Отдохни, Господи, ты устал...

Hybrid theory

Дорогой всевышний, я звонил в твой офис. Но никто не поднимал трубку.

Знаешь, а ведь дьявол в две смены вкалывает. На

всех своих работах.

Приди и спаси меня. Немедленно.

Иначе все поймут, какое ты ничтожество.

Не оставишь же ты этих выродков

наедине со мной?

Твой Мичиган. P.S. Все идет не так...

Мне часто задают вопрос: \"А это больно?\"

Нет, что вы. Будет немного неприятно, но лишь поначалу. Асфиксия - не просто удушение, насилие или убийство. Это целое искусство.

Урок патофизиологии номер один:

\"Невозможно предсказать, когда у Боттома остановится сердце\".

Боттом - Низ, человек подвергающийся удушению. Верх - исполнитель - я - Мичиган.

Вы, наверное, редко интересуетесь делами своих близких, друзей или просто знакомых.

Это такая ментальная особенность каждого человека - врожденный эгоизм с симптомами

абсолютного безразличия. Но я хочу сказать вам спасибо. За что? Не будь вы столь

черствы и индифферентны к собственному окружению, у меня было бы меньше клиентов.

Даже самый неприбыльный день подбрасывает парочку задротов, готовых платить за

пикантный уход. Из жизни, разумеется.

Но дело вовсе не в деньгах. Поймите, мне нравится то, что я делаю. Первое - избавляю

неприспособленных идиотов от их же участи - жизни в обществе. В сумасшедшем

обществе. Экстремально уставшем обществе.

Урок патофизиологии номер два:

\"Когда дыхание ограничено, тело не может избавиться от углекислого газа, концентрация

которого в крови повышается с каждой секундой удушения\".

Второе - я испытываю эрекцию, когда рука сжимает чье-то горло. Бедолаги рефлекторно

начинают хватать ртом кислород, пытаются вырваться. И это еще одна особенность, ведь

подобное случается довольно часто: осознание глупости принятого решения приходит в

момент, когда ничего уже изменить нельзя. Потеря сознания.

Возможно: обыкновенный обморок.

Вероятно: остановка сердца.

Это не так уж и важно, потому что под рукой всегда находится одноразовая подушечка с

отверстием для ствола и пистолет, который обязательно завершит начатое. Люди платят

деньги за то, что их медленно убивают. С огоньком, с оргазмом. Кратковременное

помрачение сознания при удушении стимулирует выделение эндогенных опиатов в мозг.

Урок патофизиологии номер три:

\"Даже если вы немедленно начнете предпринимать реанимационные действия, то не

сможете определить, когда закончится преждевременное сокращение желудочков\".

Возможно: суицид - самое простое решение.

Вероятно: эти люди - сраные слабаки.

Очевидно: они все смертельно устали жить.

Мичиган. Мичиган Икс.



Сабдроп*

Орегон - паршивое местечко на окраине материка. Штат, прославившийся легализацией

эвтаназии и самыми дерьмовыми на всем западном побережье стриптиз-барами, в одном

из которых я нахожусь в данный момент. \"Like a Pussy\". Вообще-то, мне нравится это

заведение. Но лишь потому что оно расположено недалеко от того подвала, в котором я

несколько часов назад прикончил Джимми Карсона - юного программиста, не нашедшего в



себе силы пережить разрыв с любимой женщиной. Это все равно, что покурить, не вылезая

из постели. Задушил юнца - пропусти стаканчик виски, поглядывая на взмокшие вагины.

А сердце по-прежнему выдает пятьдесят ударов в минуту.

Как будто сплю.

Мари Бреннан

Смена немолодой стриптизерши по имени Никки заканчивается приблизительно через

двадцать минут. Я направился к выходу, вынимая из кармана пальто пачку \"Мальборо\".

Халцедоновый Двор. Чтоб никогда не наступала полночь

В этом городе всегда было примерно так: тебя накрывает ароматом прокисшей мочи, но

Marie Brennan

через несколько секунд ты уже чувствуешь зловонное дыхание железных гигантов, окруживших и без того мрачный городишко своими огромными бездушными телами.

MIDNIGHT NEVER COME

Бетонный питомник - давно напрашивалось подобное сравнение.



И здесь никогда не идет снег. А жаль. Мириады маленьких кристаллов смогли бы

Печатается с разрешения автора и его литературных агентов, JABberwocky Literary Agency, Inc. (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия).

прикрыть уродство серого полотна, похожего на одну большую грязевую массу с



вкраплениями миниатюрных выкарабкивающихся человечков. Днем - картина удручающая.

Перевод с английского Дмитрия Старкова

Ночью - ничего не меняется. Даже сейчас я вижу телеса, которые разбредаются по своим



крохотным комнатушкам. Уже завтра кто-то из них будет молить о смерти. Город

Copyright © 2008 by Marie Brennan All rights reserved. © Д.А. Старков, перевод на русский язык, 2019 © ООО «Издательство АСТ», 2019

самоубийц.

Пролог

Скрип двери за моей спиной возвестил о том, что Никки, с которой мы, кстати, не знакомы, направляется к служебному автомобилю, который должен отвезти ее домой. И, увы, рядом

с ней широкоплечий сателлит. У нас так называют охранников.

Лондонский Тауэр,

- Прости, приятель. Но я буду вынужден забрать Никки с собой. - Лицо верзилы

март 1554 г.

изобразило искреннее недоумение.



- Эй, отойди нахер.

Люди никогда не воспринимают твои слова всерьез, если считают, что они сильнее тебя

Порывы студеного ветра судорожно рвались внутрь сквозь крестообразные окна Колокольной башни, а бездельник-огонь нимало сему не препятствовал. Освещены покои были скверно – лишь солнечным светом, сочившимся из оконных ниш, да пляшущими отсветами камина, что сообщало каменным стенам и скудной мебели особенно мрачный, гнетущий вид. Безрадостное место… однако Лондонский Тауэр для радостей и не предназначен.

физически. Всего один удар ножом в бедренную артерию. В дверном проеме показался

напарник здоровяка. Он знает, кто я такой и чем занимаюсь.

Юная девушка, сидевшая на полу у огня, подтянув к подбородку колени, была бледна после долгой зимы и недавней хвори. Тонкое одеяло, наброшенное на плечи, согреться не помогало, но она словно бы и не замечала этого. Темные глаза ее с болезненной завороженностью взирали на пляску языков пламени, точно в попытках вообразить, каково оно, их прикосновение. Хотя ее, конечно же, не сожгут: костер – это для еретиков из простонародья. Ее, скорее всего, ждет усекновение головы. Быть может, и ей, как матери, пожалуют палача-француза, чей меч сделает дело чисто?

- Когда тебя спросят, что здесь произошло, Максвелл, ты скажешь, что в ночь с пятницы

Быть может, да. Если Ее величество в своем милосердии удостоит ее этакой заботы. Если у Ее величества вообще отыщется для нее хоть толика милосердия…

на субботу потерял оба глаза и отыскал их только к воскресенью. Разумеется, если ты не

Тех нескольких слуг, что оставались при ней, рядом не было: в гневе она отослала всех прочь, а после еще долго пререкалась со стражей, пока не добилась желанного уединения. Да, одиночество угнетало, очень угнетало, однако в сей мрачный момент даже мысли об обществе – о риске выказать слабость перед другими – казались невыносимыми. Поэтому-то, стоило ей, почувствовав рядом чужого, очнуться от забытья, душу вновь объял гнев. Сбросив с плеч одеяло, девушка вскочила и развернулась, готовая дать отповедь незваному гостю.

хочешь, чтобы на моем столе оказались твои замечательные детишки. Вызови скорую. А то

бедняга утонет в собственной крови. А ты, Никки, - я взял женщину за руку, - пойдешь со

Однако слова замерли на языке, так и не прозвучав, и даже пламя в камине за ее спиной склонилось в низком поклоне.

мной.

Стоявшая перед ней оказалась не из служанок, не из смотрительниц, и вовсе не из тех, кого ей доводилось видеть прежде. Всего лишь женский силуэт, едва различимый во мраке… вот только стояла гостья в одной из ниш с завешенной, заткнутой одеялом бойницей…



…вдали от двери. И появилась в комнате без единого звука.

Кажется, тогда мне было двенадцать. Мама повела нас к преподобному Грайму. За

– Ты – принцесса Елизавета, – сказала незнакомка.

день до трагедии онис отцом - эти набожные добропорядочные граждане - что-то весь

Голос ее был – что хладный дух, мелодичен, мягок, мрачен. Сама же она была высока ростом, даже выше Елизаветы, и более стройна, а одета в блестящее черное платье, плотно облегавшее торс, книзу расширявшееся, расцветавшее пышной юбкой, сверху же оканчивающееся высоким стоячим воротом, сообщавшим хозяйке весьма внушительный вид. На черной ткани то тут, то там, элегантно поблескивали темные самоцветы.

вечер выясняли, после того, как нас с сестрой привели патрульные. Мы подожгли дом

– Да, это я, – с достоинством отвечала Елизавета, выпрямившись во весь рост и расправив плечи. – И я не приказывала принимать визитеров.

миссис Возняцки. Старой потаскухи, которая вечно высовывала свою физиономию из

Принимать визитеров ей и не дозволялось, но в заточении, как и при дворе, бравада многого стоит.

окна и орала на пробегающих мимо ребятишек. Ее раздражали детские голоса. Они

– Я не визитер, – ровным голосом поправила ее незнакомка. – Не думаешь ли ты, что это уединение – твоя собственная заслуга? Стража позволила тебе остаться одной, потому что так устроила я. Потому что мои слова предназначены только для твоих ушей.

отвлекали старушку от просмотра любимой мыльной оперы. Мы с сестрой Карен всего

Елизавета оцепенела.

лишь хотели напугать старую неврастеничку. Дом горел так прекрасно...

И вот мы в коморке преподобного. Мать слезно умоляет его сделать нас

– Кто же ты такая, чтобы распоряжаться моей жизнью с этакой бесцеремонностью?

\"нормальными\". Изгнать беса, вернуть рассудок. Что угодно, лишь бы мы сидели дома и

– Друг. – Это слово не несло в себе ни нотки душевного тепла. – Твоя сестра намерена предать тебя казни. Рисковать, оставляя тебе жизнь, она не может: ведь ты – знамя всякого протестантского бунта и всякого недовольного дворянина, что ненавидит ее испанского муженька. Ей нужно избавиться от тебя, да поскорее.

молились круглыми сутками о выздоровлении старой поджаренной миссис Возняцки. То

Все это Елизавета уже высчитала и сама: пребывание здесь, в суровых стенах Колокольной башни, являло собой оскорбление для ее положения. Пусть даже пленнице, ей полагались бы куда более уютные покои.

была самая крупная ошибка нашей мамы. Больше она просто ничего и не успела...

– И ты, несомненно, явилась предложить мне путь к спасению. Однако я не веду переговоров с незнакомцами, вторгающимися ко мне без доклада, и уж тем более не заключаю с ними союзов. Быть может, твоя цель – толкнуть меня к опрометчивым поступкам, дабы мои враги смогли этим воспользоваться.



Помещение, в котором я исполняю заказы своих самоубийц, выглядит довольно жутко. Но

– Ты в это не поверишь… – Незнакомка сделала шаг вперед, в пятно неяркого серого света. Крестообразная бойница окна за спиною незваной гостьи превратилась в нечто вроде призрачного ореола, натужного подражания благодати Небес. – Ты не поверишь, но твоя сестрица и ее друзья-католики не станут иметь дел с такой, как я.

лишь для человека, ни разу здесь не бывавшего. Хотя мало кто видит мою обитель более

Тонкая, невесомая, словно дыхание, она должна была казаться безобразно, гротескно худой, но нет, об этом не возникало и мысли: лицо и тело незнакомки несли на себе печать неземного совершенства, безупречной симметрии и грации, столь же пугающей, сколь и завораживающей. Детство Елизаветы прошло в обществе ученых книжников, назначенных ей в учителя, за чтением трудов античных авторов, но знала она и сказания родной земли – предания о «малом народце», о «дивных», о «добром народе», удостоенном множества лестных эпитетов, дабы потрафить непредсказуемой, капризной натуре эльфов и фей.

одного раза в жизни. Глаза Никки подтверждают мою теорию.

- Какого хрена тебе от меня нужно?

Увидеть перед собою дивную – такое повергло бы на колени и зрелую даму, а Елизавете исполнился лишь двадцать один. Однако принцессе с самого детства пришлось пережить немало политических бурь, об руку с братом промчавшись по жизни от бесславного падения матери к собственному возвышению, но лишь затем, чтобы вновь пасть с вершины, когда на трон взошла сестра-католичка. Да, Елизавета была не только достаточно разумна, чтоб испугаться, но и достаточно упряма, чтоб не поддаться страху и до конца цепляться за гордость, раз уж ничего иного у нее не осталось.

В центре стоит металлический стол, прикрученный к полу.

– Ты думаешь, меня обморочить проще, чем сестрицу? Кое-кто говорит, будто ваше племя – падшие ангелы, а то и слуги самого дьявола.

- Я с кем разговариваю, псих долбаный?!

Смех гостьи зазвенел осколками битого хрусталя, эхом отозвавшись под каменными сводами.

Черное и белое. Шахматное поле, на котором пешки делают последний вдох.

- Это безумие...

– Нет, дьяволу я не служу. Я предлагаю тебе договор о взаимной поддержке. Приняв мою помощь, ты не только покинешь Тауэр, но и займешь трон сестры. Трон своего отца. Отвергнешь ее – и жизнь твоя наверняка в скором времени подойдет к концу.

Логично и функционально. Не более. Отдельные стеллажи для фаллоиммитаторов, удавок, затычек и прочего инвентаря.

Однако, прекрасно зная, что такое политика, Елизавета даже не стала раздумывать над предложением, не выслушав его целиком.

Я включил прожектор над столом, остальная часть помещения погрузилась во мрак.

– Ну, а взамен? Какой дар – несомненно, лишь мелкий, незначительный пустячок – потребуешь ты от меня?

Пододвинул два стула и приказал женщине сесть.

Губ незнакомки коснулась едва заметная улыбка.



– О, это отнюдь не мелкий пустячок. Подобно тому, как я помогу тебе взойти на престол, ты поможешь взойти на престол мне. Когда же мы обе окажемся у власти, возможно, снова сумеем друг другу пригодиться.

- Закрой свой рот, или я отрежу твои губы. - Я закурил.

Никки перестала растерянно оглядываться и посмотрела на меня.

Все трезвые, расчетливые инстинкты, вся природная недоверчивость натуры остерегала Елизавету от подобного соглашения. Однако над ней уже реял дух смерти, уверенность в ожесточении и ненависти сестры укреплялась день ото дня. Разумеется, у нее имелось довольно союзников, но где же они? Их нет. Стоит ли полагаться на то, что они спасут ее от плахи и топора?

- Я просто не понимаю...

– Ты еще не назвала мне своего имени, – сказала она, дабы скрыть сии мысли.

- И не нужно. Я не собираюсь тебя убивать, или насиловать. Ты слишком стара и

Фея сделала паузу.

беспомощна. Да и трахнуть тебя - значит засадить половине Орегона. Ничего личного.

– Инвидиана, – веско отвечала она.

У шлюх тоже есть сердце.

Никки стала чаще моргать и тяжело проглатывать слюну, чтобы этот подступающий ком

Вскоре вернувшись, служанки Елизаветы обнаружили, что госпожа их по-прежнему сидит в кресле у камина, устремив взгляд в его огненный зев. В покоях опальной принцессы царила леденящая стужа, однако Елизавета не потрудилась укрыться ни плащом, ни одеялом. Тонкие, изящные руки принцессы мирно покоились на подлокотниках. Весь это день и в течение многих других, пришедших ему на смену, она держалась спокойно и тихо – настолько, что камеристки начали за нее волноваться, но, получив известие, что принцессе разрешено время от времени прогуливаться по стене и дышать свежим воздухом, немало воспрянули духом. Несомненно, – надеялись они, – будущее их госпожи, а значит, и их собственное будущее, наконец-то изменится к лучшему!

обиды и бессилия не вырвался наружу в виде слез. Неприятно, наверное, когда женщине

тридцать пять лет, а ее уже считают порченым товаром. И она боится. Боится, зная, что я

не собираюсь ее убивать.

А тот парень? Максвелл. Он не вызвал копов, не бросился на помощь товарищу. Я

пригрозил ему его же отпрысками.

Большие дети. Они все чего-то боятся, сколько бы мышц ни обтягивало скелет, или

сколько бы членов у них во рту ни побывало. Истинный параноик убежден лишь в одном: если все идет хорошо, значит, все хорошо замаскировано.



Акт первый

Воспитательный процесс начался сразу после того, как мать покинула стены

церквушки.

Я до сих пор слышу стоны маленькой Карен. Преподобный Грайм по-своему боролся с

бесами, живущими вдетях. Мою сестру он просто насиловал. Задрал платье, спустил

Узрев ее, остановило время ход,День, месяц, год – эпоха перед ней покорно ждет.Царить ей днесь, владычице, богине,Пока светила вспять не повернут, и время не утратит имя.Джон Дауленд.Третья, последняя книга песен и мадригалов
трусики и трахал, пока та не потеряла сознание. Бомбардировка анального отверстия

Не тревожа безмолвия звуком шагов, он, далеко не столь юный, каким мог бы показаться с виду, плывет вдоль коридора, точно под ногами – не камень, а тот же сумрак, что окружает его со всех сторон.

девятилетней девочки чревата некоторыми последствиями, например, массивным

Шепот его вьется в воздухе, отражается негромким эхом от отсыревшего камня стен:

ректальным кровотечением.

– Любит… Не любит…

И он заставлял меня на это смотреть.

Плотный бархат и блестящая парча богатых, черных с серебром одежд, бледная кожа, десятки лет не видевшая солнечного света, не укрощенные, не завитые в букли волосы свободно ниспадают на плечи, лицо гладко выбрито – так нравится ей.

\"Расскажешь кому-нибудь - с тобой случится то же самое\".

– Любит… Не любит…

Но рассказывать не пришлось. Моя маленькая сестренка умерла, не приходя в

Тонкие пальцы щиплют нечто невидимое, словно бы обрывая с ромашки лепесток за лепестком, чтоб тут же, позабытый, обронить его наземь.

сознание. Ее хрупкое тельце так и не сделало ни единого вдоха до приезда скорой.

– Любит… Не любит…

Вероятно: она сгорела от стыда.

Идущий резко останавливается, всматривается во мрак, тянется дрожащей рукою к глазам.

Возможно: от острой кровопотери.

Очевидно: из-за чьего-то морального банкротства.

– Она, понимаешь ли, хочет забрать их, – доверительно сообщает он тому, кого видит, или же думает, будто видит. За годы, проведенные здесь, мироздание сделалось для него субстанцией послушной, податливой, недолговечной, меняющейся ни с того ни с сего. – И сегодня опять говорила об этом. Забрать у меня глаза… Тиресий был слеп. А еще одно время – знаешь? – был женщиной. И у него была дочь. А у меня дочери нет.

Я назвал это \"День Икс\". Да, мистеру Грайму удалось раз и навсегда расправиться с

Дыхание его прерывается, застревает в горле.

моим темным попутчиком, подталкивавшим меня к поджиганию старушечьих домов, издевательству над животными. Но после того как отец забрал меня из участка, где

– Когда-то у меня была семья. Братья, сестры, мать с отцом… Я был влюблен. И вполне мог бы иметь дочь. Но ныне их всех уже нет. Есть только она – только одна она на всем белом свете. Об этом она позаботилась.

кучка усатых полицейских во главе с детективом Моррисоном расспрашивала меня о

Не удостаивая вниманием грязь, пятнающую его роскошные одежды, он прислоняется к стене, сползает вниз, садится на пол. Вокруг – один из дальних подземных коридоров Халцедонового Чертога; хладный блеск дворцовых красот остался в стороне. Она позволяет ему гулять, бродить, сколько заблагорассудится, хоть и не отпускает далеко. Кому она делает больнее, держа его рядом – ему или себе самой? Ведь только он, только он один помнит, каким был этот двор в его ранние дни. Даже она предпочла об этом забыть – так зачем же тогда удерживает его при себе?

произошедшем, пришло время финального аккорда в той роковой пьесе. Бездыханное

Ответ известен. И всегда неизменен, каким бы ни был вопрос. Власть, да еще – иногда – развлеченье. Иных причин ей не надобно.

туловище мамы, болтавшееся на бельевой перекладине в ванной.

– И что вверху, подобно тому, что внизу, – шепчет он незримому собеседнику, порождению своего больного разума. – А что внизу, подобно тому, что вверху.

Самоубийство. Асфиксия. Куча дерьма под левитирующим телом убитой принятием

Взгляд сапфировых глаз устремляется кверху, точно способен проникнуть сквозь каменную толщу и чары, скрывающие Халцедоновый Чертог от нежеланных взоров.

неверного решения матери.

Там, наверху – утраченный им мир, прежний мир, что порой кажется только сном (вот он, еще симптом, еще один признак безумия). Людные, грязные улицы Лондона, кишащие торговцами и чернорабочими, благородными и ворами, иностранцами и деревенщиной; деревянные дома, узкие переулки, доки, великая Темза – человеческая жизнь во всем своем лубочном великолепии! И, разумеется, блеск верхнего двора, царственной Тюдор, Елизаветы Регины, королевы Англии, Франции и Ирландии, Глорианы с ее великолепной свитой.

Пожизненные пятьдесят ударов в минуту.

Великое светило, что порождает великую тень…

Я задумался о причине. Поджог или преподобный?

Человек ошибается в выводах, если что-то мешает осуществлению его плана. Я хочу

А он сидит далеко внизу, в темноте, прислонившись спиною к стене и поджав к подбородку колени. Взгляд его падает вниз, и он вновь поднимает руки, словно вспомнив о позабытом цветке.

ошибаться в собственных выводах.

– Любит…



– Не любит…

Я достал из кармана крохотную ампулу:



- Знаешь, что это, Никки? Это зарин - изопропиловый эфир метилфторфосфоновой

Ричмондский дворец, Ричмонд,

кислоты. Мощнейший яд нервнопаралитического действия. Достаточно одной его капли, чтобы в радиусе пяти-десяти метров полегло несколько человек. - Дыхание женщины стало

17 сентября 1588 г.

прерывистым. - Как зовут того парня, который постоянно заказывает приватный танец в

– Подойди ближе, юноша, дай-ка взглянуть на тебя.

твоем исполнении?

В покоях, отделанных резными дубовыми панелями, было полно народу – одни держались неподалеку, другие же сидели в стороне, играя в карты и тихо беседуя. Сидевший у окна музыкант наигрывал на лютне простенький мотив, а он, Майкл Девен, никак не мог избавиться от ощущения, будто все вокруг открыто или украдкой смотрят на него. Казалось, их пристальные взгляды сообщают всему телу неожиданную неловкость, вяжут по рукам и ногам.

- Спенсер. Но...

Я ударил ее ладонью по щеке.

К аудиенции он во всем, что касается внешности, подготовился с более чем обыкновенным тщанием. По заверениям портного, щегольская парча дублета[1] как нельзя лучше сочеталась с синевой его глаз, рукава рассекали вставки из белого шелка, каждая прядка тщательно уложенных волос знала свое место, а кроме того надел он и все свои драгоценности, какие только гармонировали друг с дружкой. Однако ж среди сего общества выглядел он лишь чуточку более, чем сносно, отчего каждый новый искоса брошенный в его сторону взгляд ложился на плечи новой унцией тяжкого бремени.

- Отвечай на вопросы без каких-либо пояснений. Да, Теодор Спенсер Грайм. Некогда -

Но если ему не удастся произвести впечатления на даму, сидящую прямо перед ним, все эти взгляды – сущий вздор.

преподобный. Ныне - бывший заключенный. Откинулся месяц назад. И эта ампула, - я

Смело, точно вокруг нет больше никого, выступил Девен вперед и как мог изящнее поклонился, ради пущего эффекта откинув в сторону край полуплаща.

повертел маленьким прозрачным сосудом перед лицом стриптизерши, - предназначена для

него. Сегодня - уже суббота. Он обязательно появится в \"Like a Pussy\". Когда вы

– Ваше величество…



Стоя в этакой позе, он мог видеть лишь подол ее платья, украшенный искусной вышивкой – кораблями и ветрами. Память о недавней победе над Великой Армадой, сто́ящая больше, чем весь его гардероб… Остановив взгляд на доблестном английском паруснике, он молча ждал.

отправитесь в приватную кабинку, скажи, что тебе дурно, разбей ампулу о пол и беги. Это

– Взгляни на меня.

все, что мне от тебя нужно.

Выпрямившись, о́н оказался лицом к лицу с той, что сидела на троне под балдахином.

- Мистер...

На этот раз хватило замаха. Никки заткнулась сама. И заплакала.

Разумеется, он уже видел ее – издалека, на церемониях в честь годовщин коронации и прочих великих празднеств, блистательную, прекрасную, рыжеволосую, с безупречно белой кожей лица. Вблизи рукотворность сей красоты была очевидна. Никакая пудра, никакие румяна не могли полностью скрыть ни следов черной оспы, ни тонких костей лица, явственно проступавших сквозь старческую кожу, но взгляд ее темных глаз искупал все: внутреннее обаяние королевы с лихвой покрывало любые изъяны внешней красоты.

- Посмотри сюда, - я достал из бумажника фотографию женщины, чудовищно похожей на

– Хм-м-м, – протянула Елизавета, откровенно изучив его снизу доверху, от полированных пряжек туфель до крашеного пера на шляпе, и уделив особое внимание обтянутым чулками ногам. Так смотрит барышник на лошадь в раздумьях, стоит ли та запрошенных денег. – Значит, ты и есть Майкл Девен. Хансдон говорил о тебе, но я желаю услышать ответ из твоих собственных уст. Чего же ты просишь?

плачущую стриптизершу, - сейчас на этом столе лежит лишь фото твоей матери. Позже

Его ответ давно был готов – только и ждал своего часа на языке.

здесь окажется сама миссис Моррисон. Не вздумай обращаться в полицию. Кто знает, где

– Всемилостивейшего позволения Вашего величества служить при вас, чтоб охранять ваш трон и вашу особу от всех нечестивых врагов, кто вздумает угрожать вам.

могут оказаться мои уши. Бери, - я протянул ей зарин, - надеюсь, ты все сделаешь

– А если я отвечу «нет»?

правильно. Пошла вон.

Майкл сглотнул. Подбородок и горло под свеженакрахмаленным гофрированным воротником чувствительно зачесались. Нелегкая же это забота – одеваться согласно вкусам королевы!



– Тогда быть мне самым счастливым и самым несчастным из людей. Счастливым уже оттого, что добился такого, о чем большинство и не мечтает – удостоился чести, пусть на короткий миг, предстать пред царственные очи Вашего величества, несчастным же – потому, что должен буду покинуть вас и более не возвращаться. Что ж, тогда буду служить вам вдали и молить Господа, чтобы однажды служение королевству и его славной владычице вновь хоть ненадолго вознаградило меня тою же благодатью.

Я помню то интервью, в котором миссис Грайм обливалась слезами и недоумениями в

Эти витиеватые словеса он репетировал до тех пор, пока не смог произнести их, не чувствуя себя дураком, и все это время надеялся, что Хансдон не сыграл с ним злой шутки и придворные не разразятся хохотом, слыша сии непомерные похвалы. Но нет, смеяться никто и не думал, и напряжение меж лопаток отчасти унялось.

связи с чудовищным поступком мужа - всеми горячо любимого преподобного, такого

жизнерадостного и светлого человека, который случайно изнасиловал маленькую

Уголки губ Ее величества дрогнули в намеке на улыбку. «Да ведь истинная цена наших славословий ей прекрасно известна», – подумал Девен, на краткий миг встретившись с нею взглядом. Впрочем, немудрено: Елизавета была отнюдь не из юных девиц, чьи головы можно вскружить сладкозвучными речами, и понимала всю несуразность высот, до коих возносили ее комплименты придворных. Гордыня Елизаветы тешилась лестью, а политический ум находил ей должное применение.

девочку.

«Наши хвалы делают ее величие непомерным, и это прекрасно служит ее целям».

- Я...я никогда не подозревала, что Спенсер...о, боже....я больше не могу, простите, отныне я ничего не хочу знать об этом человеке...простите меня...

Однако сие рассуждение нимало не облегчало аудиенции.

И ушла в сопровождении дочери и детектива Моррисона...

– Ну, а семья? По-моему, твой отец – член Почтенной компании торговцев канцелярскими принадлежностями[2].

И правда: больше всего подозрений вызывает человек, который кажется счастливым.

– И джентльмен, государыня, владеющий землями в Кенте. А также – ольдермен Фаррингдона Внутри[3], и с радостью служит Короне, печатая определенные религиозные тексты. Я же, со своей стороны, не наследую его ремесла, но состою в Грейс-Инн[4].



– Хотя учение твое, насколько я понимаю, не завершено. Ты бывал в Нидерландах, не так ли?

Поколение людей, полагающих, что предсмертная записка - это романтично. Драматично.