Взросление
Леночка всегда чувствовала себя неуверенно с мужчинами, стеснялась их, но в этот раз начала разговор первой.
Адамберг вздохнул:
Очень уж располагающим, искренним был этот человек, неожиданно встретившийся на её пути, да и кукла в руках внучки никак не выходила из головы. Лена была уверена в том, что подобных совпадений не бывает, значит, и Синди в голубом вязаном шарфике – именно та куколка, которую когда-то она дарила Вере Удальцовой по случаю её дня рождения, а мама этой крошечной дедовой внучечки – бывшая подруга.
– Говорите людям, пусть несут их сюда. И проверяйте все эти чертовы конверты. Может, в этой массе попадется один настоящий.
– Я могу увидеться с мамой малышки? Скорее всего, мы – сокурсницы, и она училась в том же институте, что и я.
– Продолжать патрулирование?
Глаза Егора Ивановича мгновенно стали печальными.
– Встретиться с ней не получится. Я Вам, Леночка, расскажу эту историю как-нибудь в другой раз, если Вы не возражаете.
– Да. Попытайтесь приблизительно оценить размах происходящего. Отберите несколько случаев для сравнения.
Они обменялись адресами, телефонами и договорились о встрече через неделю.
– По крайней мере, этой ночью никого не убили, комиссар. Все двадцать пять были живы и здоровы сегодня утром.
Лена пригласила Егора Ивановича к себе, и он, любивший точность, прибыл в гости без единой минуты опоздания.
– Я знаю, Вуазене.
Адамберг быстро вырезал ту статью, которая отличалась от прочих уравновешенным слогом и насыщенным содержанием. Только этого и не хватало, чтобы поджечь порох, статья была подобна бензину, вылитому на тлеющий очаг. У нее было загадочное название: «Болезнь № 9».
Ужастик
Болезнь № 9
Внучку очень заинтересовал музыкальный инструмент, девочка с усердием водила пальчиками по клавишам, а клавиши отзывались незнакомыми ей звуками – то резкими и громкими, то глухими и тихими, это забавляло маленькую пианистку, и она старалась ещё сильнее.
Одинокая Леночкина квартира сразу наполнилась живительной энергией детского присутствия, милой суетой и счастливым смехом восторженного ребёнка.
Префектура полиции, в лице окружного комиссара Пьера Брезийона, заверила нас, что в четырех загадочных смертях, произошедших на этой неделе в Париже, повинен серийный убийца. Жертвы были задушены, и старший комиссар Жан-Батист, Адамберг, ведущий расследование, передал прессе убедительные фотографии, на которых видны следы удушения. Но сегодня ни для кого уже не секрет, что некий гражданин, пожелавший остаться неизвестным, приписывает случившееся началу эпидемии черной чумы, этому страшному бедствию, которое унесло в прошлом миллионы человеческих жизней.
Гостья смеялась по-особенному: тоненько-тоненько и очень звонко, будто колокольчик ведёт свою собственную мелодию, отличную от басистого фортепиано. Иногда она прерывала свои импровизации, чтобы потрогать чёрные и белые клавиши, ощутить их приятную, глянцевую поверхность, залезть кончиками пальчиков в диезы и бемоли, опуститься вниз, к педалям, придавить каждую из них ладошкой и с хитрой полуулыбкой замереть в ожидании чуда.
Пока малышка забавлялась извлечением звуков, взрослые пили чай на кухне. Никоим образом Егор Иванович не начинал разговор о матери ребёнка, а Лена осторожничала из соображений деликатности, вопросов не задавала, только рассказывала о себе, о столичном институте, который окончила с красным дипломом, что позволило ей потом трудоустроиться в родном городе, об увлечении музыкой и своей учительнице, которая случайным образом оказалась матерью её студенческой подруги Веры.
Учитывая вышесказанное, позволим себе усомниться в действенности мер, которые демонстрирует наша полиция, и вернемся на восемьдесят лет назад. Из памяти парижан стерлась последняя вспышка чумы, поразившая столицу. А между тем она разразилась не далее как в 1920 году. Возникшая в Китае в 1894 году, третья пандемия чумы опустошила Индию, унеся жизнь двенадцати миллионов человек, достигла всех главных портов Западной Европы – Лиссабона, Лондона, Опорто, Гамбурга, Барселоны… и добралась даже до Парижа на барже, прибывшей из Гавра и разгрузившейся в Левалуа. К счастью, в Европе болезнь долго не продержалась и угасла через несколько лет. Однако она успела поразить девяносто шесть человек, в основном жителей северных и восточных пригородов, из числа нищих старьевщиков, обитавших в грязных лачугах. Зараза проникла и в город, в самом центре болезнь унесла жизнь двадцати человек.
Егор Иванович очень удивился тому, что новая знакомая знает Ларису Андреевну:
Однако в то время, пока длилась эта эпидемия, правительство держало ее в строгом секрете. Населению делали прививки, но прессе не сообщалась причина этих чрезвычайных мер. Эпидемслужба полицейской префектуры в ряде внутренних служебных записок настаивала на том, чтобы скрыть от людей истинное название болезни, которую стыдливо нарекли «болезнь № 9». Вот что писал генеральный секретарь в 1920 году: «Несколько случаев болезни № 9 были зафиксированы в Сент-Уане, Клиши, Левалуа-Пере, а также в Девятнадцатом и Двадцатом округах Парижа. (…) Обращаю ваше внимание на сугубо конфиденциальный характер этой записки и на необходимость избежать тревоги среди населения». Утечка этой информации позволила газете «Юманите» разоблачить секрет в выпуске от 3 декабря 1920 года: «Вчерашнее заседание сенат посвятил „болезни № 9“. Что это за болезнь? В половине четвертого от господина Годена де Виллена мы узнали, что речь идет о чуме…»
– Как тесен мир, Леночка! И предположить не мог, что Вы и есть подруга моей дочери, что с Вами меня сведёт сама судьба. Вера много говорила о Вас, только фамилию не назвала. Я же нашёл всех её знакомых и друзей, о которых она рассказывала мне, кроме Вас. Ездили мы с внучкой и к Марине Валерьевне, она там же работает, в пельменной. Сокрушалась сильно, ведь Эдик так любил Верочку, мечтал жениться на ней. Но не довелось ему ни жениться, ни увидеть Верочкину дочку. Следствие ещё не окончено, преступник не найден. Есть только версия: кто-то попросил подвезти, Эдик остановился. Один пассажир сел на переднее сидение, а второй – на заднее. Оттуда и был нанесён смертельный выстрел в голову. Он умер мгновенно. Труп в лесу бросили… Лихие времена настали… А может, и не заканчивались они вовсе…
Не желая обвинять полицию в том, что она снова фальсифицирует факты, чтобы скрыть от нас правду, мы с помощью этого небольшого экскурса в историю призываем всех граждан страны помнить о том, что у правительства всегда были тайны и что во все времена оно с блеском умело притворяться.
Светлое и радостное настроение улетучилось, Леночка заплакала.
Егор Иванович вытащил платок, вытер накатившую скупую слезу и только потом продолжил рассказ.
Адамберг задумчиво опустил руку, в которой держал зловещую статью. Чума в Париже в 1920 году. Он впервые слышал об этом и решил позвонить Вандузлеру.
– Вы извините меня, Леночка. Пришёл к Вам в гости и принёс печаль… А Верочку мы можем навестить в любой день, когда Вам удобно будет. Я похоронил её здесь, в родном городе.
– Я только что прочел газеты, – сказал Марк Вандузлер, не дав ему начать. – Дело пахнет катастрофой.
Девушка рыдала так долго, что Егор Иванович стал опасаться за состояние её здоровья. Он налил стакан воды, открыл нараспашку окно. Ветерок ворвался в маленькую хрущёвскую кухоньку, подхватил цветастые шторки и начал забавляться, кидая их из стороны в сторону. Круглые кольца задвигались в такт порывам ветра, заелозили по деревянной багете, застрекотали, словно тропические насекомые. В эту минуту маленькая Верочка, вдоволь наигравшись клавишами, начала осваивать крышку фортепиано: открывая и закрывая её со стуком, она искренне радовалась и хлопала в ладоши. И это резкое нагромождение разнородных звуков, вся эта странная какофония походила на озвучку современного ужастика с его реалиями потустороннего мира.
– Действительно пахнет, – согласился Адамберг. – А эта чума в 1920 году – правда или вымысел?
Когда Лена почувствовала силы для продолжения разговора, она попросила Егора Ивановича подробно рассказать о том, что случилось с её подругой.
– Абсолютная правда. Девяносто шесть человек заболели, из них тридцать четыре умерли. Старьевщики из пригородов и несколько человек в самом городе. Особенно сильно задело Клиши, там погибли целые семьи. Дети подбирали дохлых крыс на свалках.
– А почему болезнь не распространилась?
– Леночка, всё произошло стремительно. У Веры начались роды на две недели раньше установленного срока. Обменная карта, выданная женской консультацией, осталась в столичном общежитии. В карте были указаны: гинекологическая операция, которую перенесла Вера в школьном возрасте, заключение врачебного консилиума и запрет на самостоятельные роды, только кесарево сечение. Верочка ничего и не успела сказать врачам, а они не предполагали, что молодая и здоровая с виду девушка не сможет родить сама. Время было упущено, операционный шов лопнул, началось обильное кровотечение. Когда поняли, что спасти мать не получится, начали спасать ребёнка… Я назвал внучку в честь своей дочери. Сначала Верунюшку поместили в Дом малютки. Через полгода мне удалось оформить опекунство над ней, и вот мы вместе.
– Благодаря прививкам и профилактике. Да и у крыс, похоже, выработался иммунитет. Это была агония последней чумы в Европе. Еще она появлялась только в Аяччо в 1945 году.
– А как же отец девочки, муж Веры? Не был против? – поинтересовалась Елена.
– Это правда, что полиция все скрыла? И про «болезнь № 9» правда?
– Слава ведь от Веры и ребёнка отказался… Я один хоронил Верочку, Лариса Андреевна лечилась в санатории. Уже потом сообщил ей…
– Увы, комиссар, это именно так. Тут нечего возразить.
– Я хорошо помню, что у Верочки был отец, его тоже звали Егором Ивановичем, как и Вас. Я не совсем поняла, а Вы кем приходитесь моей подруге?
Адамберг повесил трубку и прошелся по комнате. «Эпидемия 1920 года» – эти слова звякнули у него в голове, как маленький ключик, открывающий потайную дверцу. Он не только отыскал отправную точку, но и мог отважиться проникнуть в эту приоткрытую дверь и спуститься по темной замшелой лестнице, ведущей в глубины Истории. В его куртке зазвонил телефон, и в трубке раздался гневный голос Брезийона, возмущенного содержанием утренних газет.
– Я и есть настоящий отец Удальцовой Верочки. А тот Егор Иванович вместе с Ларисой Андреевной – приёмные родители, точнее, Вера была их приёмной дочерью до тех пор, пока я не освободился.
– Что еще за бардак, откуда это вранье про полицию? Что за чушь про чуму в 1920 году? – кричал окружной комиссар. – Это была эпидемия испанки! Вы должны сейчас же все опровергнуть.
Он не стал рассказывать Лене о своей прошлой жизни. Зачем травмировать и без того расстроенную девушку излишними подробностями? Настанет время, узнает всё сама.
– Не могу, господин окружной комиссар. Это правда.
– Вы издеваетесь, Адамберг? Или вы соскучились по своим горам?
Дружба
– Дело не в этом, господин комиссар. В1920 году действительно была эпидемия чумы, заболели девяносто шесть человек, тридцать четыре умерли. А полиция и правительство попытались скрыть это от народа.
– Поставьте себя на их место, Адамберг!
С той встречи между ними завязалась дружба.
– Я и так на их месте, господин комиссар.
Егор Иванович звонил Леночке, она после работы заглядывала на чай. И к себе домой тоже приглашала этого доброго дедушку с внучкой.
Последовала пауза, и Брезийон с грохотом бросил трубку.
У Леночки словно открылось второе музыкальное дыхание: она вспоминала всё, что умела играть раньше, чтобы порадовать своих гостей и, конечно, научить основам музыки Верусю, к которой питала чувства, похожие на материнские.
То ли Жюстен, то ли Вуазене, кто-то из них толкнул дверь кабинета. Оказалось, Вуазене.
Они часто отправлялись на совместные прогулки, все праздники и дни рождения отмечали по-семейному. Лена покупала для Верусечки подарки, билеты на детские ёлки и театральные спектакли, а Егор Иванович старался отблагодарить Лену, чем мог: починил неисправный кран на кухне, поменял сантехнику в ванной, положил кафельную плитку, побелил в квартире потолок, поклеил новые обои и линолеум. Да, и ещё он починил всю обувь в доме и сшил для Леночки красивые туфли, настолько мягкие и удобные, что ноги в них просто пели, как призналась она однажды.
– У нас аврал, комиссар. Звонки отовсюду. Весь город знает, люди перепуганы, все рисуют четверки на дверях. Мы уже не знаем, за что хвататься.
Так продолжалось несколько лет до тех пор, пока Верочке не исполнилось семь. Егору Ивановичу очень хотелось дать своей внучке хорошее образование, поэтому он замыслил переезд в Москву, и Леночка снова осталась одна.
– Не суетитесь. Оставьте все как есть.
Они перезванивались с Егором Ивановичем еженедельно, и даже пару раз в Москве Лена навещала друзей, ставших для неё почти родными людьми, но потом звонки стали не частыми, а встречи – совсем редкими. У Лены произошло важное карьерное событие: её повысили в должности и перевели в другой офис. Обязанностей стало гораздо больше, и она уже ощутила дефицит свободного времени и бремя ответственности, которое давит «под ложечкой», заставляет пить валериану в таблетках, лишает сна, отдыха, свободы выбора и отпуска в летние месяцы.
– Хорошо, комиссар.
К десятилетию своей любимой Веруси Лене удалось выгадать несколько дней и уехать в Москву. Они посетили Большой театр, побывали в Третьяковке, и всё время Егор Иванович рассказывал о школьных и творческих успехах внучки: параллельно с основной она училась в музыкальной школе по классу фортепиано, принимала участие в самодеятельных концертах и даже пробовала сочинять музыку. Он купил пианино, и Вера ежедневно упражнялась и дома, в съёмной квартире, и в музыкалке.
Мобильный зазвонил снова, и Адамберг вернулся на свое место у стены. Министр? Или следственный судья? Чем большее волнение охватывало окружающих, тем беспечнее он становился. С тех пор как он нашел отправную точку, все встало на место.
Следующий раз Леночка побывала у своих друзей на пятнадцатилетии Веры. Перед ней стояла высокая, взрослая, сформировавшаяся девушка, настолько похожая на свою мать, что Леночка чуть не разревелась, вспомнив подругу и печальную участь, постигшую её. Веруся уже была студенткой первого курса музыкального училища и мечтала о консерватории.
Звонил Декамбре. Он единственный за все утро не сказал, что прочел газеты и что им грозит катастрофа. Декамбре по-прежнему изучал «странные» послания, которые получал из первых рук, до того как они попадали в прессу. Сеятель явно давал фору Глашатаю, словно хотел сохранить за ним привилегию первого чтеца, а быть может, поблагодарить за то, что тот безропотно послужил его рупором.
На Верочкин выпускной Елена не попала: за неделю до события неудачно упала и сломала ногу. Ираида Платоновна приехала с Украины ухаживать за дочерью, они много говорили в этот период, Леночка радовалась маме, как в детстве, и даже где-то там, в самом потаённом уголке души, была рада тому, что случился перелом, ведь иначе бы мама не вырвалась от мужа, а она очень скучала по матери, по общению, не виделась с ней много лет.
– Утреннее послание, – сказал Декамбре. – Над ним стоит поразмыслить. Оно длинное, возьмите ручку.
В последующие годы Лена проводила каждый отпуск у мамы на Украине, поправляла здоровье на овощах и фруктах: Ираида Платоновна умело вела хозяйство, развела птицу, обихаживала огромный огород и плодоносящий сад.
– Слушаю вас.
В плотном рабочем графике на поездки в Москву у Леночки не оставалось ни сил, ни времени. Она пыталась звонить Егору Ивановичу и даже отправляла в его адрес телеграмму, но вот уже два года подряд телефон не отвечал. Когда Леночке предложили курсы усовершенствования в столице, то она отправилась с радостью, не раздумывая. Первым делом, она предприняла попытку навестить Удальцовых. К сожалению, по прежнему адресу дедушка с внучкой не проживали.
– «Вот уже семьдесят лет прошло с тех пор, – начал Декамбре, – как они пережили это страшное бедствие, и свободно вели торговлю, когда, многоточие, прибыл, многоточие, корабль, груженный хлопком и другими товарами. Многоточие». Я упоминаю многоточия, потому что они стоят в тексте, комиссар.
Новости
– Я знаю. Продолжайте медленно.
Обычно после работы Елена заходила в магазин, потом дома готовила еду, ужинала под мурлыканье героев какого-нибудь телесериала, а дальнейшее происходило традиционно, впрочем, как и у многих работающих граждан: она выключала телек, принимала душ и ложилась спать. Новостные передачи принципиально не смотрела, не тратила на них драгоценные минуты жизни: известий хватало и на работе, целыми днями в кабинете вещало радио.
– «Пассажирам разрешили свободно входить в Город со своим багажом и навещать жителей, но последствия этого вскоре оказались гибельными, потому что, как только… многоточие… господа… многоточие… Врачи прибыли в ратушу, чтобы предупредить градоначальников о том, что, будучи призванными утром к постели молодого моряка по имени Эйсален, они обнаружили у него признаки Заразы…»
А тут что-то изменилось в вечерних планах и настроении Леночки, экран телевизора не погас в двадцать один ноль-ноль на программе «Время».
– Это все?
После политических новостей и основных событий в стране показали подготовку к предстоящим выборам, в кадре мелькнула девушка, очень напоминавшая Верусю. Лена даже прибавила звук!
– Нет, там еще интересная концовка о том, как повели себя правители города. Вашему начальству должно понравиться.
Всё услышанное не разрешило сомнений: просто похожа, ведь Верочка уже, наверное, выучилась в консерватории, получила ангажемент в престижный оркестр и работает где-нибудь по контракту. Какое она может иметь отношение к встрече депутата Государственной Думы с избирателями? Да, и как выглядит сегодняшняя Вера?
– Я слушаю.
Может быть, Лена ещё долго размышляла бы на тему «она или не она», но тут пустили титры, и сомнения вмиг улетучились: это была Удальцова Вера Егоровна.
– «Подобное признание повергло градоначальников в трепет; и при мысли о том, какие беды и напасти им грозят, они были подавлены охватившим их горем. И не удивительно, что появление Чумы посеяло такой страх в их душе, ибо сказано в Священном Писании, что из трех бедствий, которыми Господь пригрозил своему Народу, Чума – самое страшное и суровое…»
На другое утро Леночка оформила в отделе кадров три дня в счёт отпуска и поехала в столицу навещать своих друзей.
– Я бы не сказал, что окружной комиссар подавлен горем. Скорее он готов раздавить других.
– Могу себе представить. Я через это прошел, всегда нужен козел отпущения. Вы боитесь потерять место?
Глава двадцатая
– Посмотрим. Что вы поняли из сегодняшнего послания?
Выборы
Вера Удальцова-младшая к встрече с мужчиной своей мечты была не готова.
– Что оно длинное. А длинное оно потому, что преследует двойную цель: усугубить страх людей, объясняя, что власти сами перепуганы, и объявить о будущих смертях. И предсказать их подробно. Я смутно догадываюсь, о чем речь, Адамберг, но уверенности у меня нет, мне нужно навести справки. Я ведь не специалист.
Как она ни старалась, а времени на личную жизнь и прогулки при Луне не было: плотный учебный график в музыкальном училище приходилось совмещать с концертным.
– Вокруг Ле Герна много народу?
Её время было расписано по минутам, а портфель всегда был заполнен большим количеством нот: она сотрудничала с оперными и эстрадными певцами. Вокалисты любили Верочкину обязательность и безукоризненный аккомпанемент, ценили её редкий музыкальный дар и абсолютный слух, а потому с радостью предлагали сотрудничество и даже платили небольшие деньги от своих гонораров.
– Еще больше, чем вчера вечером. Во время его сеансов уже трудно найти свободный уголок.
– Пора бы взимать с Ле Герна плату за место. По крайней мере, хоть кому-то будет от этого польза.
Дебют
– Поосторожнее, комиссар. Не шутите так в присутствии бретонца. Потому что Ле Герны, может, и неотесанные мужланы, но они не разбойники.
Однажды Вера запела, произошёл случай из разряда классических
– Серьезно?
– Во всяком случае, так говорит покойный прапрадедушка Жосса, который его время от времени навещает. Жалует он к нам не часто, зато регулярно.
Ведущая певица застряла в автомобильной пробке и сильно опаздывала к началу концерта, зрители скучали в холле, и тут осторожной поступью приблизился Звёздный час. Администратор концерта предложил исполнить в раус-программе несколько фортепианных произведений.
Конечно, Вера с радостью согласилась: раус в одно лицо и две руки – это же почти бенефис! Сыграв пять пьес, она решила оживить свою фортепианную программу и со свойственным ей воодушевлением запела любимую песню…
– Декамбре, вы нарисовали четверку у себя на дверях?
Так состоялся певческий дебют, который не укрылся от ушей важного человека – декана вокального факультета.
– За кого вы меня принимаете? Если на свете останется хоть один человек, способный противостоять губительному суеверию, им буду я, слово бретонца. Я и Ле Герн. А еще Лизбета. И если пожелаете присоединиться, добро пожаловать в нашу компанию.
– Я подумаю об этом.
На третьем курсе, когда все студенты уже начинают готовить произведения для выпускного экзамена, Вера изменила свою творческую судьбу и перевелась на вокальное. Фортепиано она обожала, как и музыкальное исполнительство, но внезапно проснувшаяся любовь к русским народным песням, лирическим, проникновенным, перечеркнула её карьеру концертмейстера и многообещающе позвала за собой в неизведанные певческие дали.
– Суеверный человек всегда легковерен, – возбужденно продолжал Декамбре. – Легковерным просто манипулировать, а от манипуляций до катастрофы один шаг. Суеверие – настоящая язва человечества, от нее погибло больше народу, чем от всех эпидемий чумы вместе взятых. Постарайтесь поймать этого сеятеля, пока он не лишил вас работы, комиссар. Не знаю, понимает ли он, что творит, но напрасно он так заносится и ни во что не ставит парижан.
Ансамбль
Адамберг положил трубку, задумчиво улыбаясь. «Понимает ли он, что творит». Декамбре затронул то, что тревожило его со вчерашнего дня, он уже начал потихоньку распутывать этот клубок. Держа перед глазами листок со «странным» посланием, он перезвонил Вандузлеру. Тут в дверях появился Жюстен, он же Вуазене, и жестами дал понять, что количество домов с четверками достигло семисот. Адамберг едва заметно кивнул, понимая, что до наступления вечера число домов дойдет до тысячи.
В итоге Вера проучилась в музыкальном училище на три года дольше своих сверстниц, но этот факт её не огорчал, наоборот, придавал уверенности в будущем, которое она выстраивала сама, мечтая связать его со сценической деятельностью.
Талантливую и обаятельную выпускницу с глазами, пылающими любовью к музыке, сразу заметили и предложили участие в прославленном ансамбле, имеющем награды и звания.
– Вандузлер? Это снова Адамберг. Хочу прочитать вам «странное» послание, полученное сегодня утром, у вас есть время? Это не долго.
Коллектив был многочисленным, а концерты – яркими и незабываемыми: душой программы слыла женская вокальная группа, а её нежными и прекрасными крыльями – хореографический состав участниц, выпускниц балетного училища.
– Давайте.
Поддерживаемый Министерством культуры, ансамбль довольно часто выезжал на гастроли, и Верочка всё чаще улетала в престижные заграничные турне.
Когда Егор Иванович заводил разговор о поступлении в Консерваторию, то внучка вздыхала и опускала глаза: совместить нынешние поездки с учёбой никак не удастся.
Марк внимательно слушал, пока Адамберг неторопливо читал о неминуемом бедствии, готовом обрушиться на город в лице молодого Эйсалена.
Конечно, ей хотелось получить высшее профессиональное образование, но именно сейчас, когда так несказанно повезло с работой и бурной концертной деятельностью, которой Верочка грезила во сне и наяву, было бы, по меньшей мере, глупо расставаться с мечтой.
– Что скажете? – закончив чтение, осведомился Адамберг, словно заглядывая в словарь. Ему казалось невозможным, чтобы запас знаний Вандузлера не помог ему разгадать эту тайну.
Любовь
– Марсель, – уверенно заявил Марк. – Чумы надо ждать в Марселе.
Любовь настигла Верочку внезапно и сокрушила все её творческие планы и сценическую жизнь: отдавалась она неизведанному чувству самозабвенно и страстно.
Адамберг ожидал услышать что-то о сеятеле, потому что послание звучало по-новому, но ему и в голову не приходило, что история выйдет за пределы Парижа.
Первый мужчина, как и все мужчины в мире, желал обладать возлюбленной сполна, не оставляя ей кислорода, поглощая свободные минутки и заполняя собой всё личное пространство.
– Вы уверены, Вандузлер?
Сказать честно, он его и не оставлял: любовь увеличивалась день ото дня в геометрической прогрессии, не давая девушке ни единого шанса выдохнуть, спрятаться от неистовой мужской страсти.
– Совершенно уверен. Речь идет о прибытии корабля «Святой Антоний» 25 мая 1720 года к причалам замка Иф. Он плавал к берегам Сирии и Кипра и вез на борту зараженный шелк. У экипажа уже проявились признаки болезни. Недостающие в тексте имена врачей – отец и сын Пейсонели, которые забили тревогу. Это очень известный текст, и эпидемия тоже. Болезнь тогда опустошила город наполовину.
Увлечённая Верочка потеряла ориентацию и рухнула в объятия кавалера, словно безумная, пропуская сводные и генеральные репетиции, не появляясь ни дома, ни на работе, полностью забыв про внешний мир и концентрируясь только на своём внутреннем ощущении счастья.
– А вам известно, где жил этот Эйсален, которого пришли осмотреть врачи?
Казалось, что ничего другого ей и не надо, только глаза любимого, его руки и губы. Не было в тот миг ничего существеннее, важнее и нужнее. И даже хорошая работа и обожаемая музыка померкли перед этим сильным и мощным чувством к мужчине.
– На площади Линча, сейчас это площадь Ленча, за северной пристанью старого порта. Основной очаг эпидемии находился на улице Эскаль, но этой улицы уже не существует.
Его звали Андреем, он был женат и опытен, подарил несмышлёной в любовных вопросах Верочке три воза впечатлений и шесть тележек блаженства, пообещал вечную и нескончаемую любовь, квартиру, машину и всё-всё, что она захочет.
– Ошибки быть не может?
Верочка хотела любить бескорыстно, мещанские вопросы вызывали в ней протест, да и что ей было надо на самом деле? Ни-че-го. Только быть с любимым рядом.
– Нет. Это Марсель. Могу прислать копию оригинального текста, если вам необходимо подтверждение моих слов.
Любимый занимал солидную управленческую должность, получал неплохую зарплату и мог обеспечить и скромные Верочкины желания, и основательные запросы жены, воспитывающей двух десятилетних сыновей-близнецов. Верочка получала свой пакет романтических удовольствий и пылких заверений, а жена – конверт с деньгами на содержание детей Андрея.
– Не стоит, Вандузлер. Благодарю вас.
Понимая, что совмещать любовные утехи с серьёзной работой в творческом коллективе не получится, Верочка решительно уволилась. Чего только не сделаешь ради любви?
Она рассталась с музыкой нежданно-негаданно, посвятив ей немало лет и сил, и фактически оказалась без работы, правда, с перспективой устройства личной жизни. По этому поводу сильно загрустили только Егор Иванович – Верочкин дед, да дочь Зевса и Мнемосины.
Адамберг в смятении покинул свой кабинет и пошел к Данглару, который вместе с остальными тридцатью сотрудниками пытался справиться со шквалом телефонных звонков и оценить размах всколыхнувшегося людского суеверия. В зале пахло пивом, но еще больше потом.
– В городе скоро раскупят всю краску, – сказал Данглар, кладя трубку и записывая цифру.
Андрей
На лбу у него выступил пот, он поднял глаза на Адамберга.
Положительных новостей из наспех созданного гражданского союза не последовало.
– Марсель, – объявил Адамберг, кладя перед ним текст письма. – Сеятель отправился в путешествие. Нам тоже пора, Данглар.
Через три месяца Андрей попросил Верочку не спешить с официальной регистрацией отношений, подождать хотя бы лет семь-восемь, пока подрастут его мальчишки, чтобы не оставлять их на произвол судьбы и воспитать достойных сыновей Отечества.
– Бог мой, – воскликнул Данглар, пробегая текст глазами. – Прибытие «Святого Антония»!
– Вам знакома эта история?
Уходить от прежней жены вот прямо так – сразу, раз и навсегда, он как-то и не помышлял, во всяком случае, с принятием окончательного решения себя не торопил, да и поспешно разрушать свой прочный и стабильный брачный союз не стремился даже в прежние годы, когда у него, бывало, случались подобные влюблённости.
– Теперь, когда вы сказали, я вспомнил. Но сам я бы вряд ли догадался.
Его жена Антонина была очень удобной спутницей жизни: романов на стороне не лишала, заковыристых вопросов с подоплекой не задавала, сцен ревности не закатывала и умело закрывала глаза на все похождения Андрея, ни одной слезинкой и ни одним мускулом не выдавая своей печали или душевной боли. А, может, их просто и не было вовсе?
– Этот случай известен лучше других?
Если бы Верочка получше знала ловеласов, то бежала бы от Андрея так, что только пятки сверкали, опрометью бросилась бы домой, восстановилась на работе и испытала новый прилив творческого вдохновения и подъём жизненной энергии.
– Конечно! Это последняя эпидемия во Франции, но она была самой свирепой.
Однако этого не случилось.
– Нет, не последняя, – возразил Адамберг, протягивая ему статью о «болезни № 9». – Прочтите это, и вы поймете, что к вечеру не останется ни одного парижанина, который бы верил полиции.
Данглар прочел и покачал головой.
Шестое января
– Это катастрофа, – сказал он.
Спохватилась Вера утром шестого января.
– Умоляю, не произносите больше это слово, Данглар. Соедините меня с коллегами из Марселя, район Старый порт.
Андрей, с которым они весело провели первую неделю Нового года, поехал к себе домой.
– Старый порт… Старый порт… это Масена, – проговорил Данглар, который знал фамилии окружных и старших комиссаров всей страны, а также главные города всех округов. – Он знает свое дело и совсем не похож на предшественника, тот был просто зверь. Кончилось тем, что его понизили в чине за рукоприкладство, издевался над арабами. На его место назначили Масена, он приличный человек.
Совесть подсказала ему лучшее решение: отдать супружеский долг жене и отцовский – сыновьям, покататься с ними на лыжах, поиграть в хоккей и слепить снеговика, ведь школьные зимние каникулы для того и созданы, чтобы радовать и баловать детей.
– Тем лучше, – ответил Адамберг, – потому что нам предстоит действовать заодно.
Пока Андрей наслаждался общением с сыновьями, обсуждением родительских тем с Антониной, вкуснейшей домашней едой, пельмешками ручной работы с идеально загнутыми волнистыми краями, которые он когда-то, в приступе нежности и любви к жене, назвал «Антонинками», Верочка проанализировала своё положение любовницы-куклы и ужаснулась.
В пять минут седьмого Адамберг стоял на площади Эдгар-Кине в ожидании вечерних новостей чтеца, но ничего нового не услышал. С тех пор как сеятелю пришлось посылать письма по почте, «странные» послания стали появляться реже. Адамберг знал это, он пришел понаблюдать за лицами слушателей. Толпа теперь была гораздо плотнее, и многие вытягивали шею, чтобы разглядеть этого «глашатая», возвестившего появление чумы. Двое полицейских, постоянно дежурившие на площади, получили приказ охранять Ле Герна в случае, если во время чтения возникнут беспорядки.
Ситуация, казавшаяся ранее наисчастливейшей удачей, теперь виделась иначе: нелепой и жестокой историей, почему-то случившейся именно с ней, с Верочкой.
Разве может ждать влюблённая душа немыслимое количество времени? Через семь-восемь-десять лет, когда перевалит за тридцать, она будет уже не «куколкой», «умницей» и «любимкой», как называет её сейчас расчувствовавшийся Андрей, умеющий ублажать слух ласковыми и нежными словами, а недоверчивой и нервной женщиной, имя которой – Старая Дева!
Адамберг стоял под деревом недалеко от эстрады, слушая пояснения Декамбре. Тот уже составил список из сорока человек, которых разделил на три колонки – завсегдатаи, частые и случайные слушатели, с краткими приметами, к тому прилагающимися, как выражался Ле Герн. Красной чертой он подчеркнул тех, кто слушал «Страничку французской истории» и заключал пари о судьбе пострадавших от кораблекрушения у берегов Финистера, синей – тех, кто спешил на работу и уходил сразу после чтения, желтой – зевак, которые оставались на площади посудачить или отправлялись в «Викинг», фиолетовой – завсегдатаев, не пропускавших ни одного выпуска. Все аккуратно и ясно. Держа в руке листок, Декамбре незаметно указывал комиссару на людей из списка.
Некстати вспомнились слова из песни: «Моя доля – бабья воля бестолковая»…
Ну, уж нет! Бестолковой и безвольной она никогда не была и не будет!
– «Кармелла», трехмачтовое австрийское судно водоизмещением 405 тонн, груженное балластом, вышло из Бордо в Кардифф и затонуло у берегов Гак-ар-Вилер. Четырнадцать членов экипажа спасены, – закончил Жосс, спрыгивая с эстрады.
И, всё-таки, Верочка загрустила, помрачнела лицом, сжалась в комок, ушла в себя и принялась молчать.
– Скорее смотрите, – сказал Декамбре. – Те, у кого вид недоуменный, кто хмурит брови, ничего не понимая, – это новенькие.
Молчала она до начала следующей рабочей недели, а потом резко расправила плечи, приосанилась и, громко хлопнув дверью съёмной квартиры, вышла на улицу. Морозный воздух мгновенно придал уверенности и сил, и Верочка быстро зашагала в сторону автобусной остановки.
– Синие, значит, – кивнул Адамберг.
Через час она уже стояла в приёмной Министерства.
Министерство
– Точно. А те, кто обсуждает, качает головой, жестикулирует, – это бывалые.
– Андрей, забери ключи. Я возвращаюсь к дедушке, он неважно себя чувствует. Мы больше не сможем встречаться.
Декамбре отправился помогать Лизбете чистить стручковую фасоль, несколько ящиков которой купил по дешевке, а комиссар зашел в «Викинг», протиснулся под нос драккара и уселся за столик, который уже считал своим. Заключившие пари об исходе кораблекрушения шумно толпились в баре, выигранные деньги переходили из рук в руки. Все ставки были записаны Бертеном, чтобы не было жульничества. Памятуя о божественных предках хозяина заведения, люди считали его человеком надежным и неподкупным.
Про здоровье деда Вера придумала на ходу, ей подумалось, что забота о близких людях – тема для воспитанного человека святая, никаких отговорок или неприятия за ней не последует. Таким образом, болезненное расставание с Андреем пройдёт гладко.
Адамберг заказал кофе и загляделся на профиль Мари-Бель, она сидела за соседним столиком и очень старательно писала письмо. Это была нежная и хрупкая девушка, и ее можно было бы назвать восхитительной, будь ее губы очерчены более четко. Как и у брата, у нее были густые, вьющиеся, спадающие на плечи волосы, только в отличие от волос Дамаса они были чистые и светлые. Улыбнувшись комиссару, она вновь принялась за свое занятие. Сидевшая рядом молодая женщина по имени Ева пыталась ей помогать. Она казалась менее хорошенькой, видимо, оттого, что ей не хватало живости, у нее было гладкое серьезное лицо и синеватые круги под глазами. Именно такой Адамберг представлял себе какую-нибудь героиню девятнадцатого века, запертую в провинциальной глуши, в доме, обшитом деревянными панелями.
Андрей никак не ожидал прихода Верочки, а ещё больше он не ожидал от неё такого поворота событий: хоп, и выбросила его из своей жизни, вышвырнула вместе с ненужными ключами.
– Так хорошо? Думаешь, он поймет? – спрашивала Мари-Бель.
Кровь быстро-быстро начала пульсировать в его висках.
– Сойдет, – отвечала Ева, – только коротковато.
– Что за финт ты придумала? Ну, скажи, к чему эта комедия, Вера? Ведь у нас с тобой всё прекрасно: я люблю тебя, а ты любишь меня. Я снял для нас квартиру и думал, что мы с тобой совьём в ней уютное гнёздышко и всегда-всегда будем счастливы, а ты ни с того, ни с сего вдруг всё переиначила, не спросив, не обсудив ничего со мной, не предупредив о своём экстренном решении, пришла в Министерство культуры, закатываешь мне сцены, словно дешёвая девка. Я не ожидал от тебя, честно. Считал тебя славной и милой, даже идеальной, представляешь?
– Может, про погоду написать?
– Можно.
Вера упрямо молчала.
Мари– Бель снова склонилась над бумагой, крепко сжимая ручку.
– Хорошо, как хочешь. – Андрей положил ключи в карман. – Спасибо, что была в моей жизни.
– В слове «простудился» пишется «о», а не «а», – поправила Ева.
Он хотел развернуться и уйти, но Верочка не планировала отпускать его.
– Ты точно знаешь?
– Андрей, мне нужна работа. Сейчас я очень в ней нуждаюсь. Не мог бы ты найти что-нибудь подходящее для меня?
– Мне так кажется. Дай попробую.
Нахмурясь, Ева несколько раз написала слово на бумажке, не зная, что выбрать.
– Ну, ты даёшь! Ты считаешь, что я готов по первому требованию найти тебе тёплое местечко? Я не руковожу службой занятости и не имею ни малейшего представления об имеющихся вакансиях. Отдел кадров на первом этаже, направо от входа.
– Теперь уж и не знаю, совсем запуталась.
Он ушёл, а Вера осталась.
Мари– Бель повернулась к Адамбергу.
– Комиссар, – застенчиво спросила она, – в слове «простудился» – «о» или «а»?
Почему-то ей стало весело от такого быстрого прощания с человеком, которого ещё вчера она боготворила и которому доверяла свою жизнь. Он «скинул» её с плеч, как старый, заношенный пиджак, отругал напоследок, обозвал дешёвой девкой, хотя ничего плохого она не совершила, никаких сцен, вереща истошным голосом, не закатывала, говорила предельно вежливо. Более всего её обидело то, что он распрощался тотчас, как будто заранее был готов к такому исходу романа, ожидал его.
Адамберга впервые просили помочь с орфографией, и он совершенно не знал, что ответить.
В ней пробудилась женская дерзость и желание насолить, наперчить, отомстить, воспользоваться набором специй-колкостей и слов-кинжалов. Однако она решила остудить свой пыл и вышла на улицу.
– В предложении «Но Дамас не простудился»? – уточнила Мари-Бель.
Стерва
Адамберг пояснил, что с орфографией он не в ладах, и, похоже, Мари-Бель это огорчило.
Вера постояла минут двадцать, вдыхая жадными глотками, до боли в груди, ломкий морозный воздух.
– Но ведь вы полицейский, – недоумевала она.
Нет, пасовать не в её характере! Бороться и искать, найти и не сдаваться! Так говорил любимый герой Одиссей.
– И тем не менее, Мари-Бель.
Внимание привлекла надпись. Большие красные буквы гласили: «Все на Выборы!».
– Я пойду, – сказала Ева, тронув Мари-Бель за руку. – Обещала Дамасу помочь посчитать выручку.
– К чему бы это? – подумала Вера, разглядывая громоздкий баннер. – Может, эта та самая путеводная нить? Нить Ариадны?
– Спасибо, – ответила Мари-Бель, – ты так добра, что согласилась меня заменить, а то я с этим письмом еще долго провожусь.
Верочка снова вошла в здание Министерства и позвонила по внутреннему телефону.
– Не за что, – сказала Ева, – для меня это развлечение.
Дежурный охранник всполошился, внимательно наблюдая за действиями девушки, которая совсем недавно вежливо попрощалась с ним при выходе из здания, а теперь пришла снова, и стал прислушиваться к каждому её слову.
Она бесшумно поднялась и вышла, а Мари-Бель снова повернулась к Адамбергу:
– Это Удальцова беспокоит Вас, Андрей Яковлевич, – представилась Вера, как ни в чём не бывало. – Могу ли я просить Вас направить меня наблюдателем? Я хотела бы внести личный вклад и поучаствовать в предстоящих выборах. У меня есть подобный опыт, я уже работала наблюдателем, когда была студенткой музыкального училища.
Андрей немного растерялся от прыти бывшей возлюбленной, даже и не понял сначала, о чём она просит, но постарался взять себя в руки и ответить достойно:
– Комиссар, я должна написать ему об этой… об этом… бедствии? Или об этом лучше молчать?
– Обратитесь, пожалуйста, к председателю предвыборного штаба. Его зовут Иннокентий Петрович. Телефон Вам подскажет дежурный. Всего доброго!
Адамберг медленно покачал головой:
Ну, и девка! Лезет напролом. Ты её в дверь, а она – в окно! Теперь Андрей понял, что от Верочки можно ожидать какого угодно сюрприза и просто так от неё не отделаешься.
– Никакого бедствия нет.
Только бы не подставила и не влезла, куда не следует. Ум у неё прёт изо всех щелей. Да, давно пора зарубить на носу: никогда не связывайся с девушкой, если ей уже двадцать пять. Никогда! Это не милый, наивный, беспомощный котёнок, ждущий ласки, а упёртая, знающая себе цену, идущая напролом, разъярённая львица. Одним махом разорвёт в клочья все чувства, добьётся своего, разрушит семью, истощит нервы и карьеру твою скомкает, как испорченный лист бумаги.
– А как же четверки? А черные тела?
Адамберг снова покачал головой:
«Чёрт меня дёрнул связаться с этой стервой», – в сердцах подумал Андрей.
– Есть убийца, Мари-Бель, этого уже более чем достаточно. Но никакой чумы нет и в помине.
Глава двадцать первая
– Вам можно верить?
Иннокентий Петрович
– На все сто.
Иннокентий Петрович был в тех мужских годах, когда гормон уже отыграл свои слишком бравурные гимны, а на смену им пришли воспоминания о детстве и славных песнях юности.
Мари– Бель опять улыбнулась, теперь совсем успокоившись.
Он, действительно, ловил себя на мысли о том, что отчего-то помнит их наизусть, будто и не минуло с тех пор, как услышал слова впервые, пяток десятилетий. Иннокентий Петрович стал часто напевать, особенно, когда был в приподнятом настроении.
– Боюсь, Ева влюблена в Дамаса, – нахмурившись, продолжала она, словно, после того как Адамберг рассеял ее страхи насчет чумы, он сможет разрешить и другие заботы, мучившие ее. – Советник говорит, что это к ней жизнь возвращается, что так и надо. Но тут я с ним не согласна.
– Стареешь, Петрович, – усмехнулся его заместитель, уловив среди прочих слова про «былинников речистых». – Песенка твоя с бородой!
– Почему? – спросил Адамберг!
– Эх, такой душевный был марш! Сейчас всё не то. Энергии нет в современных песнях, силы подъёмной, комсомольского энтузиазма.
– Потому что Дамас влюблен в толстую Лизбету, вот почему.
– Ладно, не бурчи, Петрович! Новые поколения – новые песни. Логично ведь?
– Вам не нравится Лизбета?
Мари– Бель сморщила носик.
– Логично, Игорь Андреевич, только душа просит родного чего-нибудь, нашенского.
– Она славная, – продолжала девушка, – но от нее столько шума. И я ее немножко побаиваюсь. Во всяком случае, Лизбета у нас – особа неприкосновенная. Советник говорит, что она – как дерево, которое дает приют сотне птиц. Я не спорю, но от нее оглохнуть можно. И потом, она всюду устанавливает свои порядки. По ней все мужчины сохнут. Понятное дело, с ее-то опытом.
Мужчины не успели договорить на тему вокальных предпочтений, как в дверь постучали.
– Вы ревнуете? – улыбнулся Адамберг.
– Открыто, входите! – почти хором произнесли они.
– Советник говорит, что да, а я бы не сказала. Меня вот беспокоит, что Дамас проводит там все вечера. Понятное дело, когда Лизбета поет, все подпадают под ее чары. Дамас по-настоящему влип, Еву он не замечает, она ведь тихоня. Конечно, с ней скучно, но оно и понятно, она ведь столько пережила!
Мари– Бель смерила Адамберга испытующим взглядом, пытаясь понять, известно ли ему что-нибудь о Еве. Похоже, ничего.
Активистка
– Муж несколько лет бил ее, – пояснила она, – не мог сдержаться. Она сбежала, и теперь он ее ищет, чтобы убить, представляете? Как так может быть, что полиция прежде не убьет самого мужа? Никто не должен знать фамилию Евы, так приказал советник, и горе тому, кто попытается ее разузнать. Сам-то он знает, но ему можно, он ведь советник.
Верочка толкнула массивную дверь и оказалась в небольшой, светлой комнате, наполненной запахами свежей типографской краски.
Адамберг позволил себе увлечься беседой, время от время поглядывая по сторонам. Ле Герн привязывал урну на ночь к стволу платана. Шум телефонных звонков, который преследовал комиссара от самой работы, понемногу стихал. Чем банальнее была беседа, тем больше он отдыхал. Тревожными думами он был сыт по горло.
Ей бросились в глаза стопки бюллетеней, аккуратно разложенные на открытых полках, а ещё – флаги, стоявшие по углам комнаты яркой стайкой.
– Здравствуйте! Я к Вам по направлению, – бодро заявила Верочка и решительно подошла к мужчине, который ей показался возрастным, а потому – самым главным.
– Ясное дело, – разглагольствовала Мари-Бель, развернувшись к комиссару, – Еве это на пользу, она ведь с тех пор мужчин на дух не переносит. Теперь она оживет. Глядя на Дамаса, она понимает, что есть парни и получше того подонка, что ее лупил. Так оно к лучшему, потому что жизнь женщины без мужчины… понятное дело, такая жизнь лишена всякого смысла. Лизбета в это не верит, она говорит, что любовь это сказки для дураков. Говорит, что это чушь собачья, можете себе представить?