Но я решил и здесь возразить Акатовой, хотя буду потом и об этом жалеть:
– Но когда мужчина прижимает свои гениталии к гениталиям женщины или даже девочки, то там другая статья, и совсем другие, несоразмерные грехи и сроки!
– А вот здесь, позвольте судить нам, юристам! – оборвала она меня. – И если у вас нет больше пояснений по судебно-медицинским вопросам, мы благодарим вас и не задерживаем! Вы можете быть свободны! А впрочем, стойте!.. Адвокат!.. – Федорчук поднялся на обращение судьи Акатовой. – Подойдите тоже к эксперту. Я хочу вам обоим сказать следующее, чтобы у вас не появлялось больше желаний ездить по судам. Ведь вы еще захотите узнать мнение и решение кассационного суда, а там намылитесь и в Верховный суд? Ведь поедете?!.. Вижу, поедете… – она почему-то говорила о нас обоих. Может, только потому, что по новому закону, и я имел право обратиться в суд высшей инстанции, если не согласен с выводами суда в рамках своей экспертизы. – Так вот, я объясню вам простую вещь. При всей парадоксальности рассматриваемого уголовного дела, необычной и нестандартной ситуации, ребенок не может многого объяснить. Но никто не снимает с повестки дня, что подсудимый мог для удовлетворения своих половых страстей или страстишек глумиться или воспользоваться ртом потерпевшей, то есть, ртом своей дочери! И мы, в таком случае, всегда верим ей! И все суды будут верить четырнадцатилетней девочке, которую отец в тринадцать лет заставлял делать «это» своими губами или ртом! Я надеюсь, вы меня услышали?!
Я замешкался и не знал, куда идти – вперед или назад. Я потерял ориентацию и порывался то в сторону судей, то в противоположном от них направлении. Адвокат тащил меня на выход. Потом он мне расскажет, что кроме всего прочего, у меня был открыт еще и рот, словно я хотел спросить, где выход. А Мадлене Руфьевне, видимо, показалось, что я хочу возразить.
– У вас еще остались вопросы? – упредила она мои лишние выпады.
– Ско… рее… ско…рее… и-и-и-и..! – и я тогда не знал, что ответить сразу, а хотел сказать сначала «скорее всего».
– Я надеюсь, за рамками сегодняшнего процесса? – она так спрашивала, как уже знала и была уверена, что все то, что можно объяснить нам, она сделала. Но видя мои колебания, и растерянный и обескураженный вид, и мое протяжное «и-и-и-и», она решила, что я не знаю, как обратиться к ней.
– Да! – я сказал с опозданием, отвечая на предыдущий вопрос, и снова: – и-и-и-и.
Тут она, нарушая судебную этику, назовет себя:
– Ну, если теперь все за рамками сегодняшнего процесса, зовут меня Мадлена Руфьевна! – так она, думая, что я забыл или запутался, как обращаться к судье, словно предлагала мне очистить душу и сердце.
– Мадлена Руфьевна! Я хочу сказать, что для выполнения своих обязанностей в ходе проведения экспертизы, судебно-медицинский эксперт наделен определенными правами, обжаловать действия и решения суда, прокурора, следователя и лица, производящего дознание. Закон не устанавливает перечень лиц, имеющих право на обжалование. Следовательно, жалоба может исходить от любого лица.
– Не советую! – резко обозначила Мадлена Руфьевна, поняв, что я опять пытаюсь раскачать и расшатать дело по Маскаеву. – У нас недавно был подобный случай. Дочь… маленькая девочка прочитала в интернете, про «рондо», что это мятные конфеты. Попросила отца объяснить. Тот вынул свой «орган», и стал объяснять ей, что это и есть «рондо». Заставлял ее сосать и облизывать. Девочка подросла и узнала все в том же интернете, что такое минет. Теперь отец сидит на зоне и с ним делают то же самое, чем он заставлял заниматься свою дочь! Мы вас больше не задерживаем! – и чтобы мы, наконец, поняли, все судьи встали. Вероятно, у них наступил обед.
26
Назад, из Пензы в Сердобск, мы ехали с Лехой молча. Суд апелляционной инстанции оставит решение Сердобского городского суда без изменений, которое вступало теперь в законную силу.
Ничего не изменилось в лучшую сторону. Маскаева в скором времени переведут из изолятора на зону, там он уже находиться не мог, чтобы выжидать время на обжалование в других судах.
Адвокат не находил теперь для себя возможности, чтобы обратиться в суд кассационной инстанции, а уж тем более в Верховный суд. А говорить о Европейском суде по правам человека, казалось даже неуместным.
Нам не хотелось в дороге травить друг другу душу. Я ни в чем не упрекал и не осуждал адвоката. На мой взгляд, он сделал все, что мог. Было жалко, что Маскаева бросил родной брат, как меня бросил родной сын – Роман.
Через две недели мы снова оказались с Алексеем Игоревичем в Пензе на его машине возле учреждения ЯК 7/5 или, если по-новому – исправительное учреждение ФКУ ИК № 5 УФСИН России по Пензенской области. Меня не пустили. Леха ушел один, хотя он меня вез, чтобы пройти вместе.
Оставшись сидеть в машине и ждать возвращение Федорчука, я был сам не свой. Все, что произошло, не стало для нас неожиданностью или случайностью. Только теперь я еще больше понимал, что нужно все-таки было пытаться обжаловать решение суда апелляционной инстанции и довести дело до Верховного суда. Пусть даже ни с этим, а с другим адвокатом, написать обращение к Бастрыкину или к Чайке. Но на другого адвоката у меня не хватило бы денег, а Леха делал все бесплатно. Он пытался спасти не только Маскаева, но и мою честь. А теперь уже ничего не удастся. Все теряло свой смысл. Мне что-то давило на сердце и разрывало душу. Тяжелые чувства одолевали меня.
Как все события оказались связанными со мной, и почему я оказался в водовороте страшных обстоятельств, я не мог до конца понять и объяснить самому себе. И ловил себя на странной мысли, что это судьба.
Но чья здесь рука – Провидения или Беса? И тогда, думал я, если это проделки Беса, то он хотел мне показать свою силу, чтобы я, наверное, не повторял так часто фразу «Бог сильнее дьявола». Вот поэтому я не люблю роман Булгакова «Мастер и Маргарита», где Михаил Афанасьевич внушил огромному поколению, в первую очередь русской молодежи: «– Так кто же ты, наконец? – Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо», – что Дьявол, олицетворение зла, но вершит благо. Булгаков писал о своем времени, писал о Сталине, сравнивая его с Воландом.
И сегодня, в наше уже время люди хотят и ожидают Сталина и не понимают и не осознают всего ужаса, как по ночам увозят родных и близких людей, и как без суда и следствия они исчезают или исчезали за стенками ГПУ и НКВД. Или выходят через 20-25-ть лет с потерянным чувством справедливости и собственного достоинства.
Я теперь часто думал, смогу ли я дальше спокойно жить, носить в себе тяжкий груз. Молчать или начать писать? Говорить, но не быть услышанным? Нет, конечно, нет! Я буду постоянно думать о том, как рассказать людям, всему обществу, как достучаться в кованые ворота Российского правосудия! Я буду мечтать, как выиграть джек-пот в русское лото, чтобы суметь нанимать авторитетных адвокатов в России, как Резника или Падве, когда придется защищать таких бедолаг, как Маскаев. Может, тогда у нас что-то поменяется, чтобы не стало или не смогли жить и существовать в нашем обществе плохие судьи, следователи, судебные врачи, Велиары и Джунгары, или даже просто люди с потерянным чувством совести и элементарной порядочности.
Возможно ли такое в наше время, в одной области или во всем государстве? Я не знаю, но верил и продолжаю верить и надеяться. И думаю, не только возможно, но обязательно когда-нибудь случится. И те, кто будут читать мои записки в далеком будущем, станут удивляться: неужели такое происходило когда-то в России. А на могилах, умерших к тому времени Джунгара и Велиара, сядут воробушки, чтобы поклевать продукты, которые, наверное, все еще будут оставлять родственники в дни православной Пасхи. Но правосудие станет уже другим.
И вы меня спросите, что я вижу через сто лет, и я отвечу: «В России есть честные суды присяжных, и нет подлых судей, как Сербенев и Акатова, и нет следователей как Степашкин и Утешкин. И живется человеку в нашей стране легко и свободно. Он не боится за настоящий и завтрашний день!» И не актуальными станут слова Салтыкова-Щедрина: «Если я умру, и проснусь через сто лет, и меня спросят, что сейчас происходит в России, я отвечу: пьют и воруют!»
Проходная зоны, куда я ходил с адвокатом и куда меня не пустили, теперь, будто задрожала, как при землетрясении, дверь резко распахнулась и оттуда вылетела, как фурия, Ирина, дочь Анастасии Петровны Маскаевой. За ней бежала и сама мать. На матери уже не оказалось черных стоптанных туфлей, а на девочке не видно было белых носков, что так бросались раньше в глаза. Наступила уже вторая половина осени, они обулись по сезону: на девочке – ботинки, на матери – короткие полусапожки. Волосы на голове дочери в этот миг растрепались, торчали в разные стороны, куртка расстегнулась, по щекам текла тушь, она истерично кричала и рыдала:
– Зачем? Зачем? Зачем тебе все? Его нет! Его больше нет! Он мертв! Разве мы этого хотели? Я писала, потому что меня не посадят! Маленькая! Спросу нет! Условный срок! Где он? Мы же не вернем его уже никогда! Зачем? Зачем? Ну, ответь мне, зачем? – и она стала опускаться на землю и упала, начала биться в припадке, напоминая эпилептический статус. Мать старалась поднять ее за плечи и истошно вдруг заревела и завопила.
Я не мог больше оставаться в машине и спокойно наблюдать и смотреть на семейную сцену. Выскочил из автомобиля и устремился к девочке. В кармане, кроме ключей от собственной квартиры в Сердобске, у меня ничего не нашлось. Я стал вставлять их между зубами девочки и поворачивать поперек, чтобы она не откусила себе язык. Она не откусит его, но все-таки сильно зажмет, что он посинеет, и на нем останутся следы – отпечатки ее зубов. Она билась в ужасных судорогах или можно их назвать конвульсиями. Сознание она потеряла. И я понимал задним умом, что лучше вставить бы ей в рот мягкий предмет, чтобы она, не дай бог, не сломала бы зубы о мои ключи, но у меня с собой больше ничего не оказалось. Да и сам я несколько растерялся. Все-таки специфика работы судебного врача совсем иная. Вокруг рта у нее скопилось много пены, что я видел очень часто в своей профессии у людей, утонувших в водоемах. Сила сжатия зубов у эпилептиков такова, что сунь я нечаянно в тот момент ей свой палец в рот, она его откусила бы.
Кто-то на проходной исправительного учреждения все видел, а я еще и сам громко кричал:
– Скорую! Скорую! Вызывайте скорую!
Наверное, дежурный на зоне и вызвали «скорую». Приехавшие врачи вставили девочке роторасширитель, а я сумел забрать свои ключи. Анастасия Петровна уезжала с каретой скорой помощи. В последний момент увидела и узнала меня. Прижалась неожиданно к моей груди и запричитала:
– Миленький Рондов! Прости нас! Прости! Если сможешь! – а когда залезла в скорую помощь, закричала оттуда мне: – Бес он! Бес!
Я перепугался от возможного смысла ее слов и боялся, что она говорит о муже, о здоровом увальне, к которому, как мне казалось, я даже успел за короткое время привыкнуть, потому что часто в последние месяцы думал о нем. Она увидела мой испуг и добавила:
– Сунин – бес!
«Скорая» увезет их обеих, только девочку на носиках, а мать сама залезет в неотложку и поедет сопровождать дочь в больницу.
Я вернулся в машину. А Леха к тому времени успел выйти из учреждения и увидел последнюю сцену. Я невольно ляпнул сущее мракобесие, хотя и не лишенное смысла:
– На моих ключах ее слюни. Можно выделить ДНК. Сунину достаточно будет, чтобы посадить меня за сексуальное домогательство?.. Прости, глупо пошутил.
Потом я увидел, что у дверей проходной нарисовался маленький кругленький мужичонка в черном драповом полупальто, из-под полы которого выделялись форменные синие брюки. Трудно, казалось бы, его не узнать – Мишаню Сестерову. Он вызвал у меня ужасные воспоминания, до жутких болей в сердце. И я опять зачем-то спросил Алексея Игоревича, хотя мог сейчас и не спрашивать:
– А ты не знаешь, что он здесь делает?
– Ну как же, Сергей Петрович! Смерть на зоне! Труп! Погиб заключенный! Этим занимается следственный комитет.
– И он понапишет, что осужденный Маскаев упал на нож и так семнадцать с половиной раз?!
– И Плотников может написать, что смерть наступила от сердца!
– Может! А истыкали труп!
Мы выехали из Пензы, и каждый из нас хотел сказать что-то свое, но не знал, как и с чего начать.
– Не переживай, Сергей Петрович! Мы его не спасли бы! Мы не боги! Мы его слуги!
– Громко!
– Что?
– Люди, не исполняющие гражданских законов, не исполняют и божьих!
– Не живут такие на зоне!
– Рондо!
– Что? Извини! Не понял!
– Рондо – круг! Замкнутый круг! Или движение по кругу! Ракова, Прошин, Хомин создают Сунина, Степашкина, Утешкина, а те, вылепят новых…
– Скорее, круговая порука… А еще «рондо» на молодежном сленге – минет!
– Да? А зачем ты мне сказал? – удивился я.
– Вспомнил последние слова Акатовой в областном суде.
– Они его убили! Они все… его убили! И я думаю, он – не первый и не последний!
– А не сгущаешь ты краски, доктор?
– Я трезво смотрю на наше время! – уходил я в себя, задумываясь о новых жертвах.
Сегодня 22 декабря 2021 года. Я все еще в южной Сибири, и я пишу письмо на родину любимой женщине:
«Дорогая Марина! Любовь моя! Солнце мое! Я люблю тебя так сильно, что сжимаю до боли зубы, оттого, что не могу сейчас быть с тобою рядом! Жители Горного Алтая исповедуют язычество. Но они, как и мы, верят в силу Добра и Справедливости! И я, уповая на Бога нашего, верю, что Он слышит нас, наши сердца и души, и не позволит нам с тобою жить в разлуке!
Отсюда далеко до Поволжья и до Пензы… Но рассвет в Сибири начинается раньше!»
2021 год декабрь
Маргарита Гремпель