скалу, на которой когда-то тысячу лет назад султан Гурам, укушенный скорпионом, дал обет построить город, если не умрет от укуса;
гробницу султана Гурама, прославленную замечательными барельефами и мозаикой;
усыпальницы трех жен султана Гурама, известные тем, что никто уже не помнил, где какая жена была погребена;
главный столичный рынок, с мраморными колоннами и подземной стоянкой для телег, по которому можно было ходить целый день и не обойти даже половины;
квартал мистиков – в Самаршане они были кем-то средним между колдунами, алхимиками и жрецами, за что их искренне ненавидели и колдуны, и алхимики, и жрецы – обычно ни в чем не сходившиеся во мнениях;
дворец нынешнего султана Абнуваса, окруженный цветущими садами, куда простым людям разрешалось заходить три раза в год – в день рождения Абнуваса, в день рождения родоначальника династии Гурама и в день рождения Великого Визиря Аблухая;
академию искусств и ремесел, находящуюся под покровительством Великого Визиря;
ну и, наконец, появившуюся недавно достопримечательность – башню колдунов, заполненную засохшей грязью с соляных болот. Грязь уже почти всю вывезли (мудрый Визирь разрешил тем, кто добровольно вывозил из башни грязь, оставлять себе половину найденных в грязи ценностей – и от желающих поработать не было отбоя). Но уцелевшие дахрианские колдуны даже в очищенную башню возвращаться не хотели и потому уже выстроили рядом новую башню – еще более высокую и роскошную, из мрамора, оникса и малахита – разумеется, наколдованных, а не настоящих.
Неподалеку от башни Трикс с Каримом и присели отдохнуть на каменной скамье, купив себе у лоточника по куску сладкого чик-чака – печенья в меду – и чашке свежего финикового чая. Места здесь были людные, несмотря на дневную жару, – мальчишки, которым жара нипочем, обожали слоняться поблизости от колдунов. Иногда от тех перепадали мелкие поручения, ходили слухи, что некоторых счастливчиков колдуны брали в ученики, и уж точно был шанс понаблюдать за каким-нибудь красивым волшебством.


– Понял, – спокойно произнес Сергей. – Тогда через пару дней объявлюсь и приеду с докладом. И, конечно, с какой-то погрызней для друга Степана. Который, кстати, сейчас пытается затолкать мячик в мою кроссовку.

– Вот бы я был колдуном! – мечтательно сказал Карим, разглядывая сияющую на солнце башню. – Я бы выстроил себе такой дворец!

– Вот сволочь, предатель, – возмутился Арсений. – А ко мне ни разу даже на пушечный выстрел не подошел, не дал себя погладить.

– Животное – венец искренности, – с удовольствием произнес Сергей. – Его не обманешь, не подкупишь. А мультяшный пес по имени Степан явно профи по поиску обаятельных двуногих. Так что нечего на него пенять. Нужно работать над собой. Так я пошел? Честь имею?

– Не получилось бы, – покачал головой Трикс. – Это мелкие вещи хоть сто лет прослужат, если их хорошо придумать. А вот наколдовать что-то очень большое можно, но без притока свежей магии оно развалится.

Когда Арсений позвонил Тоне через три дня и спросил, могут ли они с Сергеем сегодня вечером приехать, та, конечно, ответила утвердительно. Отложила телефон и почувствовала неприятную дрожь в руках. Ей показалось, что вся ее кожа покрылась мурашками. То, что она затеяла, то, во что это выливается, уже не имеет ничего общего с порядочностью, с благородством и даже с элементарными нормами общения. Тоня не хочет ничего слышать и узнавать. Она не может усугублять тот грех, который уже взяла на душу. Она слишком слаба. Она боится, что лишняя тяжесть просто раздавит ее, превратит в несчастного, неуверенного человека. А это произойдет, если ей скажут, что она своим идиотским рассказом-шуткой нанесла непоправимый удар другому человеку, пусть даже и не самому приятному.

– Но башня-то не валится!

Но участие Арсения с Сергеем, их потраченное время, желание помочь ей – это тоже состоявшийся факт, и Тоня отказаться уже ни от чего не может. Нельзя на этом этапе дать отбой и проявить себя неврастеничной и манерной дамочкой. Если что-то и заслуживает благодарности на свете, то это работа. А Сергей с Арсением работали.

– Так в ней же постоянно колдуны собираются, целыми толпами. Думаешь, почему волшебники не любят надолго покидать свои башни? Вернешься, а там уже ничего нет.

Поэтому Тоня посмотрела на часы, затем проверила содержимое холодильника и занялась приготовлением американского мясного пирога, завернутого в сырокопченый бекон. На приготовление требуется как раз часа полтора. Давно собиралась сделать такое блюдо. Вот случай и подвернулся. Два голодных сыщика едут к ней после дела.

Карим был явно расстроен. А Трикс, поедая печенье, пояснял:

Раздался звонок, Антонина храбро шагнула, чтобы открыть дверь в мир неуправляемых гроз и бесконтрольных неприятностей.

– У магии много ограничений. Если какую-то вещь создаешь, то она должна быть из того материала, что у тебя есть под рукой. Надо хорошо представлять то, что хочешь сделать, – я однажды хотел девчонке одной платье сделать… ну, получилось не очень.

Сначала она выслушала доклад, посмотрела снимки и документы, затем все ужинали, гости хвалили кулинарный талант хозяйки. А вокруг стола весело носился Степа с собачьим лакомством в зубах, подаренным Сергеем, и от избытка чувств временами толкал свое сокровище в руки людям, не выпуская его из зубов.

– А можно наколдовать такого печенья? – Карим облизнул липкие от меда пальцы.

Тоня смотрела на это мирное застолье, на себя в окружении милых, дружелюбных людей и родной собаки, и ей казалось, что это кадры фильма, а в голове билась фраза: «Как до войны». То, что она сегодня узнала, меньше всего вязалось с покоем и удовольствиями. Но ей никто ничего не навязывал, сама захотела, а теперь попробуй – избавься от этого чужого бедлама.

– Можно, – кивнул Трикс. – Только ты им не наешься.

– Ну и что? Наесться я могу похлебкой из чечевицы. А сладости – они для вкуса.

Сергей начал свой доклад со снимков из дома Арины. Чудовищный, сумасшедший беспорядок. Неопрятная женщина с угрюмым лицом в багровых кровоподтеках – это мама Арины. Они постоянно дерутся, нападает дочь, мать вызывает полицию… Соседи пишут заявления об оскорблениях, нападениях. Инциденты со скандалами на улице, в магазинах, когда Арина бросалась на обычных прохожих, которые имели неосторожность как-то задеть, обидеть ее. Вот дело, по которому состоялся суд. Арина на своем «Фольксвагене» на большой скорости въехала в людей на автомобильной стоянке. К счастью, тяжелых последствий не случилось, но травмированные были. Полиция ее попросила выйти из машины, она отказалась, сопротивлялась, покусала полицейского. Фото из участка – воспаленное, оскаленное лицо, на скуле ссадина, нос разбит, что, видимо, явилось последствием сопротивления полиции. Суд дал ей год за хулиганство, адвокат добился условного срока.

Трикс задумался.

А в промежутках – это интеллигентная семья. Мать – учительница, Арина – художница, в доме книги и пианино. Впрочем, вот фото сожителя, мрачного типа, с судимостями, который зарабатывает перекупками и распространением наркотиков. Это тот самый «муж», которого во всех соцсетях Арина называет космическим конструктором, востребованным во всех странах экспертом.

– То есть тебе не важно, что эта еда впрок не пойдет?

– Что это? – спросила Тоня. – Шизофрения? Паранойя?

Карим рассмеялся:

– Мой папа иногда хочет кусок халвы съесть, а мама ему говорит: «Ты не влезешь в новые штаны!» Думаешь, он не обрадовался бы халве, от которой ничуть не толстеешь?

– У нее нет психиатрического диагноза, она и на учете не стоит, – сказал Сергей. – Во время обострений ее забирает в свою психушку двоюродная сестра. Она главврач. Пошла на контакт: сказала, что Арина по всем параметрам и тестам психически здорова. Просто такой тяжелый, неуправляемый характер. Но это не причина, чтобы ставить на ней клеймо диагноза, залечивать до состояния овоща и перечеркивать возможность возвращения к нормальной жизни, в которой она успешно реализуется.

Трикс даже привстал – так ошеломили его новые горизонты. Никто из магов не пытался наколдовать еду, ведь она не утоляет голод. Но если задуматься… это бедные едят, чтобы жить, а богатые, наоборот, живут, чтобы есть!

– А что это? – показала Тоня выписку из онкоцентра.

Тут, конечно, были свои трудности. Наверняка придумать заклинание, создающее вкусное блюдо, не так-то легко. И уж точно заклинание быстро износится, надо будет создавать новое…

– Я нашел в соцсети откровения Арины на тему онкологии, – объяснил Сергей. Якобы у нее обнаружили образование в мозгу, обследовали, затем выписали, потому что оно неоперабельное. «Но я не распустила слюни и сопли, как другие. Я сразу написала завещание, чтобы в случае смерти мои органы отдали нуждающимся. Я этим и живу – думаю о людях, которым всегда можно помочь». Так написала она там.

Но все же это открывало удивительные возможности!

– Спасибо тебе, Карим, – сказал Трикс. – У меня перспективы появились…

– Боже, даже не знаю, как реагировать…

Карим, так и не сообразивший, что он открыл новое направление магии – диетическое, удивленно заморгал. Трикс решил даже объяснить ему, в чем дело, но, бросив случайный взгляд на прохожих, съежился и отвернулся в сторону.

– Да никак. Нет у нее рака. И завещание она не писала. Да и не помогала сроду никому. Арину положили на обследование в этот центр по просьбе кузины. Дикие выходки и приступы головной боли. Я поговорил со специалистом, который ставил диагноз. Она практически здорова по их специфике, ничего не нужно резать, нет угрожающих образований и вытекающих последствий. Просто немного искаженное строение лобных и височных костей. Врожденный, возможно, генетический дефект. Если ты не в курсе, то повреждение этих костей черепа – распространенное явление в материалах криминалистов. Это часто находят у серийных убийц, маньяков, садистов. Разумеется, у них все серьезнее и грубее. А в нашем случае такая головка у вполне себе симпатичной дамочки. Она сейчас сидит в отдельной палате в розовом пеньюаре с рюшами, с накрашенными ресничками и губами. Я представился журналистом, который пишет репортаж о психиатрических лечебницах. И она откровенно кадрилась, если это кому-то интересно.

И это было неудивительно. Мимо бездельничающих подростков и спешащих по делам взрослых шли три человека. Двух Триксу следовало бы ожидать здесь увидеть, ибо удивительные законы приключений никогда не позволят разминуться старым врагам, оказавшимся в одном городе. Это были бывший со-герцог Сатор Гриз и его сын Дэрик. Они были одеты в самаршанскую одежду – широкие шаровары, просторные белые рубахи и маленькие круглые шапочки, лица их потемнели от жаркого солнца, сами они исхудали от невзгод. Но это были они, несомненно!

– Почему она сейчас в больнице? – в ужасе спросила Тоня.

Пожалуй, эта неприятная встреча уже сама по себе могла испортить Триксу настроение. Но в довершение всего у Гризов был спутник.

– Не из-за твоего рассказа, успокойся. И вообще, не преувеличивай свою роль в этой тягостной судьбе. Арина Виленская – до выходок и после – рациональный, даже расчетливый человек, обожающий только себя. И на других она отвлекается только потому, что они мешают этому обожанию. А твою ссылку она получила уже в больнице. У нее там ноут и айпад. Отреагировала и забыла. Жизнь у нее насыщенная.

А спутника этого, облаченного, несмотря на жару, в сверкающие латы черного металла, с закрывающим лицо шлемом и огромным мечом на поясе, Трикс последний раз видел, когда тот падал за борт собственного корабля! Белокнижник, рыцарь-маг Гавар, из рук которого Трикс вырвал княгиню Тиану и тем расстроил все планы витамантов придать видимость законности своему вторжению в королевство!

Они прервались на ужин, потом пили кофе, смотрели кино. Сергей уже собрался прощаться.

– Карим, там идут мои враги, – пробормотал Трикс. – Если они меня увидят – будет беда!

– Ну что, закрыли тему? – спросил он у Тони. – Вроде бы яснее не бывает: человек – несчастный случай, и от него надо бежать впереди собственного визга.

Карим немедленно пересел, заслоняя Трикса, и с самым невинным видом уставился на чужаков. То ли они были увлечены разговором, то ли никак не ожидали увидеть среди самаршанских мальчишек своего заклятого врага, то ли Карим удачно его заслонил – но Гризы и Гавар прошли мимо. До Трикса донесся обрывок их разговора:

– Да, это очевидно, – согласилась Тоня. – Но… Сережа, я не могла бы ее навестить? Просто, чтобы потом не мучиться и сделать все, что ты предлагаешь, в самом мягком, щадящем и даже по возможности позитивном варианте. Хорошо повидаться, убедиться, что никаких камней за пазухой, оставить пирожные и расстаться.

– …не может быть. Эвикейт – повелитель жизни и смерти, он сильнее любого мага! – говорил Сатор. И помимо понятной по отношению к предводителю витамантов подобострастности, в его голосе слышалась и вполне искренняя убежденность.

– Господи боже мой, – простонал Арсений. – Тоня, я начинаю тревожиться по поводу твоих мозгов. Ты лезешь в дурдом этого стремного существования, как маньяк. Ты не можешь понять главного и примириться с тем, что каждому хорошо в своем болоте. Ей – там. Тебе – здесь, с твоей работой, нормальными людьми и прекрасным Степой.

– Нет магов, равных Эвикейту, – холодным голосом отвечал Гавар. – Но Прозрачный Бог – больше, чем маг.

– Я понимаю, Сеня. Но я хочу повидать Арину, – устало сказала Тоня. – У любой новеллы должен быть финал.

– Не хочешь же ты сказать, почтенный Гавар, что он – ха-ха – и в самом деле бог? – с легкой вежливой иронией спросил Сатор.

На следующий день Тоня напекла пирожных с шоколадным кремом. Когда за ней заехали Арсений с Сергеем, она была уже одета в брюки со свитером и легкую куртку.

– Не хочу, – кивнул Гавар. – Но приходится…

– Там жуткий ветер, – заметил Арсений. – Простудишься.

Он вдруг остановился с легким металлическим скрежетом. Застыл с поднятой в шаге ногой. Воскликнул:

Тоня достала с полки светло-серый пушистый шарф-хомут и надела его на шею.

– Проклятый мальчишка! Это проклятый мальчишка!

Мужчины остались в машине у клиники, а Тоню молчаливая фигура в маске провела в маленькую чистую комнатку, мало напоминавшую больничную палату. Тоня рта не успела открыть, как Арина в своем розовом пеньюаре, пахнущая духами, бросилась ей на шею.

Трикс, подглядывающий за ними краем глаза, оцепенел от ужаса.

– Как же я рада тебя видеть, ты не представляешь! Вроде бы сестра рядом, мама приходит, муж тоже, а я все думаю о тебе, как ты стала мне роднее всех. Ты одна меня понимаешь.

– Трикс? – спросил Сатор понимающе. – А с чего ты его вспомнил?

Проклятый мальчишка, начисто позабыв, что он могучий маг, однажды победивший Гавара в поединке, приготовился дать деру.

Арина щебетала, ела пирожные, восхищалась, а Тоня чувствовала себя неуклюжим, почти неодушевленным предметом в центре яркой и гротескной постановки. Она пыталась обнаружить в Арине хоть каплю неискренности, фальши. Но этого не было. И только через какое время Тоне удалось понять, что она просто участвует в приступе любви Арины к самой себе. Она видела себя такой прекрасной, нежной и слабой, что ее умиляло все вокруг. И струи дождя, льющиеся по стеклу, и эта маленькая, уютная комнатка для особой больной, и, конечно, нежданная зрительница – Антонина со своими пирожными и виной в глазах.

– Колено! – простонал Гавар. – Стукни мне по колену! Броня проржавела, сустав плохо гнется…

– Как хорошо, что ты надела этот шарфик, – говорила Арина. – Это ведь я его тебе подарила. Я тогда полдня ходила по магазинам, искала что-то такое, что сделает тебя неповторимой. И он очень гармонирует с твоими глазами. Ты в нем такая женственная, такая близкая мне во всем…

Да, только сейчас Тоня вспомнила, что этот шарф ей на самом деле подарила Арина.

– Понимаю, – сказал Сатор и с явным удовольствием засадил по колену Гавара носком сапога. Нога витаманта со скрипом согнулась.

– Я пойду, – поднялась она. – Рада была повидаться. Убедилась, что ты хорошо себя чувствуешь. Мне сказали, что тебя скоро выпишут. Береги себя.

– Если бы ты знал, как грустно и одиноко было мне брести по дну океана! – удаляясь, рассказывал Гавар. – Ил… водоросли… затонувшие корабли… кракены… А хуже всего – креветки! Они сидели на мне целыми стадами! Я ненавижу креветок!

– Спасибо, родная, – с придыханием произнесла Арина. – Помни, что я постоянно о тебе помню и всегда жду.

«Зато креветки любят тухлое мясо», – злорадно подумал расслабившийся Трикс.

…Прошло два года. Утром Антонина провожала Арсения до входной двери. У него лекция и семинар, у нее работа, которую нужно сделать дома. Рядом крутился, размахивая хвостом-веером, Степа. Он уже считает Арсения если не хозяином, то по крайней мере еще одной собакой Антонины.

Его враги дошли до башни самаршанских колдунов, и Гавар постучал в дверь бронированной рукавицей. Дверь плавно открылась – похоже, их ждали…

– Как же неохота от тебя уходить, – говорит Арсений. – Не могу на тебя насмотреться. Никогда не видел такого милого и нежного лица. И твоя теплая аура… И этот дурацкий, радостный и приятный Степка. Даже не представлял, что у меня будет такое убежище от всего. От депрессивного мира, от ненужных людей…

– Пронесло… – пробормотал Трикс. – Спасибо, Карим. Понял, как они меня ненавидят?

– Я люблю тебя, – сказала Тоня, закрывая за ним дверь.

– Откуда же я пойму? – удивился Карим. – Я по-вашему не разговариваю, умею только считать до десяти и знаю несколько слов. «Хароший пэрсик, сладкый-сладкый!», «Чудный элексир, будеш как малчик савсем!» и «Эй, красавица, суда ходы, у меня самый лучший пудра!».

Трикс непонимающе уставился на Карима.

Арсений давно настаивает, чтобы они поженились. И к этому нет никаких препятствий. Они соратники, друзья, единомышленники и преданные любовники. Тоня только ждет времени, когда между ними не будет ни одного повода для непонимания. Их, в общем, и нет. Но иногда раздается звонок, после которого она впадает в панику, теряет себя, начинает узнавать подробности очередного события с участием Арины… Пытается что-то уладить, решить. И печет пирожные, давит соки, едет на свидание. Арсений не спорит, не ссорится, но он весь становится молчаливым протестом. И Тоня с болью уходит из квартиры, зная, что ей вслед смотрят две пары светло-серых тоскующих глаз. Опять грех на душу, на этот раз совершенно не простительный.

– Как это – не разговариваешь? Мы же с тобой разговариваем!

Потом, как обычно, она чувствует себя декорацией в сцене жалости Арины к самой себе. Эти постановки становятся все более слезливыми и безвкусными. Но… Арина смотрит Тоне в глаза и произносит с надрывом:

– Так это ты по-нашему говоришь! – убежденно сказал Карим.

– У меня, кроме тебя, никого нет.

– Я никогда не учился самаршанскому, – признался Трикс.

И это уже почти правда. Подруги разбежались, сожитель исчез с концами, мать ушла жить к соседу-вдовцу… Одна надежда: Арина недавно написала на своей странице Фейсбука, что встретила потрясающего человека. Он сделал такие открытия в физике, что все университеты мира пригласили его преподавать, НАСА зовет к себе главным экспертом.

– Может, ты гений, о великий волшебник? – предположил Карим.

А вдруг все на самом деле мирно и позитивно закончится? Завершится этот Тонин плен, ее зависимость и невозможность сопротивляться. У каждой новеллы должен быть финал.

– Ну… – смутился Трикс. – Я, конечно, неглупый… да. Но только не по языкам. По языкам я не очень гений.

Карим вдруг засмеялся:

– Великий волшебник, мне все понятно! Ведь ты разговаривал с драконами!

– Ну и что?

– Драконы – могучие волшебники. Но сами они очень слабы в языках. Поэтому драконы не учат чужие языки, а волшебством заставляют понимать язык своих собеседников. Дракон говорил с тобой по-самаршански?

Трикс пожал плечами.

Подарок

– По-самаршански, – уверенно сказал Карим. – У них вроде бы есть и свой язык, но при людях они на нем редко разговаривают и никого ему не учат. Драконы и научили тебя самаршанскому.

Паша Прохоров был «никакой», как с детства внушала ему мама.

– Могли бы и предупредить, – пробормотал Трикс. Его и раньше немного удивляло, что он понимает всех окружающих. Ладно, Куркум Васаб – он торговец и знает языки. Но с чего бы простые охранники, жена Васаба и все остальные в совершенстве знали язык королевства? – Пойдем отсюда, Карим. Вдруг мои враги быстро выйдут…

– Ты не умный и не глупый. Но ты вечно будешь троечником, потому что на «четверку» нет способностей. Ты даже мне сразу не можешь ответить на простой вопрос: слишком долго думаешь. Не знаю, может, ты головкой ударился, когда еще у меня в животе лежал. Сейчас вспоминаю: ты при рождении даже заплакать сразу, как другие, не сообразил. Только минут через двадцать заревел. Я даже орала этим врачам-сестрам: «Посмотрите, может, он неживой, курицы вы мокрые!»

– А ты их сожги волшебным огнем! – предложил Карим. – Они чужестранцы, никто против не будет. Великий Визирь говорит, что если один чужестранец убивает другого – то это их личное дело.

Мама у Паши была как раз быстрой на язык и умела находить неожиданные решения. Единственного сына она любила. По-своему, как говорится. И однажды дала ему совет – напутствие на всю жизнь:

– Нет, Карим, – вздохнул Трикс. – Убивать я их не хочу. К тому же один из них и без того мертв…

– Что у тебя выходит, Пашенька, так это хитрость. Даже со мной получается. На нее и ставь. Это верная карта. Хитрость и приводит людей к удачам и, главное, к богатству, которое и есть главный успех.

У Карима от страха расширились глаза, и он поспешно вскочил.

Паша матери верил. А кому еще? Кому он вообще нужен, кроме нее? Если это называется хитростью – способность такое сообразить, – значит, в ней и есть его главная сила. Отец работал машинистом в метро. Приходил вечером домой, синий от усталости. Молча пил водку, поправлял здоровье. У него была одна забота: выспаться перед работой. А беседовать с сыном, выяснять, какие у него проблемы, неудачи, способности или их отсутствие, – это к чему? Вот он, растет на глазах. Вполне себе здоровый парень: две руки, две ноги, голова круглая, как и полагается. Начнет зарабатывать – даже если помогать деньгами не будет, то хотя бы прокормиться семье легче без одного едока. Может, женится удачно. Одна соседка назвала Пашу красивым. Не урод точно.

– Пошли, великий волшебник! Я мертвецов… не люблю.

Надо отметить, что Паше хватило ума, чтобы развить, усовершенствовать и сделать ненавязчивой, мягкой и незаметной свою хитрость, которая и стала его способом общения со всеми остальными людьми. Основной эксперимент он провел на школьных преподавателях. Просто и совершенно сознательно бросил заниматься, готовиться к урокам. Учителя были разными, часто нервными и взрывными, но Паша всем казался таким простым и милым парнем, которому Бог просто не послал способностей, что меньше тройки ему никто не ставил. Даже если он выходил к учительскому столу и долго тупо молчал, но его приятное, добродушное круглое лицо изображало крайнюю степень страдания и стыда.

Они быстрым шагом двинулись прочь. Триксу, конечно, очень хотелось узнать, что делает Гавар в башне колдунов и зачем вообще явился в Самаршан. Но идти вслед за витамантом в башню казалось не самой лучшей идеей.

– Теперь домой, да? – огорченно сказал Карим, когда они удалились на приличное расстояние.

Наверное, на этом поприще Павел мог бы добиться и настоящих, значительных высот в бизнесе или политике – большое количество олигархов и общественных деятелей тому яркое и убедительное доказательство, – но он такого не хотел. Ничего, что связано с шумихой, сумасшедшими амбициями и противным ему до тошноты словом «карьера». Он просто желал быть на своем месте и прилично зарабатывать. Все. Это потолок.

– Да нет, давай еще что-нибудь посмотрим, – предложил Трикс. – Вон в том здании что?

Добивался своих целей Паша без большого труда. Кому-то поможешь в полной ерунде, кому-то просто польстишь, кого надо – подмажешь: просто сунешь пачку купюр в карман с милейшей улыбкой. И дело идет потихоньку. К двадцати пяти годам Павел Прохоров стал владельцем довольно большого автосервиса. К тридцати – у него была сеть вполне прибыльных предприятий. Он купил себе небольшую приличную квартиру. Для родителей построил крепкую, теплую дачу с удобствами. Отец к тому времени уже был на инвалидности. Мать, конечно, стала заговаривать про женитьбу. Про внуков понянчить и прочую ерунду. Паша с ней не спорил, но не сильно понимал, зачем ему такой геморрой. Ему и одному хорошо. Женщины на ночь всегда находятся, а утром они ему ни разу не нужны. Многие даже противны.

Впереди и впрямь было красивое здание из розового песчаника – приземистое, но с довольно изящной колоннадой и покрытыми барельефами стенами. Резьба изображала в большинстве своем военные сцены, а также отважных воинов, ведущих нескончаемые вереницы пленных и бесконечные подводы с трофеями. В здание то и дело входили и выходили обратно люди.

Неизвестно, как долго могло бы длиться такое, вполне комфортное существование Паши Прохорова. Может, всю жизнь. Но он однажды познакомился с Лидой Сизовой, кассиром из магазина рядом с домом. И тут его комфорт на одного вдруг закончился. Он стал сильно скучать по ней – сначала в свободное от работы время, а потом постоянно.

– Это… ну… – Карим вдруг смутился. – Как сказать…

Лида его сразу поразила внешностью. Может, она и не самая большая красавица, но так приятно выделяется на фоне его привычных подруг по вызову: худосочных, с мускулами качков и, главное, с этими губами – «варениками» из силикона, которыми и говорить трудно, а уж о том, чтобы их поцеловать, даже мысли не возникает.

– Музей?

Лида была пухленькая, крепенькая, с чудесными ямочками на розовых щечках и яркими голубыми глазами. Когда Паша в первый раз привел ее в свою квартиру, она так восхищалась всем, ей все казалось роскошью. Так что Паша понял окончательно: Лида из бедной семьи. Такой вывод и раньше можно было сделать по ее одежде, отсутствию украшений и наличию самого дешевого, старого, кнопочного телефона. Но можно было все это объяснить скромностью Лиды.

– Не совсем. – Карим от огорчения опустил голову и неловко затоптался в пыли босыми ногами. – Это рынок такой.

Да какая ему разница, господи боже мой. Даже лучше: Лида его чуть ли не «начальником» считает. Она очень наивная, добрая, деликатная, содержать подобную женщину, такую прелесть, одно удовольствие. С учетом чудесной внешности, конечно… А ночью Паша вообще впервые узнал, что такое секс с той, в которую влюблен. Которая кажется дивным созданием и подарком судьбы, приготовленным только для него. Они стали встречаться постоянно, но ночевать Лида оставалась очень редко, после настойчивых просьб Паши. Объясняла коротко: «Мне обязательно нужно домой. Я везу продукты и лекарства». Больше никаких подробностей. Паша особенно и не хотел вникать в детали. Чего тут непонятного: каждой семье нужны то продукты, то лекарства. И везет их тот, кто за это взялся. Когда Лида переедет к нему – на прочных и законных, конечно, основаниях, ее родственникам придется обходиться самим. Как миленьким. И как всем.

– Так пошли зайдем на рынок! – сказал Трикс.

– Это рынок рабов, – тихо ответил Карим. – Не надо тебе туда ходить.

Паша думал о том, как и когда сделать Лиде предложение, даже сходил в пару ювелирных магазинов, чтобы присмотреть кольцо. Осталось одно необходимое мероприятие до важного разговора с Лидой. Паша непременно должен был познакомить ее со своими родителями. А если сказать точно, то он должен получить безусловное одобрение – напутствие матери. Но какие тут могут быть проблемы? Лида такая хорошенькая, милая, добрая и скромная, а мама очень хочет понянчить внуков.

– Почему? – возмутился Трикс. – Что, меня могут принять за раба?

Мать к этому историческому визиту – как-никак первая девушка тридцатилетнего сына! – готовилась не меньше суток. Они с отцом специально приехали с дачи в свою московскую квартиру. И мать сначала выдраила ее до блеска, затем принялась за обед. Все блюда были простыми и легкими в употреблении, но крайне сложными и муторными в приготовлении. Малюсенькие пирожки в немыслимых количествах с разной начинкой и из трех видов теста – дрожжевого, слоеного и заварного. Масса крошечных пельменей, тоже нескольких видов и разной формы, большое количество салатов и солений из помидоров, огурцов, баклажанов, кабачков, выращенных своими руками на грядках у дачи, и грибов, собранных в ближайшем лесу.

– Нет, – вздохнул Карим. – Я ведь с тобой, я всем объясню, что ты не раб, а уважаемый гость… Но там могут продавать рабов, понимаешь?

Лида во время обеда очень мило себя вела. И вылизанную до блеска квартиру отметила, и каждое блюдо попробовала, искренне восхищаясь. И главное: она так вкусно, аппетитно ела, что Паша глаз от нее отвести не мог. Это очень редкое качество, когда человек красиво и в то же время с большой охотой ест. Чаще зрелище неприятное. Со своими «эскортными» девицами Паша никогда не делил трапезу. Если ходил с ними в рестораны, хоть в какие дорогие и пафосные, то заказывал только алкоголь и орешки. Пусть думают, что он жадный, легче отстанут. А тут вдруг оказалось, что на женщину, которая с аппетитом ест за одним с тобой столом, смотреть – одно удовольствие. Да он ночами будет работать, чтобы его жена и ребенок, который может появиться в перспективе, ели самое вкусное и дорогое. Из Франции будет заказывать сыры, из Испании фрукты, из Нью-Йорка хамон.

– Странно было бы, если бы там продавали персики, – все еще не мог понять Трикс.

После обеда, который растянулся до вечера, мать стала собирать со стола грязную посуду, а перед этим сказала командирским тоном:

– Там… твоих продавать могут. Из королевства. – Карим сказал это едва слышно и пристыженно замолчал.

– Помощники мне не нужны. Только путаться на кухне будут. Я сама быстрее все помою, приберу. Потом кофе подам с тортом. А вы пока телевизор включите.

Трикс остолбенел. Он, конечно, помнил слова Васаба про рынок рабов. И вообще знал, что в Самаршане рабство в ходу, тогда как в королевстве оно было отменено еще дедом нынешнего короля, Маркелем Бережливым, а окончательно искоренено его отцом, Маркелем Великодушным. Некоторые старики-крестьяне, впрочем, до сих пор вздыхали и говорили, что во времена рабства благородные господа куда лучше относились к простому люду и ценили его – ведь к своему имуществу всегда относишься бережнее. Но вот как раз старики из благородных господ хоть и тосковали по добрым старым традициям, но честно признавались – со свободного человека всегда можно содрать две, а то и три шкуры, а с раба – всего одну.

– А я хотела с вами попроситься, – как всегда, мягко сказала Лида. – Я не собираюсь путаться и мешать. Могу не мыть, а вытирать и ставить на места. Я, главное, рецепты хотела записать. Попробую сама такое сделать. Но если сильно помешаю…

– Рабство отвратительно по своей сути, аморально по своей жестокости и неэффективно экономически! – твердо сказал Трикс.

– Да нет, – ответила мать. – Пошли. Захвати оставшуюся посуду.

– Совершенно согласен! – поддержал его Карим. – Так мы не пойдем туда?

Без них, точнее, без Лиды, как-то скучно стало в комнате. Отец нашел бокс по телику. А Паша все время бегал вроде в туалет, покурить. На самом деле ему интересно было, что происходит в кухне. Мать усердно мыла посуду, она все так делала, как будто на сто лет вперед. А Лида… Она стояла посреди кухни с полотенцем в руках, и вид у нее был какой-то потерянный. Была похожа на ученицу, которую вызывали отвечать, а она ничего не знает. Но что-то отвечает на вопросы матери, у Паши только не вышло послушать: надолго в крошечной прихожей незаметно не задержишься. И вот что странно: Паша столько раз бегал, но ни разу не увидел, чтобы Лида записывала рецепты.

Трикс, плотно сжав губы, посмотрел на розовое здание. Оно уже не казалось ему таким симпатичным.

– Почему же, – мрачно сказал он. – Наоборот, мы туда немедленно отправимся!

Женщины вернулись. Мать постелила свежую скатерть, поставила большой шоколадный торт. «Молодец, – подумал Паша. – Лида обожает шоколад». Затем женщины расставили чашки и блюдца, принесли кофе и сливки.

Карим, вздыхая, двинулся за Триксом. Миновав двух суровых охранников у входа, они вошли в просторный зал, где пахло потом и благовониями. Повсюду были расставлены деревянные подмостки, на которых стояли бедно одетые люди. Покупатели прохаживались вокруг. Насколько Трикс увидел с первого взгляда, и продавцы, и покупатели были в большинстве своем самаршанцами. Лишь на одном помосте уныло стоял высокий коротко стриженный чернокожий мужчина.

Паша уже размечтался, что они теперь засидятся вообще до поздней ночи, а потом Лида согласится поехать к нему, чтобы своих не будить.

– Я думал, что рабы – не самаршанцы, – сказал Трикс.

Стоящий поблизости мускулистый крепкий самаршанец с улыбкой посмотрел на Трикса:

И тут Лида вдруг говорит:

– Так раньше было. А сейчас мы воюем мало, поэтому Самаршан опирается на внутренние ресурсы.

– Как жалко: такой прекрасный торт, а мне срочно нужно ехать домой. Меня очень ждут. Вы уж меня извините. И огромное спасибо за изумительный обед и теплый прием.

– Все равно нехорошо! – укоризненно сказал ему Трикс.

Паша, конечно, не очень умный, но слова «теплый прием» его как-то резанули. Как будто Лида побывала в конторе, куда хотела устроиться на работу, а ее не взяли, но печеньем угостили.

– А что делать? – вздохнул самаршанец. – Не хочешь купить крепкого смышленого раба? В еде неприхотлив, обучен воинскому делу, знает сельское хозяйство, красноречив…

Они сели в его машину, поехали. Паша прекрасно знал, где дом Лиды, какой подъезд: много раз ее подвозил, но она ни разу его не пригласила хотя бы чаю выпить. Он не обижался и вообще не брал в голову. Там родня толчется, а им с Лидой хочется побыть наедине. И вообще: когда люди не ждут гостей, у них бывает срач и кавардак. Лида этого, наверное, стесняется: она ведь целый день на работе, ей убирать некогда.

– Как вам не стыдно продавать человека! – не выдержал Трикс.

– Жена есть хочет, сын женится – надо калым за невесту платить, – обиделся мужчина. – Что мне еще остается, кроме как в рабы пойти?

Это понятно. Но вот почему Лида всю дорогу молчит, Паша даже предположить не мог. Все же было отлично, мать Лиду постоянно за что-то хвалила, а отец, из которого слова обычно не вытащишь, когда ее увидел, сразу выпалил:

– Так вы сами себя продаете?

– Надо же, какая красивая девка на нашего Пашку запала! А ты, мать, все говоришь, что он никакой.

– О алмаз догадливости! – воскликнул самаршанец. – О рубин сообразительности! Конечно, себя.

Папа уже немножко выпил, но даже самым корявым комплиментом женщину не обидишь. Тут что-то другое. Опять же: шоколадный торт даже не попробовала. За полминуты можно кусочек проглотить. Паша почти не задавал людям вопросов. Кому надо, сам скажет. Чего лезть. А Лида такая деликатная и вообще-то скрытная, что ее глупым вопросом можно только ранить. А умный как придумать? Доехали они до ее подъезда, она собралась выходить, а Паша вдруг почти в отчаянии схватил ее за локоть:

Трикс смущенно отошел в сторону. Карим негромко пояснил:

– Лида! Скажи мне хоть номер своей квартиры. Мне вдруг так страшно стало: вроде можем потеряться и не найти друг друга.

– Такое часто бывает. Я вот тоже подумываю, если у отца дела плохо пойдут – в рабы подамся. Или в рабы, или в армию. Но в армии убить могут. Пойду в рабы к золотых дел мастеру – у меня глаз острый! Или в рабы к алхимику – там, конечно, взорваться можно, зато интересно!

Лида сказала. И посмотрела на него так… Как будто он уже в гробу, а она скорбит.

– Это неправильно, – не уступал Трикс. – А если ты передумаешь быть рабом?

– Накоплю денег – и сам себя выкуплю, – не моргнув глазом ответил Карим. – Вот скажи, куда у вас податься мальчику из не очень богатой семьи?

Павел только развернулся, чтобы ехать в свою квартиру, как позвонила мать. Почему-то он был готов к этому звонку. Но сказала она самым обычным тоном:

– В гильдию какую-нибудь, – уверенно сказал Трикс. – У нас лет в десять, а то и раньше, юноша идет в подмастерья. Его обучают ремеслу – ну, тоже лет десять. Еще лет десять он работает, чтобы заплатить за обучение. Потом может купить место в гильдии и сам стать мастером…

– Пашенька, ты не заедешь сейчас к нам? Стол обеденный я сама не могу сложить, а у отца руки совсем не работают. Да и спать он уже лег. Выпил. Много ли ему теперь надо.

– Ну а в чем разница? – спросил Карим.

– Конечно, – сказал Павел и повернул на дорогу к дому родителей.

И что ему сразу стало ясно: мать врет. Этот большой обеденный стол именно она всегда раскладывает и складывает. Отец тут вообще не при делах. А она не просто его упомянула, она назвала две причины его недееспособности: руки не работают – раз, спит, потому что выпил, – два. А две причины очень простого повода – это уже замороченная хитрость. Паша и сам иногда клиенту может накидать несколько причин несделанной работы, чтобы не называть одну, настоящую. С Пифагором у Паши дела, конечно, – швах, но в хитрости он не новичок.

Трикс не нашелся что ответить, сердито засопел и двинулся дальше.

Короче, приехал. В квартире привычный, уютный храп отца раздается, а мать ведет сына под локоток на кухню. И там наливает большой бокал красного вина и ставит тарелку с половиной торта, не меньше. И сразу приступает к разговору, причем стоит посреди кухни, как будто доклад собралась прочитать:

Торговля рабами шла не бойко. Большую часть толкающихся самаршанцев составляли как раз желающие продать себя в рабство. Солидные покупатели приценивались к более экзотическим лотам – чернокожему, которого взяли в плен на каких-то тропических островах, молодым девушкам из какого-то племени кочевников, которых продавал вождь племени – ссылаясь на падеж верблюдов и избыток девиц на выданье. Как пояснил Карим, купить рабыню – это самый дешевый способ жениться, поскольку собрать достойный калым, выкуп за невесту, под силу не каждому.

– Поговорить я с тобой, Пашенька, хочу. Как-никак ты почти невесту в дом привел. Сразу скажу: девушка очень красивая, такую редко встретишь. И неглупая, и вести себя умеет.

– По-всякому делают, – авторитетно объяснял он. – Например, сговариваются родители – один отдает свою дочь за сына другого, а тот свою дочь за его сына. Или человек десять-двадцать так собираются и один калым по кругу передают, пока все не переженятся. Иногда и калыма-то нет совсем, только пустые сундуки…

– Так в чем дело, мамаша? – уже с раздражением говорит Павел. – Я никакой, как ты всему свету сообщила, но не слепой и не глухой. Я про Лиду сам все вижу и знаю. А сейчас я бы уже к своему дому подъезжал, купив в магазине хорошее красное вино и «Пражский» торт. Ты уж извини, я не такой воспитанный, как Лида, но «Пражский» намного вкуснее твоей самодеятельной выпечки.

– А почему не жениться без калыма, если все на это согласны? – поразился Трикс.

– Не злись, сыночек. Может, я неправильно разговор начала. Но он на самом деле очень серьезный. Скажи мне, что ты знаешь о Лиде? Но еще раз прошу: не надо злиться. Речь о твоей жизни, которая для меня важнее собственной.

– Что ты! Это позор!

– Все знаю. После школы устроилась работать кассиршей в нашем магазине. А была отличницей, но сразу пошла зарабатывать, потому что семье денег не хватает. Как очень многим. Ну и пашет, своим постоянно везет продукты и лекарства.

– Обманывать – не позор, а жениться без калыма – позор?

– Каким своим, ты не в курсе?

– Конечно! – Карим посмотрел на юного мага с недоумением. – Обманывать – это позор, только если обман откроется. Вот если я тебе продам за золотой королевский талер то, что стоит серебряный самаршанский динар. Это обман?

– Да меня это не колышет, мама. Какой бы ни была ее родня, я ее увезу оттуда – и все. Начнется только наша жизнь. И опять извиняюсь, но ты в нее тоже лезть не будешь. Гости. Тортики. Здрасьте, как дела… И это весь контакт.

– Нет, это торговля, – признал Трикс.

– Вот это у тебя может совсем не получиться, деточка. Я имею в виду только вашу, на двоих, распрекрасную жизнь. Мать Лиды – инвалид пока второй группы, но на грани полной беспомощности. Разрушаются суставы и позвоночник. Я с очень знающим человеком говорила. А у младшей сестры Дины – ДЦП. Если ты не в курсе, что это такое, то это страшная, неизлечимая болезнь. У нее такая стадия, что только инвалидное кресло, ни поесть самой, ни, извиняюсь, подтереться. Полный уход. Дорогие лекарства. И при этом такие люди все понимают: психика едет от страданий и паники. Да, есть еще отец, он алкоголик и почти всегда безработный.

– Но ведь если ты узнаешь, что мог сделать покупку в два раза дешевле, за динар, ты расстроишься? Поймешь, что тебя обманули?

Павел очень долго не отвечал: информация убийственная, конечно. Но молчал он не поэтому: искал железобетонный довод в пользу того, что им с Лидой просто необходимо жить вместе.

– Наверное.

– Жуть, конечно, – наконец произнес он. – Но кто сейчас не больной. С кем ни поговоришь, не поймешь, как он жив до сих пор. Мама, мы будем, как сможем, помогать ее больным родственникам, но главными есть и всегда будут наши отношения, собственные проблемы и радости.

Он выпалил это и на секунду был счастлив от того, что так здорово сказал и все разрулил.

– Вот видишь – если обман раскрылся, то всем плохо. Ты переживаешь, что был дураком. Я переживаю, что я жадный обманщик. Все обижаются и грустят! А если обман не раскрылся, если ты доволен покупкой, а я деньгами – все довольны!

– Дурачок, – спокойно произнесла мать. – Ты не понял, что твоя Лида безумно добрая? Ключевое слово – безумно. Она никогда не бросит больных, беспомощных родственников ради тебя, здорового, как бы ни любила. Она будет торчать у них, горшки выносить. И это не самое главное. Еще она обожает детей и говорит, что их должно быть столько, сколько получится.

– Ну и что? – немного упавшим голосом спросил Паша. – Лида – красивая, здоровая, сильная, веселая. Такие дети любому мужику будут в радость.

– Так неправильно, – сказал Трикс. – Получается, что обманывать – это хорошо!

– Иногда да, – усмехнулся Карим. – Вот я утащил у отца монетку и купил сладостей. Допустим! Если отец не заметил – все довольны. Если отец заметил – он расстроился, я три дня хожу и сесть не могу, соседи смеются – купца Васаба родной сын обманул!

– Плохо, Пашенька, что ты толком не учился в школе, умных книг не читал. Потому и не узнал, какой рок, бывает, скрывается за словом «генетика». Это наследственность. У Лиды мать очень больна, отец вообще никудышный, просто его болезни никто не искал. Все, что он может сделать хорошего для близких, – это быстрее помереть. А у матери документально подтвержденное тяжелое врожденное заболевание… Сестра Лиды унаследовала гены матери, но уже в совсем ужасной форме. Ты говоришь, Лида красивая и здоровая. Да, так бывает. Любой генетик подтвердит. Это типа брака у генетически больных людей. Вдруг рождается практически совершенный ребенок. А вот у того, что красивая здоровая Лида рожать начнет таких, как ее сестра и мать, вероятность очень высокая. А какой она человек, ты сам знаешь: аборт на ранней стадии не сделает и уж совершенно точно – не откажется от ребенка, если калеку родит. И любить свое больное дитя будет больше тебя, а если ты слово против скажешь – станешь для нее врагом, убийцей. Знаю я таких добрых и красивых. Паша, я давно веду это расследование. С тех пор, как узнала, что ты с Лидой всерьез встречаешься. Просто такие вещи надо знать. По ночам книги нужные читаю и спать совсем не могу. Как представлю, что ты живешь в доме маленьких инвалидиков, копейку на себя боишься потратить, недоедаешь, недосыпаешь… Сердце мое рвется. Ничего сейчас не говори. Просто наведайся как-нибудь днем без Лиды в их квартиру. Лучше один раз увидеть, как говорится.

– У нас все по-другому, – сказал Трикс, но поневоле задумался.

Рынок рабов ему уже наскучил. Здесь все оказалось вовсе не так ужасно, как он подозревал, но почему-то все равно было неприятно. К тому же и торговли особой не велось – все приценивались, спорили, обсуждали достоинства и недостатки товара, но вовсе не спешили расставаться с деньгами. В общем, все было как на обычном самаршанском базаре, где о цене на пару помидоров могут спорить целый час.

Паша ехал домой и чувствовал себя так, будто ему в мозг вылили канистру бензина и кинули зажженную спичку. Купил по дороге водки, «Пражский» торт уже ни фига не хотелось. Дома выпил все залпом, не помогло ни на копейку. Спать не мог. Первый раз в жизни заболело его здоровое сердце, да так сильно, как будто в него нож для разделки мяса воткнули по самую рукоятку. Еще и повернули там. Проблема была в том, что мать в главном права. Вообще-то у него нет ни одного повода упрекнуть ее в нечестности в главном. Так… Соврет иногда по мелочи, чтобы себе задачу облегчить. А в серьезном – наоборот: она ему всегда открывала тяжелую, неприятную правду. Чтобы он был готов к трудностям.

Только в самом дальнем углу рынка собралась небольшая толпа, горячо что-то обсуждающая. Трикс приблизился и неожиданно с содроганием услышал:

Но для него речь вовсе не о том, что у Лиды могут родиться больные дети и они вдруг станут ему неприятны, да еще он копейку на себя не потратит и голодать начнет… Это уже перебор и бред материнской любви, неправильно понятой. Не хотелось настолько оскорблять мать, но в случае чего Паша так ей и скажет. Это она местами безумна, а не Лида. А если на самом деле представить, что у них с Лидой родятся нездоровые детки, сейчас вроде все могут лечить, во-первых. И Паша хитрый, это во-вторых. Он знает много приемов, как стать богаче. И на свете огромное количество людей, которые намного более дураки, чем он. Тут нет проблемы. А первое и самое главное: он своего ребенка – любого, самого больного – полюбит всем сердцем и никогда не бросит. И это матери придется принять, если она сама не хочет потерять сына навсегда.

– Молодой раб из северного королевства! В хорошем состоянии, не битый. Светлая кожа. Эксклюзивная желтая окраска волос! Пробег небольшой, всю дорогу везли в телеге. Таможенные подати уплачены.

– Вот знал я, что не надо сюда ходить… – печально сказал Карим.

Но проблема есть, она совсем в другом. Если на самом деле на раннем сроке определят неизлечимое заболевание ребенка, такое, что он какое-то время будет не жить, а только мучиться, Лида никогда не убьет его в своей утробе. Она будет стараться отдавать ему свою жизнь. А если Паша не сможет отдавать свою, полностью, как она, – Лида может его возненавидеть. Или ребенок родится и будет только долго умирать, разрывая им сердца, требуя ежесекундного ухода, а она ни за что не согласится отдать его в хороший хоспис, к профессионалам, которые могут снимать мучения. Она просто Пашу выгонит, если он про такое заикнется. А единственная логика в том, что всю свою жизнь и силы можно и часто нужно отдавать за надежду на спасение родного ребенка. Если надежды точно нет – это какое-то коллективное самоубийство. И где взять силы на такое «счастье»? И если бы такой проблемы длиной, возможно, во всю жизнь, не существовало, искренняя Лида давно бы ему рассказала о болезнях своих близких. Но она ему не верит до конца, она готова к подлости и предательству. А если так, то человек увидит подлость с предательством там, где их сроду нет. Паша любит Лиду, но не готов постоянно доказывать, что он не враг. Он этого не вынесет, и ему не хватит ума, чтобы все окончательно объяснить.

Трикс стал проталкиваться сквозь толпу. На него поглядывали с любопытством, но, видимо, уверенное поведение доказывало самаршанцам, что перед ними не раб.

Права мать и в том, что надо посмотреть на родственников Лиды, может, все не так безнадежно, тягостно, уродливо. Понятно, что непростая жизнь, но как у многих. И замужество Лиды в чем-то поможет этим бедолагам. Разве для Паши не главное – радовать, успокаивать любимую… Заставить ее верить ему. Что-то для этой родни сделать – это выход уже сам по себе. Надо ехать туда.

А продавец, чем-то напоминающий Васаба купец, размахивая руками, вовсю рекламировал свой товар:

На следующий день Павел заглянул в окно магазина, где работала Лида, увидел ее за кассой и поехал по адресу ее семьи.

В коридоре этажа, где жила Лида, было еще четыре квартиры. Паша позвонил во все, кроме нужной. Открыли ему двери в двух. Он помахал своими корочками и громко сказал, что пришел от «Водоканала» только взглянуть, в каком состоянии водяные счетчики. Может, нужно поменять. Заглянул в два туалета, постоял там по секунде, вышел, никуда не глядя, и сообщил собственникам, что у них все замечательно. Затем позвонил в квартиру Лиды. Не открывали ему долго, затем на пороге появилась очень худая женщина, которая двигалась с трудом, явно преодолевая боль, и сказала:

– Пригоден для работы в поле, дома, в лавке. Умеет читать, писать и считать. Сражается мечом…

– Да, я слышала, вы счетчики смотрите. Я просто долго иду открывать. Проходите, смотрите.

Увидев Трикса, он замолчал и вроде бы даже слегка смутился. Но через мгновение воспрял духом и радостно продолжил:

Паша заглянул в туалет, вышел в прихожую. Сообщил, что все в порядке. Тут на пороге комнаты нарисовался папаша, дохнул крепким перегаром, как Змей Горыныч. А потом в прихожую выехала на инвалидном кресле девушка лет четырнадцати-пятнадцати. В руках она держала мобильный телефон, хороший, «Самсунг» последней версии, не то что у Лиды. У нее было бледное, худое, измученное, несчастное лицо. Но поразило Пашу даже не это. Взгляд! Подозрительный, ждущий только беды, преступления и обмана.

– Покажите мне свое удостоверение, – сказала она.

– Согласно древнему гуманному обычаю нашего народа, соплеменник обладает преимущественным правом покупки раба!

Паша старательно стал рыться в карманах, потом очень натурально огорчился и сказал:

– Ох, кажется, оставил у ваших соседей. Пойду поищу. Но к вам вернуться уже некогда, у меня план, тем более у вас все нормально.

И сдвинувшись в сторону, вытащил из-за своей спины и выставил вперед раба.

Он уже открывал входную дверь, а девочка щелкнула камерой телефона. Ежу понятно, что он попал в большую неприятность. И все же была надежда, что все обойдется. Больная девочка, лишенная развлечений, все фотографирует. Из этого не обязательно последует что-то плохое именно для Паши. Он верил в удачу хитрецов. Это ведь его главный шанс.

– Иен? – воскликнул Трикс.

А через три минуты позвонила Лида. Сказала вроде совершенно спокойным тоном:

Тощий рыжий парнишка со здоровым фингалом под правым глазом поднял голову и часто заморгал. Потом недоверчиво спросил:

– Паша, привет. Ты не мог бы подъехать сейчас к моему магазину: буквально на несколько минут. Это очень важно.

– Трикс?

Павел подъехал, а Лида уже стояла у стены. Лицо у нее было белее этой стены.

Торговец воздел руки к потолку:

– Я не для разговора попросила тебя приехать. Его как раз не будет. У меня заявление. Короткое и окончательное. Только сначала взгляни.

– О чудо! О радость! Братья встретились на чужбине! Один – впавший в беды и лишения, испытавший позор рабства и невзгоды чужой земли! Другой – свободный и богатый, праздным гостем посетивший наш великолепный Самаршан! Какая удивительная сцена, достойная поэта! Встреча через годы! Спасет ли брат брата?

И она показала ему на своем телефоне его собственную фотку в прихожей ее квартиры.

– Да мы не… – начал было Трикс, но торговца несло. Размахивая руками, он хватал окружающих за плечи, будто это чем-то подтверждало его слова, и говорил, говорил, говорил…

– А почему сестра тебе это прислала? – тупо спросил Паша.

– Рожденные в семье богатого северного купца от двух его любимых жен, с детства они играли и дружили. Но в поисках приключений один мальчик отправился в оруженосцы, второй же, помогая отцу, стал юным купцом и приехал в Самаршан. И что же он видит? Своего давно потерянного брата, взятого в плен на границе!

На глазах самаршанцев выступили слезы. Кто-то, расчувствовавшись, высморкался.

– Потому что она видела нашу с тобой совместную фотографию. Мы там обнимаемся, и лицо у тебя такое хорошее, что я распечатала ее и поставила на тумбочку у кровати. А теперь выслушай меня. Перебивать тебе и не захочется. Потому что все уже ясно. Все сложилось. Твоя мать выслеживала моих близких, у всех выспрашивала о них. Собирала компромат, вынесла приговор, как будто они не больные люди, а враги народа. Все мне сама и изложила там, на кухне. Тебе наверняка сказала, что я захочу рожать детей-уродов и вешать их на твою шею. Ты и приехал посмотреть, как выглядит урод в инвалидном кресле. Дина тебе, конечно, такой показалась. А она – уникальный, тонкий человек, талантливый художник. Но это не твое дело. Так вот: ни мои родственники, ни мои дети, если они когда-то будут, ни я сама со своими проблемами больше не имеем отношения ни к тебе, ни к твоей семье. Я страшно ошиблась, решив, что полюбила тебя, что ты не такой, как все. А ты такой же подлый и жестокий, как большинство людей. И я никогда не прощу тебе своей привязанности и слепого доверия. Лучше совсем бесчувственная колода, от которой нечего ждать, чем лжец. Ты обманул меня. Правда, сказал однажды, что полагаешься только на свою хитрость. Ума у тебя вроде немного, и сегодня с этой выходкой в моей квартире стало ясно, что его совсем нет. Это все. Не пытайся со мной больше говорить, поджидать где-то. Это не получится. Я на все пойду, чтобы не получилось.

Трикс вдруг с ужасом почувствовал, как в голове его начинают тесниться какие-то безумные образы. Отец его – не настоящий, со-герцог Рат Солье, а толстый бородатый купец… Маленький рыжий мальчик с лицом Иена – они сидят у камина и играют фигурками рыцарей… Вот Иен уже постарше, и он ночью убегает из дома, разбудив Трикса и шепотом поведав, что хочет стать рыцарем… Вот сам Трикс помогает отцу торговать в лавке…

Павел в своей сети – начальник, ему справки не нужны. Позвонил своим замам, сказал, что простудился. И лежал несколько дней на кровати, не ел, не пил, не спал. Не отвечал на звонки матери. Он тяжело и мучительно думал о том, как все же подойти к Лиде, как заставить ее выслушать его, как во всем оправдаться. Он понимал, что объясниться с ней – тяжелее, чем произнести последнее слово на суде, где тебе сейчас влепят пожизненное. Но он должен что-то придумать. Павел так ослабел, что до туалета доходил, держась за стенки. А голова работала ясно. Он даже придумал несколько ситуаций, в которых Лида окажется наедине с ним на какое-то время и не сможет убежать. И, наконец, ярко сверкнула самая пронзительная мысль. Это было результатом Пашиного мыслительного процесса. Даже если он устроит аварию в магазине Лиды и все рассчитает, чтобы только она не выбралась, а застряла в закрытом подвале вместе с ним, он все равно не найдет ни одного слова, чтобы ее переубедить. На нем крест, который она поставила. Его не сдвинуть и не смыть.

Губы Трикса шевельнулись, и он против воли закричал:

Так началась его темная, ненастная ночь с одними ухабами и провалами. В этой темени надо было отслеживать условное утро, такой же рабочий день, вечер, – все без смысла и выхода. Иногда приезжала мать, Паша включал чайник, доставал одну и ту же вазочку с одними и теми же сухариками и молчал. Ни на один вопрос не отвечал. Мать смотрела на него с ужасом. Паша не чувствовал ни злорадства, ни обиды. Он ни в чем ее не винил, просто думал: «Зато у тебя все получилось. Что ж ты не радуешься». Но не говорил это вслух.

– Иен! Родной братик! Узнаешь брата Трикса?

Он кинулся к Иену и заключил его в объятия.

Однажды Павел включил кино про любовь, там было много эротических сцен. Об интимной близости с Лидой думать было так невыносимо больно, что он просто убил эту тему. Но есть столько других женщин – без проблем, без генетики, на раз и по таксе. Почему ему не приходит в голову вызвать какую-то из своих бывших подруг на ночь? Он вроде забыл, что мужик. Ничего не хочет. Взял и позвонил самой симпатичной и активной в постели – Эмме. Она примчалась, сразу начала щебетать всякую ерунду, он сократил эту прелюдию до минимума, легли в постель. У Паши не просто ничего не получилось. В нем ничего не шевельнулось ни внутри, ни снаружи, несмотря на профессионализм Эммы. Он был, как покойник, только хуже: ему казался отвратительным запах тела вполне себе чистой женщины с нормальным парфюмом.

– Узнаю! Узнаю брата Трикса! – завопил Иен, крепко обнимая Трикса.

Паша сказал, что ему ночью надо сделать срочную работу, расплатился с Эммой и подвел к входной двери.

Но тут Трикс заглянул в его глаза, ставшие совсем дурными. И до него дошло!

– Да не переживай ты, – нежно сказала она. – Такое со всеми случается, уж я-то знаю.

Купец, сам того не понимая, был колдуном. И сейчас, убеждая окружающих в своей фантазии, он начинал менять реальность! Еще чуть-чуть – и Трикс перестанет быть волшебником и сыном герцога, а станет сыном купца… ему даже вспомнился караван, который он привел в Дахриан… восемь верблюдов, второй охромел в пути, надо продать и купить нового…

– Я не сын купца! – рявкнул Трикс, отпихивая Иена. – И он не брат мне, а друг!

– Пошла вон, идиотка! – вдруг рявкнул он.

– Не сын купца? – удивился работорговец. – Кто же?

Закрыл за ней дверь и долго стоял в оцепенении. Что это было? Он за всю свою жизнь не грубил людям. А тут вообще женщина, которая хотела его утешить.

– Я маг! – воскликнул Трикс. Ах, как ему сейчас не хватало волшебного посоха, чтобы легко и без затей убедить всех в своей природе. – Я маг – и повинуясь мне, трепещет сама природа! Я повергаю в пучины моря витамантов! Я дружен с драконами!

С этой ночи все полетело к чертям. Паша перестал интересоваться работой, у него больше не получались переговоры, потому что он сразу начинал хамить. Дело погибало, люди уходили. Паша чувствовал себя тяжелым, тупым, всем неприятным. А самым ужасным стало то, что он презирал себя. Наверное, такого ни с кем еще не случалось. Теперь ему самому понятно, что он никто и никакой. Не работник, не мужик, не баба.

– Хм, – кивнул работорговец. – Допустим. Полагаю, великий маг не беднее сына купца… и выкупит своего бра… друга?

Однажды ночью Павел проснулся весь в слезах. Ему приснился он сам в три года. И он потерялся, бродил, кричал и не мог найти маму. На часах было начало четвертого ночи. Но сон, наверное, вещий, потому что Паша встал, оделся и, не задумавшись ни на минуту, поехал к дому родителей. Звонить по телефону не стал. Сразу в дверь. Мать открыла сразу, как будто ждала. Была полностью одетая и не сонная. Наверное, так и не может спать по ночам.

Морок, туманящий голову Трикса, отступил.

– Как я рада тебе, сынок. Пошли на кухню. Я тебе что-то приготовлю. Ты чего-то хочешь?

– Разумеется, я не оставлю его в неволе, – гордо сказал Трикс. – Что ты хочешь за его свободу?

– Может быть. Творог со сметаной, как в детстве на ужин, есть?

Работорговец облизнул губы:

– Конечно. Сейчас. Все очень хорошее. Я у фермеров покупаю. Вдруг, думаю, ты приедешь. Пусть в доме все будет.

– Триста динаров!

Паша проглотил пару ложек творога и вдруг произнес уверенно, программно, то ли для матери, то ли для себя:

– Что? – остолбенел Трикс. Огляделся. Самаршанцы одобрительно кивали. – Цена… цена невольника двадцать динаров! Или двадцать пять! Ну… тридцать.

– Я не хочу жить. Не в том смысле, как многие, просто поныть, жалость вызвать. Я конкретно и точно хочу умереть в первую же возможность сделать это.

– У нас особый случай, – улыбнулся самаршанец.

– Боже, – сказала мать, – как хорошо, что ты приехал. Мы прямо сейчас начнем спасаться. Мой ребенок, мой самый добрый и благородный мальчик должен не просто жить. Он должен жить очень хорошо. Он этого достоин. А пока выпей эти четыре таблетки. Не бойся. Это не много по твоему весу, ты просто уснешь.