьет себя в грудь. В общем, странный он какой-то и беспокойный.

– Ну ясное дело, что беспокойный, – отвечает король. – Он сегодня мне прислал бумаги на подпись, и среди них по чьему-то недосмотру оказалась опись его имущества. Полный перечень всего, что у него есть: посуда, мебель, дорогие ткани и так далее. И на такую сумму, что я ахнул! Такие суммы никак не могут находиться у моих подданных, это просто неприлично!

– Бог шельму метит, – философски замечает Норфолк. – Нам кажется, что это неосторожность, но на самом деле случай – орудие в руках Господа, который счел нужным открыть вам глаза.



Портрет кардинала Вулси (1730-e)



Генрих решает поиграть в язвительное остроумие:

– Наш кардинал – святой отец, его мысли всегда высоко, и видит он в основном бесплотных духов, так что не будем его отвлекать. Но подозреваю, что в данный момент он с нами на грешной земле, которая, конечно же, не достойна его серьезных мыслей.

Король садится и что-то шепчет Ловелу. Ловел подходит к Вулси.

Вулси понимает, что предстоит не самый приятный разговор, но полагает, что речь пойдет о новом браке короля. «Ну, Господи, благослови!» – говорит он сам себе и обращается к королю с приветствием. Генрих продолжает язвить, хотя это понимают все (в том числе и зрители), кроме кардинала.

– Мой добрый лорд, вы заняты только святыми думами и мыслями о милосердных делах. Я понимаю, что вам трудно оторваться от них и заняться нашими мирскими проблемами.

– Я нахожу время и для священных дел, и для государственных забот, которые вы мне поручили, – со смиренным видом ответствует Вулси. – Да и природа своего требует, я ведь такой же человек, как все, мне нужно и питаться, и отдыхать, чтобы не умереть раньше времени.

– Хорошо сказали, – одобрительно кивает Генрих.

– Хочу надеяться, что для вас, милорд, у меня всегда найдутся и хорошие дела, и хорошие слова.

– Снова удачное высказывание. А удачно сказанное слово равно удачно выполненному делу. Мой отец вас любил, и когда я стал королем, я вас приблизил к себе, назначал туда, где можно было получить высокие доходы. А порой и от себя отрывал, чтобы вам побольше досталось.

Вулси не понимает, к чему эти странные речи. «Что все это значит?» – в недоумении спрашивает он сам себя.

Ну а наш граф Серри, великий мечтатель, бросает в сторону реплику в привычном репертуаре: «Дай бог, чтоб и дальше шло так же!» Радуется, гаденыш, что король расставил силки и кардинал послушно плетется прямо в ловушку.

– Я сделал вас первым человеком в стране, разве не так? – продолжает Генрих плести свою коварную вязь. – Ответьте мне, да или нет? И если да, то вот мой второй вопрос: вы мне за это обязаны?

– Государь, не могу не признать, что я получил королевских милостей больше, чем заслуживал. Я никогда не смогу расплатиться! Я трудился во имя вашего блага изо всех сил, всего себя вкладывал в выполнение каждого вашего поручения, но результат все равно был меньше, чем мне хотелось бы. Я не искал личной выгоды, я действовал только для вашего блага и на пользу государству. Чем мне вам за это отплатить? Все, что могу, это быть бесконечно благодарным и молиться за вас.



Кардинал Вулси пытается оправдаться перед Генрихом Восьмым



– Отлично сказано! Вы от меня получили любовь, почет и материальное вознаграждение, и за это вы, кардинал, должны стать олицетворением самой преданной любви ко мне. Разве нет?

Ловушка вот-вот захлопнется, однако бедняга Вулси ничего не видит, хотя и подозревает, что дело нечисто. Поэтому на всякий случай разражается очередным потоком клятв в верности, весьма красочным и эмоциональным. Генрих выслушивает все это словоблудие с благосклонностью.

– Вот это самая благородная речь! Заметьте, лорды, насколько предан мне кардинал Вулси.

С этими словами он протягивает кардиналу документы.

– А теперь прочитайте эти бумаги. И можете идти завтракать, если у вас аппетит не пропадет.

Король уходит, бросив грозный взгляд на Вулси. Придворные толпою следуют за ним, улыбаясь и перешептываясь.

Вулси остается один со своими паническими мыслями.

– Что это значит? Из-за чего король впал в такую ярость? Он так на меня посмотрел, когда уходил, словно хотел в порошок стереть. Надо посмотреть, что там, в этих документах. Вот же черт! Как я погорел! Здесь полный список всего, что я накопил. Мне эти деньги нужны были на взятки, чтобы подкупить тех, от кого зависит избрание меня Папой. Как же это я так оплошал! Сам лоханулся, сам виноват. «Я олух и достоин быть в опале». Как же я мог положить эти документы в пакет для короля! Идиот! Ладно, нечего причитать, нужно срочно придумать, как исправить ситуацию. Должен быть способ, должен! И я его найду!

Тут Вулси, перебирая документы, замечает еще одну бумагу.

– А это еще что такое? Блин, это же мое письмо Папе, в котором я изложил его святейшеству свои соображения и планы… Ну все, теперь точно мне конец.

А тут и наши добрые приятели-заговорщики возвращаются:

герцог Норфолк, герцог Сеффолк, граф Серри и лорд-камергер.



Норфолк со строгим видом объявляет:

– Кардинал, король велит вам сдать мне Большую государственную печать и удалиться в Эшер-хаус. Дальнейшие указания вам доставят туда.

Н-да, печать – это серьезно. Как вам наверняка известно, лорд-канцлер – это приблизительно то же самое, что в современном мире премьер-министр, а Большая печать – символ этой должности. Если у тебя в руках нет печати, то ты – никто, хоть как себя называй.

– Минуточку! А где ваши полномочия? Одних слов недостаточно, эдак кто угодно может что угодно приказать именем короля. Документ должен быть! – не сдается Вулси.

– Вы что, отказываетесь выполнить волю короля? – удивляется Сеффолк.

– Я вижу тут не волю короля, а исключительно вашу злобу, лорды-лизоблюды! Вы думаете, я не смогу вам ответить? Вы всегда завидовали мне и искали способ от меня избавиться. Ничего, придет день – и все вы получите по заслугам, вот увидите. Государственную печать мне вручил сам король, своими руками, и велел хранить ее пожизненно. Даже документ соответствующий подписал. Ну что, посмеете отнять у меня печать? Потому что добровольно я ее не отдам.

– Король дал вам печать и теперь немедленно требует ее обратно, он в своем праве, – говорит граф Серри.

– Вот пусть сам и возьмет, – гордо отвечает Вулси.

– Ты наглый предатель! – возмущается Серри.

– А ты наглый лорд! Ты лжешь! Еще вчера ты бы скорее язык себе откусил, чем посмел назвать меня предателем!

– Ты ограбил всю страну! – продолжает осмелевший Серри. – Ты погубил моего тестя, благороднейшего Бекингема, да все головы твоих кардиналов вместе с твоей не стоят одного волоска этого человека, которого казнили с вашей подачи! Ты же специально меня отправил в Ирландию, чтобы я не смог ему помочь снять ваши тупые обвинения!

– Вся твоя болтовня – пустое вранье. Герцог Бекингем осужден совершенно законно. Любой суд подтвердит, что я никаких козней против него не строил. В вас, лорд Серри, нет ни честности, ни чести.

– Скажи спасибо, что тебя ряса защищает, все-таки мы священников уважаем, иначе я бы тебя уже мечом на куски порубил! – рычит расхрабрившийся Серри. – Милорды, почему мы до сих пор терпим эту наглость? Если мы станем пасовать перед этим куском красной тряпки, тогда всем вельможам скоро придет конец! Лорд Норфолк, вы благородный и уважаемый человек, перечислите-ка нашему кардиналу все его прегрешения, о которых нам стало известно. Да, и о том, что он девиц портит, тоже не забудьте упомянуть.

Вулси кое-как пытается отбиться, но ничего более внятного, чем «вы врете, этого не было», сказать не может. Ну а что тут скажешь? Например, что касается «порчи девиц», то всем было известно, что Вулси не соблюдает целибат и не скрывает наличия незаконнорожденных детей. Наша дружная компания меж тем начинает наперебой (в смысле – по очереди) перечислять провинности кардинала.

Во-первых, он «дерзко, без ведома иль воли короля» захотел стать папским легатом и ущемить права английских епископов.

Во-вторых, в письмах, которые кардинал направлял в Рим и европейским монархам, он ставил подпись «Я и мой король», что выглядело так, будто «Я», то есть кардинал Вулси, тут главный, а король – так, погулять вышел.

В-третьих, когда кардинала отправили послом к императору Священной Римской империи, он «без ведома монарха и совета» взял с собой Большую государственную печать, тем самым давая самому себе возможности и полномочия подписать любой документ без согласования с Генрихом.

В-четвертых, он посмел «без воли короля и всей страны» передать третьему лицу полномочия по заключению мира с Феррарой.

В-пятых, повелел чеканить на монетах кардинальскую шапку.

В-шестых, Вулси давал взятки людям, имеющим влияние в Риме, чтобы обеспечить голосование и свое избрание Папой.

В-седьмых, совершил еще множество других проступков, называть которые не хочется из гигиенических соображений.

«И много есть еще других проступков,Но вашей мерзостью я не желаюМарать себе язык», —

заканчивает обвинительный хор граф Серри.



Серри так раздухарился, упиваясь представившейся возможностью унизить ненавистного кардинала, что камергеру даже неловко стало.

– Зачем же бить лежачего, милорд? – укоризненно произносит он. – Вина кардинала и так понятна всем, пусть суд решает и выносит приговор, а вам негоже устраивать самосуд. «Мне больно видеть, как его величье бесследно тает».

Жалостливый, стало быть, у нас лорд-камергер. Ну, об этом чуть дальше.

– Я его прощаю, – великодушно изрекает Серри.

Слово берет герцог Сеффолк:

– Лорд-кардинал, ваши действия в качестве папского легата подпадают под действие закона о конфискации имущества. В связи с этим король дал мне поручение конфисковать все ваше состояние и объявить вас вне закона.

– Теперь у вас есть много времени, чтобы подумать, как жить дальше, – добавляет Норфолк. – Думаю, король будет в восторге от того, что вы упрямо отказываетесь вернуть ему Большую печать. «Прощайте же, ничтожный кардинал».



Все, кроме Вулси, уходят.



Оставшись в одиночестве, кардинал произносит горестный монолог о том, как человек старается, надеется, рассчитывает на что-то, и когда ему кажется, что все уже получилось и вершина достигнута, все внезапно рушится и он оказывается в самом низу, одряхлевший, ослабевший и никому не нужный. Жалок и несчастен тот, кто зависит от монарших милостей: от момента взлета до момента опалы вся жизнь этого человека наполнена только страхом и мучениями.



Входит Кромвель и останавливается в смущении.



Кардинал Вулси и Томас Кромвель



– Сэр, у меня нет слов…

– Что, не ожидал? Думал, такой великий человек, как я, застрахован от падения?

– Как вы себя чувствуете?

– Я-то? Отлично! Я прекрасно себя чувствую! Спасибо огромное его величеству, он снял с меня груз. Должность-то была высокой, а к высокой должности прилагаются большие заботы и большая ответственность. Наконец-то я свободен от всего этого! Спокойная совесть – главное счастье, вот что я теперь понял.

– «Рад, что из бед вы пользу извлекли», – осторожно отвечает Кромвель.

– Ну, я сильнее, чем кажусь, и вынести могу намного больше, чем эти мои злопыхатели придумают. Какие новости? Рассказывай!

Кромвель принимается добросовестно перечислять:

– Король в гневе.

– Это понятно.

– На ваше место уже назначили Томаса Мора.

– Быстро они… Что ж, он – человек образованный, ученый, бог ему в помощь, «пусть добро творит, всегда в ладу и с совестью, и с правдой». Что еще?

– Кранмер вернулся, и его сразу назначили архиепископом Кентерберийским.

– Ничего себе! – похоже, Вулси и в самом деле сильно удивлен.

Смотрите-ка, новость о назначении Кранмера поразила кардинала куда больше, нежели известие о назначении Томаса Мора лордом-канцлером. В случае с Мором кардинала задела лишь скорость, с которой была проведена кадровая замена. Да, все правда, Томас Мор был известным ученым и писателем, кроме того, он был давним противником Вулси, сопротивлялся многим его решениям, оспаривал их в парламенте, выступал категорически против любых поползновений расторгнуть брак Генриха и Екатерины. Так что выбор кандидатуры на должность премьер-министра не был для Вулси неожиданным. А неправда в том, что Мор стал преемником Вулси еще в 1529 году, когда сам Вулси попал в опалу, и поскольку новый лорд-канцлер вопреки ожиданиям Генриха Восьмого никак не помогал королю получить развод, более того, всячески препятствовал этому, Генрих его и отстранил от должности в 1532 году, то есть до того, как в январе 1533 года женился на Анне Болейн. Мор, истинный католик, сидел в заключении и упорно отказывался подписать «Акт о супрематии», в соответствии с которым король признавался главой церкви Англии и больше не подчинялся Папе Римскому. В конце концов Генриху это надоело, и он с полным удовольствием казнил Томаса Мора в 1535 году. А вот Томас Кранмер действительно стал архиепископом Кентерберийским в марте 1533 года, через два месяца после заключения королем своего второго брака. И это назначение произвело фурор, поскольку до того Кранмер занимал какие-то незначительные второстепенные должности. Томас Мор был известен всей Европе, Томаса же Кранмера не знал почти никто за пределами близкого окружения короля.

– И последняя новость: король тайно обвенчался с леди Анной, а сегодня она уже появилась рядом с ним на публике как королева. Теперь все кругом говорят только о предстоящей коронации.

– Вот что меня погубило, Кромвель! – с отчаянием восклицает кардинал Вулси. – Король меня обманул, все мои беды из-за этой женщины! И тебе, дружок, лучше держаться от меня подальше, поскольку я в опале. Постарайся пролезть поближе к королю, так будет безопасней для тебя. Я всегда хорошо о тебе отзывался, хвалил твою честность. Если понравишься королю – будешь в шоколаде, Генрих тебя не обделит. Не упускай момент, дружок, подумай о своем будущем.

– Как же я вас оставлю, когда вы в такой беде? Наверное, вы правы… Нужно сделать, как вы советуете, но мне так больно от этого! «Служить я буду королю, но вечно за вас молитвы буду возносить».

И здесь тоже правда. Томас Кромвель искренне и преданно любил Вулси, верно служил ему, высоко ценил его ум, политическую хватку и трудолюбие, делал все возможное, чтобы помогать кардиналу, когда тот находился в изгнании, глубоко горевал, когда Вулси умер. И это при том, что сам Кромвель был сторонником лютеранства, то есть в смысле религиозной идеологии являлся непримиримым противником Вулси. Правда, тайным, поскольку до «Акта о супрематии» Англия считалась католической страной, а лютеранство подвергалось гонениям как ересь.

В финальном монологе кардинал благодарит Кромвеля за преданность и дает ему последние наставления:



Кардинал Вулси



– Не повторяй моих ошибок, извлеки из них урок. Меня погубило тщеславие. Это большой грех, и если ты сможешь его избежать, то все будет хорошо. Побольше люби людей и поменьше – себя самого, тогда тебе не будут завидовать, а не будут завидовать – не станут и подсиживать. Будь справедлив и ничего не бойся, и у тебя все получится. Посвяти свою жизнь стране, правде и Богу. А уж если и при таких вводных попадешь в немилость, то наверняка примешь смерть как святой мученик. Ладно, пойдем составлять опись моего имущества, теперь все это принадлежит королю, нужно передать ценности. Зря я служил монарху с таким рвением! Лучше бы я так же усердно служил Богу, тогда он не бросил бы меня, старого и беззащитного, на растерзание моим врагам. На земле мне уже никто не поможет, теперь вся надежда только на Бога.



На этом третий акт заканчивается, и самое время сделать несколько замечаний по характерам персонажей, пока все еще свежо в памяти. С Норфолком и Сеффолком не происходит ничего нового, с ними все понятно, они как не любили Вулси изначально – так и не любят, строят против него козни и открыто радуются падению всесильного кардинала. А вот с самим кардиналом, а также графом Серри и лордом-камергером не все так однозначно.

Собственно, по поводу Вулси вопрос возникает только один: он действительно искренне раскаивается в своих ошибках или придуривается? Поскольку на сцене кардинал больше не появится, никакой новой информации мы уже не получим. Так что выводы придется делать из того, что прочитано (сыграно в первых трех актах). У кого какие мнения?

Далее: лорд-камергер. При первом его появлении в пьесе мы слышим из его уст слова о кардинале: «Он, право, благороден. Лишь злые языки твердят иное». Когда его собеседник Сендс рассыпается в похвалах Вулси, камергер полностью согласен: «Да, это верно. Но мало ведь таких, как кардинал». Более того, камергер горд и счастлив, что получил приглашение быть распорядителем на званом ужине у Вулси, а во время самого ужина (в следующей сцене) суетится и лебезит, чтобы угодить хозяину. Варианта у нас два: либо этот человек искренен в своем восхищении кардиналом, либо ловко притворяется, являясь на самом деле скрытым диссидентом. Затем, спустя какое-то время, камергер получает письмо насчет лошадей, которых у него отобрали, ссылаясь на приказ Вулси: «Когда они были уже приготовлены к отправке в Лондон, слуга лорда-кардинала забрал их у меня по его полномочию и приказу, заявив при этом, что его господин требует, чтобы ему служили лучше, чем любому подданному, если не лучше, чем самому королю, – и вот это-то, сэр, и заткнуло нам рты». Прочитав это, камергер угрюмо комментирует: «Боюсь, что так он хочет. Ну и пусть берет коней! Он все возьмет, я знаю!» И уже через пару минут в разговоре с Норфолком и Сеф-фолком лорд-камергер высказывается о Вулси весьма нелицеприятно. Так что же, он сильно обиделся на историю с отнятыми лошадьми? Или эта история вдруг открыла камергеру глаза на истинную сущность алчного и тщеславного кардинала? Или он всегда думал о нем плохо, но только сейчас решил открыться предполагаемым единомышленникам? А вот вам еще вариант: наш камергер всегда держит нос по ветру, не имея собственных принципов, и пока Вулси пользовался любовью короля – пелась одна песня, а когда стало понятно, что король не отступится от Анны и в политическую силу войдут ее родственники Говарды (герцог Норфолк и его сын граф Серри), слова у песни кардинально поменялись. Но как бы там ни было, в третьем акте камергер уже открыто примыкает к бунтовщикам – Норфолку, Сеффолку и Серри, вместе с ними с наслаждением наблюдает за расправой над Вулси и вдруг… проявляет сочувствие к попавшему в беду кардиналу и просит графа Серри не добивать упавшего: «Мне больно видеть, как его величье бесследно тает». Если «больно видеть», значит, раньше действительно были и уважение, и восхищение. Или нет? Кто как думает?

Но самым, на мой взгляд, занятным персонажем является здесь граф Серри. Судя по тому, что его посылали наместником в Ирландию, он должен быть не совсем уж зеленым пацаном. Смотрим биографические данные: Томас Говард, 3-й герцог Норфолк (пока жив папа, 2-й герцог, сын именуется графом Сурреем, это вы не забыли, надеюсь), родился в 1473 году. То есть к моменту женитьбы Генриха Восьмого на Анне Болейн ему 59 лет. Нехило так. Леди Элизабет Стаффорд, дочь герцога Бекингема, – вторая жена, первой супругой была одна из дочерей короля Эдуарда Четвертого и Елизаветы Вудвилл. Титул герцога Норфолка он унаследовал в 1524 году, когда скончался его отец, 2-й герцог Норфолк. Но у Шекспира этот 2-й герцог до их пор жив-здоров и вовсю плетет интриги, поэтому его «литературному» великовозрастному сыночку приходится пока ходить в графьях. Согласитесь, для Англии шестнадцатого века 59 лет – возраст более чем солидный, а шекспировский Серри ведет себя, как пацан, ей-богу! Во 2-й сцене третьего акта, когда заговорщики толкутся в приемной короля и ждут, сработает их план или нет, граф мечется между нервическим страхом («Но действие окажет ли письмо?»; «А вдруг король в письме не разберется?») и типичным подтявкиванием из-за спины сильного. Смотрите, какие замечательные у него реплики в этой сцене:

– Весь век бы слушал я такие вести!

– Ох, если бы и вправду было так!

– Пусть божий гнев как острый меч сверкнет!

– Хоть оттого бы в сердце у него аорта лопнула!

– Дай бог, чтобы и дальше так же шло!

Я не великий филолог и уж тем более не лингвист, но все эти «хоть бы», «пусть бы» и вообще бесконечные «бы» наводят на определенные мысли. За перечисленными репликами мне, например, слышится следующее: «Хорошо бы, чтобы все сделали за меня и без меня, а я буду стоять и смотреть, как получается, и если получится хорошо, то первым подскочу и урву свой кусок». В общем-то, просматривается позиция труса, что и подтверждается последующим поведением графа, когда появилась возможность продемонстрировать власть над Вулси. Если раньше он «тявкал за спиной сильных», то теперь вырвался вперед и бесстрашно нападает на поверженного врага. А чего бояться-то? Вот и стало лорду-камергеру неловко за поведение графа. Испанский стыд. Заметьте: обвинения во всеразличных должностных прегрешениях предъявляют кардиналу Вулси и Норфолк, и Сеффолк, и Серри, но замечание камергер делает только графу. Вероятно, из-за излишней эмоциональности высказываний, что отразилось и в интонациях, и в выбранной лексике («Но вашей мерзостью я не желаю марать себе язык»).

Но самое смешное – сам герцог Норфолк, действующий в пьесе, является дедом Анны Болейн, а его сын граф Серри – ее родным дядей, ибо мать Анны – дочь герцога и родная сестра графа. С Анной король Генрих возится уже много лет, и вот, наконец, женитьба состоялась, герцог и граф – близкая родня королевской жены, так чего им вообще бояться? Но Шекспир как-то ловко уходит от упоминания этих родственных связей. Во всяком случае, пока.

Что ж, идем дальше.



Акт четвертый

Сцена 1

Улица в Вестминстере

Встречаются два дворянина.



А вот и наши старые знакомые, те самые, которые обсуждали суд на Бекингемом. Сегодня они тоже пришли посмотреть, только если в прошлый раз они наблюдали, как герцога Бекингема ведут на казнь, то сегодня они собираются полюбоваться торжественным возвращением леди Анны после коронации:

«Пришли сюда взглянуть, как леди Анна прошествует обратно королевой». Из их беседы зритель (читатель) узнает, что торжество организовано превосходно, все очень красиво и нарядно, народу нравится, потому что народ вообще любит праздники, зрелища и игры; чем больше ярких зрелищ – тем выше приверженность народа престолу. Это первое. Второе: герцоги Норфолк и Сеффолк получили новые должности, более высокие. И третье: бывшая королева Екатерина, которую теперь следует именовать вдовствующей принцессой, была недавно вызвана на судебное заседание по делу о разводе, но не явилась. Ввиду ее неявки и в соответствии с желанием короля суд вынес решение: «ей дать развод». Брак Генриха Восьмого и Екатерины Арагонской отныне признан незаконным. До судебного заседания Екатерина пребывала в Данстебле, где ждала решения своей судьбы, а после суда ее перевезли в Кимболтон, и там она заболела.

В этих сведениях все более или менее точно. Во время второго суда, который состоялся весной 1533 года, Екатерина действительно находилась в Данстебле, а после суда – в Кимболтоне. И «вдовствующая принцесса» действительно болела, только болеть она начала куда позже, уже в конце 1535 года, за несколько месяцев до кончины.

Звучат трубы и гобои, начинается шествие под фанфары.

Перечисление участников шествия и порядок их следования с указанием, кто за кем идет и что несет, – дело утомительное и длинное, в книге оно занимает треть страницы петитом, поэтому если кому интересно – сами посмотрите.

Наши дворяне-собеседники рассматривают знатных вельмож и обмениваются информацией: кто есть кто. Глядя на новоиспеченную королеву, Второй дворянин замечает, что прелестнее лица он не видал и что она – чистый ангел во плоти, и вообще те, кто идет рядом с ней, счастливцы! Одним словом, очередной реверанс автора перед матерью королевы Елизаветы.

Шествие удаляется под громкие звуки фанфар.



Входит третий дворянин.

Наш Третий весь красный и запыхавшийся. Оказывается, он бежал из Вестминстерского аббатства, где проходила коронация. Там толпа и жуткая теснота, зато он своими глазами видел всю церемонию. Первый и Второй, сгорая от любопытства, просят рассказать в подробностях. Третий живописует в красках, какая красавица новая королева и как народ ревел от восторга, увидев ее неземную красоту, как летели в воздух «плащи и шляпы, даже и камзолы». Далее следуют подробности церемонии: королева смиренно приблизилась к алтарю «и, как святая, взор воздела к небу, и на коленях вознесла молитву»… елей… корона… жезл… голубь… хор пропел… В общем, бла-бла-бла на церемониальные темы. Потом все отправились в Йоркский дворец, где начнется пир.

– Не Йоркский, – поправляет рассказчика Первый дворянин, – а Уайтхолл. Йоркским он назывался, пока принадлежал Вулси, архиепископу Йоркскому. Когда Вулси впал в немилость, король у него все отобрал, в том числе и дворец, и переименовал в Уайтхолл.

– Да я знаю, просто по привычке назвал по-старому, – оправдывается Третий.

Что ж, все верно, за одним исключением: время. Ну, мы это уже проходили. Уайтхолл стал резиденцией английских королей еще в 1530 году.

– А вот там рядом с королевой шли два епископа. Это кто? – интересуется Второй.

– Один – Стоксли, епископ Лондонский, другой – Гардинер, епископ Винчестерский, – поясняет Третий.

Далее собеседники принимаются живо обсуждать последние назначения в верхах и расстановку сил в политических кланах. Обычный такой разговор троих мужиков, как всегда. Католик Гардинер противостоит Кранмеру, которому ближе лютеранство. Противостояние это пока мягкое, спокойное, но если конфликт обострится, то у Кранмера есть сильная поддержка – Томас Кромвель, новый любимчик короля. «Он верный и достойный друг», и король его высоко ценит, дал ему пост хранителя сокровищницы и сделал членом Тайного совета. Но Кромвель, безусловно, достоин большего.

Вообще-то Кромвель стал королевским секретарем, то есть занял ту должность, которая ранее принадлежала Гардинеру. Ротация там, видимо, шла по одной и той же схеме: сначала человек служит у Вулси, проявляет себя наилучшим образом, потом становится королевским секретарем. И Гардинер, и Кромвель прошли в этом смысле один и тот же путь. Но хранителем сокровищницы и членом Тайного совета Томас Кромвель тоже был, в этом пункте Шекспир нас не обманывает. И намек на то, что Кромвель «большего достоин», не случаен: автор пьесы прекрасно знал, что через два года королевский секретарь станет лордом-канцлером Англии, сменив на этом посту казненного Томаса Мора.

Третий дворянин приглашает приятелей к себе домой, обещая кое-чем угостить и закончить рассказ о коронации.

Все уходят.

Сцена 2

Кимболтон

Гриффит и Пейшенс вводят Екатерину.



Гриффит – гофмаршал Екатерины, Пейшенс – ее служанка. Оба персонажа вымышленные.

Отвечая на заботливый вопрос Гриффита о самочувствии, Екатерина говорит, что смертельно больна и предчувствует скорую кончину, затем интересуется: правда ли, что кардинал Вулси умер?

Снова неразбериха в датах, но мы уже привыкли. Вулси давным-давно умер, еще в 1530 году, а Екатерина, как мы недавно упоминали, скончалась в начале 1536 года, а тяжело болела с конца 1535 года.

Гриффит подтверждает, что так и есть, Вулси действительно умер. Екатерина просит подробности, и гофмаршал рассказывает, что после предъявления обвинений кардинал разнервничался и занемог, отправился в Лестер, попросил пристанища в местном аббатстве и через три дня скончался, не дожив до суда. (Все это правда, за исключением датировки).

– Пусть упокоится с миром, – говорит Екатерина. – У меня нет на него злобы, хотя он был надменным, равнял себя с королями, стремился держать в узде всю страну, собственное мнение считал законом, был способен на ложь и двуличие. Обещал много, делал мало. Еще и плоть свою услаждал не в меру, подавая этим дурной пример духовенству.

– Дурные дела помнятся долго, – замечает Гриффит, – а хорошие быстро забываются. «Дела дурные мы чеканим в бронзе, а добрые мы пишем на воде». Можно мне сказать несколько слов в защиту кардинала?

– Конечно. Я же не злопамятна.

– Он вырвался на самый верх из низкого сословия, проделал огромный путь, и это само по себе говорит о многом. «Он был ученый, зрелый и глубокий, весьма умен, блистательный оратор». К врагам кардинал был суров, но к друзьям – ласков. Да, он был ненасытен в стяжательстве, это правда и это большой грех, но вспомните, насколько щедрым он умел быть! Один только Оксфорд чего стоит! Он пока не достроен, но уже великолепен, и слава о нем будет жить в веках, я уверен. Из своего падения Вулси извлек счастье и душевный покой, «в судьбе ничтожной обретя блаженство».



Королева Екатерина



При чем тут Оксфорд? Вулси, оказывается, откусил изрядный кусок от собранных налогов плюс присвоил имущество трех десятков монастырей, закрытых по его указанию, и из этих денег начал строительство колледжа Крайст-Чёрч в Оксфорде. Это один из самых крупных аристократических колледжей Оксфордского университета.

– Хорошо бы, чтобы после моей смерти нашелся человек, который скажет обо мне такие же добрые слова, – вздыхает Екатерина. – Я ненавидела Вулси, пока он был жив, но ты меня переубедил.

Она просит служанку Пейшенс помочь ей сесть поудобнее, а Гриффиту велит позвать музыкантов, чтобы сыграли печальную мелодию.

Звучит грустная и торжественная музыка.

Королева засыпает, Гриффит и Пейшенс стараются не шуметь, чтобы не разбудить ее.

Екатерина видит сон. В этом сне шесть фигур в белых одеяниях, с лавровыми венками на головах и золотыми масками на лицах танцуют вокруг нее, держа над головой бывшей королевы скромный венок. Все изящно, красиво и чарующе. Танцующие исчезают, но музыка продолжается.

Екатерина просыпается, видит перед собой не прекрасных «духов мира», а всего лишь своих слуг, и спрашивает:

– Никто не входил, пока я спала?

– Нет, – отвечает Гриффит.

– Значит, приснилось… Сонм серафимов звал меня на пир и обещал вечное блаженство. Я пока не достойна носить их венок, но уже скоро, скоро…

– Это хороший сон, сударыня, я рад, что вам снятся такие сны.



Сон королевы Екатерины



Екатерина просит прекратить музицирование: «Пусть музыка умолкнет. Мне режет слух она». Музыка прекращается. Служанка тихонько шепчет гофмаршалу:

– Посмотрите, как госпожа изменилась: лицо стало землисто-бледным, черты заострились.

– Она умирает, – отвечает Гриффит. – Молись.

Тут является слуга и обращается к Екатерине:

– Позвольте, ваша милость…

Екатерина вспыхивает гневом и отчитывает слугу за дерзость и неуважение. Видя, что слуга не понимает, чем провинился, Гриффит сердито объясняет ему:

– Ты что, не понимаешь, как больно ей любое напоминание о том, что ее лишили сана королевы?

Ну да, «ваша милость» это обращение к королевской особе, а Екатерина теперь вдовствующая принцесса, и обращаться к ней следует «ваше высочество». Слуга смиренно просит прощения за свою оплошность и сообщает, что прибыл посланец от короля. Екатерина обращается к Гриффиту:

– Пусть он войдет. «Но вот его чтоб никогда я больше не видала».

«Его». Слугу, стало быть. За простую оговорку, более чем простительную, учитывая обстоятельства. Сурово.



Гриффит и слуга уходят. Гриффит возвращается вместе с Капуциусом.

В этом месте снова сделаем небольшую остановку, иначе невнимательный любитель скорочтения может запутаться. У нас уже фигурировал кардинал Кампейус, который у Шекспира поименован латинизированной формой имени, тогда как в подавляющем большинстве источников это кардинал Кампеджо. В данной сцене ситуация точно такая же: речь идет о Шапюи, который был послом императора Священной Римской империи и которого автор пьесы называет «Капуциус». Поскольку «Кампейус» и «Капуциус» выглядят при написании довольно похоже, я буду называть этого персонажа «Шапюи» для облегчения чтения и понимания.

Итак, гофмаршал Гриффит вводит в покои Екатерины посла Шапюи.

– Кажется, вы – Шапюи, посол моего племянника императора? – спрашивает Екатерина.

– Он самый, госпожа, к вашим услугам.