Тут Алексей вспомнил, сколько бы он не посещал разных музеев, сколько бы ни видел всевозможных статуй, в том числе и Геракла и Аполлона, у них у всех маленькие пенисы. В связи с этим он посмотрел в интернете статуи Эроса, Амура, Камы и Ангуса и оказалось, что даже у богов любви они тоже маленькие. Или они такими и должны быть, подумал он. Ведь любовь, наверное, не в этом. У женщины только 3–5 сантиметров в начале влагалища чувствительные, а в верхней части находится малочувствительные нервные волокна, и та зона относительно нечувствительная. Может все для того, чтобы роды протекали безболезненно. Но, в любом случае, Бог умнее и дальновиднее человека, знал, что творил.

– Маш, скажи прямо, мне очень важно знать! Дочь заявила, что он ее изнасиловал, когда ей было 13-ть лет, даже 12-ть…

– Это год назад что ли? Да брешет она! У него член, как дубина, на две половинки разорвал бы ее! Простите, не удержалась! – И она зарделась таким пунцовым румянцем, оттого, что никогда раньше о таком никому не говорила.

После, когда мы встретились с адвокатом, склонялись с ним к одной мысли, что вся история не что иное, как провокация или подлые намерения матери и дочери. И Сунин, следователь зла и порока, с легкостью подхватил это дело и стал его развивать, учил своих подельников, что говорить в суде и как врать эксперту, чтобы многотомный талмуд был чистым и не развалился бы в зале судебного заседания. А в ходе следствия Сунин плотно станет держать руку на пульсе витиеватых измышлений и вранья, и постоянно консультироваться с полковником Хоминым. А тот, понимая, что дело шито белыми нитками, будет этому даже рад. Он проверял Джунгара, как Игорь Николаевич держит жертву и добычу в зубах. Он не должен был ее выпустить или упустить, дать скрыться, как от охотника и спрятаться. Уйти от наказания, от демократических принципов российского правосудия. А для него, для пикера вместе с Джульбарсом, все равно было хорошим трофеем. Хомин натаскивал своего преемника, как охотничью собаку на любого зверя, а здесь – на ведение уголовного дела. Ведь когда-нибудь он станет доверять ему такие уголовные расследования, которые будут «под заказ» или «на заказ», как правильно написать, никто не скажет. Это за пределами российского правосудия и русского правописания. Хомин думал: пусть преемник потренируется на простачке, на увальне, на глупом и забитом мужичке. Главное, научиться сокрушать адвоката и экспертов. А надо будет – в тяжелый момент Хомин поможет, не бросит, подключится и научит, как сделать лучше, как сломать участников процесса, как любое дело повернуть в нужное русло. Вся история с Маскаевым была для них работой бесплатной, как бы, дармовой. Но она оказалась очень удобной для тренировки следователя. А всегда будут, и сейчас есть уже по области другие дела, где нужно править балом, а там суммы очень большие, неимоверно большие, и без подоходного налога. И только тогда Сунин станет понимать, для чего надо жить и работать. В самом деле, следователь не для того так долго учится, чтобы оставаться бедным, не спать по ночам, а порою бегать по помойкам и выгребным ямам. На зарплату разве проживешь, внушал Хомин Сунину. Да и кто на нее сейчас живет, продолжал рассуждать наставник, ни один прокурор, ни один судья – все берут мзду. Бедность не порок, а большое свинство, – заключал он в конце своих размышлений.

Сунин появился у меня в кабинете один. Он специально пришел в конце недели и под конец рабочего дня, когда любой человек устает и ему временно все надоедает. Когда хочется побыстрее уйти домой на выходные. Поэтому в это время все становятся уступчивыми.

– Ну, Петрович, застал, застал… А то ведь ты, как беременная женщина, работаешь всего пять часов в день. А если забальзамируешь кого, срубишь денежки, и ищи-свищи тебя, как ветра в поле. – Тут он врал, я всегда был на телефоне. Меня в любое время суток могли выдернуть на место происшествия. И на осмотр трупа, бывало, уходила вся ночь. – А денежки, «бабулечки», «капусту» за бальзамирование, – он говорил об этом всегда с завистью, считая себя элитой общества, но, к сожалению, с маленькой зарплатой, – в общую копилочку на новый Лексус!

Он время от времени намекал мне и давал понять, что комитет может все, и если захочет, сделает так, что не будет у меня ИП, а значит, и денег от дополнительного заработка. А отсюда упадут мои доходы, и я узнаю, как тяжело живется следователю в этой жизни, потому что окажусь, мол, теперь с ним в одном положении, как в одной лодке. Поэтому он был уверен, я должен делать то, что он скажет, то, что он хочет. Он жаждал сделать из меня Велиара. Вот из-за них я все оформил официально, чтобы он не имел возможности вместе с полковником Хомином меня посадить или угрожать уголовным преследованием, что они сделали с Плотниковым, и о чем я знал от Штирлица и Блондина. Я выписывал родственникам квитанции, и не две, как заставлял Пупок, я продолжал делать все по закону. Но давление со стороны Сунина повторялось много раз, особенно в такие периоды, когда появлялись спорные уголовные дела. Однако ему пока что-то мешало, чтобы напрямую, от имени комитета, закрыть мою предпринимательскую деятельность. Я узнаю обо всем, почему у них не получилось, попозже, когда они добьются своего и закроют мое ИП.

В Сибири у меня будут другие условия труда. Но Сунин и Хомин не сумели сломить мой характер, мою натуру, не смогли сделать из Рондова карманного эксперта. Я остался на некоторое время безработным, но чтобы жить дальше и быть слугой совести. И бороться с теми, кто продает Россию и делает ее страной беззакония и хаоса. Мне очень хотелось превратиться в графа Монте-Кристо.

– Ну, я думаю, – продолжил Сунин, – ты, наконец-то, определился и теперь не сомневаешься в насильнике? Заключения должны быть готовы! Давай, заберу.

– Видишь ли, Игорь Николаевич, – остановил я его напор, – заключение по девочке я не решился заканчивать. Хотя все описал. Она девственница! Я говорю и заявляю совершенно серьезно и однозначно! Каким образом ее мог изнасиловать отец, я не представляю. Все параметры его мужских половых органов я, практически, исследовал при тебе. Я не стал делать выводов по девочке. Написал прямо в заключение, что в виду возникших противоречий, в моем представлении о половом статусе девственности, прошу назначить комиссионную судебно-медицинскую экспертизу.

Сунин, как мне показалось, остолбенел. Он был и так высоким, а сейчас из-за позвоночника, с физиологическими кифозами и лордозами, которые будто выпрямились, стал выше. Так бывает при испуге. Сунин вытянулся сантиметра на три, а то и больше. Оказался еще более ровным и стройным, и я заметил, как он сосредоточенно думает или просчитывает в голове варианты.

– Ну а по самому Маскаеву у тебя же нет сомнений? Что ты хотел увидеть, то ты и увидел. Или ты написал, что он импотент? – нагло и ехидно насмехался и торопил меня двуликий Янус, которого мягко еще прозвал Леха-адвокат «Джунгаром». Теперь как нельзя точно. Все выдавало в нем страшную сущность. Я уже хорошо знал историю с любовницей Маскаева. Он и сам не заявлял, что не может совершать полового акта. Он отрицал у себя какие-либо заболевания мочеполовой системы. Заключение по нему я закончил стандартной фразой – «данных за то, что гражданин Маскаев Петр Федорович, на момент освидетельствования не может совершать половой акт, не установлено».

7

– Ну вот, это уже дело! – обрадовался Сунин, читая текст заключения по Маскаеву. Словно перед ним оказалось не обычное и часто встречаемое им заключение эксперта, а уже однозначный и окончательный приговор суда. – Хорошо, я заберу у тебя заключение на него. А на девочку нам не надо. Пусть останется у тебя. Нам достаточно заключения липецкого эксперта Огули. А остальное уже неважно! – так, прочитав неоконченное заключение по девочке, он решил вернуть его мне. Глумясь надо мной, без иллюзий и компромиссов заявил – А это можешь, куда хочешь деть! Можешь даже выбросить! – Потом он вдруг опомнился, что если это станет известно суду и судье, хотя он не должен и не мог допустить такого, то суд запросит и затребует от него заключение. И он тут же переобулся, и опять поменял свое поведение, поведение оборотня в погонах. – А впрочем, дай-ка на всякий случай. По вечерам стану наслаждаться твоим слогом… Шучу! Оставляю тебе. Расписываться не буду!

Я очень удивился, но не подал виду. Уходил он все-таки на полусогнутых ногах с опущенными плечами. Что-то его настораживало и беспокоило. Я не мог всего до конца понять. Как можно было это даже представить, именно то, что происходило сейчас на моих глазах. Я невольно вспомнил цитату из «Гамлета» Шекспира: «неладно что-то в датском королевстве» или «прогнило что-то в датском королевстве». Но сейчас все происходило в глубокой провинции, в Пензенской губернии, в глуши, в маленьком провинциальном городке Сердобске. Я опять вспомнил уже слова Чацкого: «в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов». Потому что Сердобск переходил то в Саратовскую область, то в Пензенскую. Перед тем, как выйти уже из кабинета Джунгар, а теперь уже я мог бы вслух назвать его «Джульбарсом», без стыда и совести добавил:

– Некогда, Петрович! Дело завтра в суд передаю! Какая комиссионная экспертиза? Маскаев полностью признал свою вину. Все рассказал. Написал, как произошло. Я ему даже позволил, для облегчения своей участи, написать явку с повинной! – и он уверенно закрыл за собой дверь.

Тут я окончательно потерялся в мыслях, но я не забыл, как только он появился, включить микрофон у «жучка», который дали мне сотрудники ФСБ. Я записал его бредовые измышления с самого начала.

Вечером я пришел к Оле-медрегистратору, домой, чтобы сбросить всю информацию Штирлицу и Блондину. Она рассказала мне новую страшную историю о Сунине.

Оказалось, как только я ушел с работы, Сунин вернулся в мой кабинет, когда в нем задержалась Оля. Он сел на кушетку, взял со стола журнал регистрации трупов, вальяжно откинувшись к стене, стал его перелистывать. С безобидным видом он что-то вспоминал, и тут неожиданно попросил Олю:

– Оль, а ты не можешь мне дать на несколько минут постановление по Маскаевой?

– А Сергей Петрович все в сейф закрыл, а я ключи от сейфа сегодня дома оставила! – Оля догадалась о его замыслах.

Сейф у нас – простой маленький металлический шкаф с навесным замком, какими закрывают обычные почтовые ящики. Сунин легко сбил его и сказал, что завтра принесет новый, еще лучше и прочнее.

– Я собиралась звонить вам, Сергей Петрович! Но Сунин забрал у меня телефон. Сказал, что у вас есть высшее образование, а у меня нет медицинского. Сказал, чтобы я подумала о том, где буду работать. А вас могут уволить. Он перерыл все папки с заключениями, но постановления на девочку нигде не оказалось. Я даже испугалась, куда оно могло деться!

– Я его забрал с собой!

– Я только потом догадалась!

– А ты не успела его записать?

– Успела, Сергей Петрович! Он держал телефон и сам себя записывал. Я нажала на запись раньше. Он не догадался. Был злой. И занят поисками постановления. Или боялся, что вы вернетесь!

– Ну что же, радистка Кэт, – я ее так называл, сравнивая с русской радисткой из кинофильма «Семнадцать мгновений весны», – включай передатчик! Информация уже сегодня должна уйти Штирлицу.

Оля отправила всю информацию по интернету с помощью своего компьютера. У меня компьютера не было. Мне очень хотелось им верить. Я рассчитывал, что мой голос и мои шифрограммы читают и слышат «наши». И если я погибаю, мне хотелось сказать, чтобы они услышали, что я не сдаюсь, а порою хотелось просто закричать, насмотревшись когда-то советских фильмов: «За Родину! За Сталина!» А теперь, даже ратуя за многопартийную систему, я как русский солдат перед смертельной опасностью хотел, как клятву произнести: «Считайте меня коммунистом!» У меня наступало отчаяние, но я продолжал верить и надеяться, что банду возьмут в разработку вместе с главарем. И здесь снова появился Леха, агент национальной безопасности.

– Петрович! Читал дело в суде! Но там нет твоего заключения по девочке!.. Ты пошел с ними на сделку? – смягчив свой тон, спросил он меня, как бы давая понять, что он все поймет, если я сдался, у меня же – дети и больная мать…

– Ты ошибся, адвокат! Русские не сдаются! – хотя я не совсем уверен, что в моих жилах течет одна русская кровь. Но хорошо знал и читал о великом народе, когда Сталин сказал, что Великую Отечественную войну выиграл русский народ.

– Так что, заключения не будет? Или будет? – не понимая еще меня, продолжал он удивляться. – Я же съездил в Липецк и узнал, что они, Маскаевы, мать и дочь, снимают трехкомнатную квартиру. Не всю. В одной комнате живет тот самый Огуля!

– Есть заключение! Есть! Но он не взял его! Оно лежит у меня!

– А постановление? – взъерошенный и уже рассерженный адвокат ничего не мог понять.

– Не пропало! А могло бы! – с нотками грусти ответил я.

– Их нет в деле! Любого полицейского следователя за такое отдают под суд!

– Я не могу дать тебе их читать! Знаешь сам – закон!

– Но у тебя запросит их судья, когда я заявлю об этом в судебном заседании. Можешь сейчас сказать мне – нет!? Скажи, что ты больше ничего не хочешь, и я не буду этого делать!?

– Я представлю суду все документы! Я хочу остаться таким, каким был. И дожить свою жизнь хочу честным человеком!

– Ну, даешь, Петрович! Намучил ты меня!

– Говори в суде все! У меня нет пути назад. Со мной выступят, если будет надо, еще четыре врача. Сомневаюсь я только в одном. Он азербайджанец. Хирург. Может не захотеть. Или не устоять. Ему работать надо.

– Это же приговор Джунгару! – восхитился адвокат моей решимости.

Слишком близко

– Я хочу правды! Что будет с Джунгаром, наплевать. Если он мужик, пусть застрелится! Я не хочу, чтобы невиновные сидели в тюрьме. Зачем тогда вся эта демократия? А клеветникам должно быть стыдно!

© Amanda Reynolds, 2017

Школа перевода В. Баканова, 2018

Адвокат ушел от меня возбужденный, радостный и уверенный в том, о чем я ему говорил. А я стал вспоминать, как мое сознание еще раньше отчасти лукавило, а душа спорила и не соглашалась. Я, как бы, не хотел портить отношения со следственным комитетом, а тут, конечно, получалось, что порчу. У них начнет разваливаться дело, потому что я дал объективную картину по обоим свидетельствуемым. И вот в тот момент сознание толкало меня в другую сторону: пусть скажут правду по моему заключению, но другие. Так я, мол, не испорчу отношения со следственным комитетом. Я хотел быть, как говорят в таких случаях, наполовину беременным. Потом жалел, что заколебался. Хотя я не изменил ни одной записи в заключение, не переписал ни единой строчки. И имея перед собой истинное положение свидетельствуемых, в том числе о половой неприкосновенности девочки, не стал писать выводов, переадресовав эту функцию в областное бюро для комиссионной судебно-медицинской экспертизы. Мне казалось тогда, что я спасал себя, но потом окажется, что я просто резал свое сердце без ножа. Хотя был уверен во всех описаниях подлинного полового статуса свидетельствуемых, как самой девочки, так и ее отца. И Лукавый с левого плеча меня спрашивал:

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

– До конца… выводы, почему не написал?

* * *

Я оправдывался перед самим собой:

Двадцать один день после падения

– Боялся ошибиться.

Я инстинктивно отворачиваюсь от мужа и сползаю к самому краю кровати – только бы оказаться подальше. Сознание словно парит в невесомости между сном и явью. Поежившись, крепче зажмуриваю глаза. Глубокая ночь окутывает холмы черным покрывалом. Ветер продирается сквозь кроны высоких деревьев у подъездной дорожки, дождь барабанит по черепице и стекает по каменным стенам. Наш дом, перестроенный из амбара, возвышается на холме одинокой глыбой. Я буквально вижу, как вода заливает огромные окна и затапливает сад, постепенно просачиваясь в почву.

А Лукавый и тут знал ответ моего сердца:

Муж размеренно сопит рядом, дом наполнен ночными звуками: тиканьем часов на кухне, тихим жужжанием сушилки для белья. Я закутываюсь в одеяло и отдаюсь во власть подсознания, почти физически уходя от реальности. В памяти всплывают картины прошлого, неяркие и обрывочные. Чем настойчивее я вглядываюсь, тем бесцветней они становятся, как будто дразнят. И тут неожиданно возникает новый образ, непрошеный, но желанный. Как ни хочу я воскресить прошлое, в глубине души мне страшно узнать правду.

– Не ошибиться ты боялся, а закамуфлировать хотел собственную правду. Получается также, когда сексом хочешь заняться, да чтобы любовница не забеременела! Как рыбку съесть, да косточкой не подавиться!

Он хватает меня и с силой припечатывает к стене, навалившись всем телом. Его глаза сверкают не то от страсти, не то от гнева. Я тянусь руками к его лицу, ищу его взгляд в надежде, что он одумается. Жарко сопя мне в ухо, он перехватывает мою руку, вонзает ногти в запястье, так что на коже проступают капли крови, и снова резко прижимает меня к стене. Точно помню, что я сопротивлялась – впившись ногтями, сжимала его руку, пока он не вскрикнул от боли.

Я стал ненавидеть себя в случившейся истории, начиная с тех пор, когда решил, что всю правду должны сказать другие, так, чтобы она звучала не из моих уст, не из моего заключения напрямую, а из выводов бюро. У них, дескать, и административный ресурс шире, а значит, и сил больше, чем у меня в районе, брошенного на съедение волкам.

Я открываю глаза. Теплые рассветные лучи рисуют затейливые узоры на потолке. Грудь мужа медленно поднимается и опускается в такт дыханию. Через мгновение он приоткрывает глаза и улыбается мне невинно и беззаботно, как будто прошлого года и не было.

Как я ошибался в этом. Ведь хорошо уже знал, что там, в области, гнездо, или скорее гнездилище, а еще точнее, логово злобного Велиара и его птенцов, которые не могут чирикать сильнее и громче в пределах полетной зоны хозяина – а ею была вся Пензенская область. Но я даже и здесь заблуждался и недооценивал Аркашу, потому что круг его договорных отношений будет распространяться и дальше, на другие областные бюро и даже республиканские, как на Мордовию и небезызвестный уже город Саранск, где пройдут матчи мирового первенства по футболу. И казалось, а что здесь-то искать Велиару. И он найдет такого же Велиара!

Глава 1

Падение

8

Гладкие плиты холодят спину. Прожилки цемента, образующие орнамент на полу, шершавые, как пилочка для ногтей. Я могу пошевелить только левой рукой, но ощущаю себя невесомой.

Первый день судебного заседания по Маскаеву начался бурно, громко, со скандала. Вел процесс Николай Викторович Сербенев. Я давно его знал. Он начинал свою карьеру когда-то следователем в милиции. Потом в суде неожиданно окажется вакантное место, и председатель суда обратится к начальнику следственного отделения районного отдела внутренних дел, чтобы тот порекомендовал ему кого-то на ответственную должность. И таким человеком станет Николай Викторович Сербенев. Степенный, уравновешенный, ни одного провального дела за всю многолетнюю службу следователем. Кандидатура его пройдет сразу. И когда он оказался судьей в деле по Маскаеву, я обрадовался, веруя в то, что у него не может оказаться грязи, лжи и лицемерия. Ведь когда-то он зарекомендовал себя следователем высокого уровня во всех смыслах приведенного сравнения, и в профессиональном смысле, и в нравственном. Он огласил состав суда и спросил Маскаева:

– Джо, ты меня слышишь? – шепчет Роб, влажно дыша мне в ухо и царапая щеку щетиной. – Джо, ответь, ради бога! Как ты себя чувствуешь? Скажи что-нибудь!

– Подсудимый, встаньте! У вас будут замечания или отводы по составу суда?

Его голос, многократно усиленный эхом, рассеивает тьму и выталкивает меня в реальность. Я хватаю ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. В двери стучат, настойчиво требуя открыть, но Роб не реагирует, бесконечно допытываясь, что со мной. Я молчу, не в силах произнести ни слова. Наконец он открывает дверь, впуская в дом ледяной ветер. Я слышу женский голос – спокойный и размеренный – и проваливаюсь в блаженное забытье; меня словно окутывает прохладное одеяло, освобождая из стальных объятий боли.

– Эксперт… Судебный врач… Петрович…

Сознание возвращается, неотвратимо и настойчиво. Сначала сквозь сомкнутые ресницы проникает свет, следом приходят звуки и наконец изображение. Трудно сказать, как давно я тут лежу. Я пытаюсь вспомнить, что произошло, беспокойно шаря пальцами по каменным плитам, как будто ищу успокоения в их прохладе.

Я была на лестничной площадке, Роб гнался за мной по пятам…

– Вы имеете в виду Рондова Сергея Петровича?

– Нет!

– Да… да… да… Почему его нет?

– Не волнуйтесь, Джо. Вы снова потеряли сознание. Сейчас мы окажем вам помощь, – говорит женщина. От нее исходит резкий вяжущий запах, теплое дыхание щекочет лицо. – Пожалуйста, лежите спокойно.

– Мы пригласим его, когда у суда появится необходимость!

Я дрожу всем телом на ледяном сквозняке, проникающем во все уголки огромного дома. Пятнадцать лет назад я еще надеялась, что мы сможем укротить стихии и обжить эту пустошь, но ветер оказался сильнее. Суровые вихри выдергивают тонкие побеги из нежной почвы, расшвыривают саженцы, срывают ворота с петель, выхватывают из рук двери машин, ломая ногти и оставляя синяки на голенях.

Адвокат Федорчук покачал вверх-вниз головой, глядя в сторону Маскаева и тогда вопросов у того больше не стало. Жена и дочь подсудимого сидели в первом ряду. Когда я их снова увижу, почему-то мне опять бросятся в глаза черные, стоптанные и в пыли туфли матери, и грязные, а изначально белые, носки дочери. Я уже не надеялся увидеть их когда-нибудь чистыми и по-настоящему белыми. Зачитали обвинительное заключение по делу, судья, обращаясь опять к Маскаеву, спросил:

– Джо, ты помнишь, что случилось? – спрашивает Роб. – Ты упала. Оступилась и упала с лестницы. Я шел следом. Я пытался тебя спасти, Джо! Пытался спасти! – настойчиво повторяет он, как будто это воскресит мою память.

– Признаете ли вы свою вину полностью или частично?

В палец впивается иголка, плечо обхватывает манжета тонометра, тело облепляют датчики. Я силюсь приподняться, но Роб велит лежать спокойно и, взяв меня под мышки, сажает к себе на костлявые колени. Я безвольно повисаю в его объятиях, таких тесных, что трудно дышать.

И за все то время, что так долго длилось, вопрос оказался, словно давно решенный. Маскаев уже ни на что не жаловался и не возражал. И вдруг неожиданно для всех ответит:

– Джо, можете ответить на несколько вопросов? – говорит спокойный голос.

– Вину не признаю! Ни частично! Ни полностью!

– Она только очнулась! – кричит Роб, и я вздрагиваю от боли в висках. – Что за срочность?

Он говорил теперь так уверенно, четко и ясно только потому, как показалось адвокату, что сейчас никто и ничто ему не мешало. Он будто перестал бояться. Леха решил, все из-за того, что в зале судебного заседания не присутствовал Сунин. И Маскаев поймет, ведь Сунина и не будет здесь на постоянной основе.

– Роб, помолчите, дайте Джо ответить, – твердо говорит голос.

Я открываю глаза. В лицо бьет яркий свет, при виде уходящих вверх ступеней кружится голова.

Вершитель судеб в спорном процессе, когда-то честный и неподкупный Николай Викторович Сербенев, тут в одну минуту осунулся, спал с лица, и кресло под ним у всех на глазах, вроде, как просело. Могло показаться, что он посерел и его прежние убедительные черты лица, ровные и симметричные, потеряли четкость линий, влияя и на выражения глаз, отчего взгляд стал холодным и колючим. Но ему было над чем задуматься. Он внимательно и много раз уже перечитывал само дело и не обнаруживал улик для доказательства вины подсудимого. То есть нигде в деле не оказалось таких экспертиз, что изобличают преступника, как, например, пятна крови, если они были, идентификация пятен спермы или самой спермы, взятой с тела или с наружных половых органов или из влагалища, или даже с одежды потерпевшей. Не найдено и не изъято чужих локонов у кого-либо, как у дочери, так и отца, как с лобка потерпевшей, так и с лобка обвиняемого, то есть ни у кого из них не установлены чужеродные волосы, не говоря уже о пятнах слюны. Судья понимал, что с момента изнасилования прошло не меньше десяти месяцев. И теперь в деле присутствовало одно заявление дочери и явка с повинной ее отца. Но подсудимый, Маскаев Петр Федорович, отец дочери Ирины Петровны и муж жены Анастасии Петровны, отказался от факта изнасилования прямо сейчас, в зале судебного заседания. Николай Викторович, судья с большим стажем, решил еще раз удостовериться в подлинных намерениях подсудимого:

– Он мне мешает, – говорю я. Горячие пальцы Роба гладят мне шею и сжимают плечи. – Попросите его отпустить меня! – Я вырываюсь и вскрикиваю от боли.

– Подсудимый! Встаньте! А как же ваша явка с повинной?

– Роб, отодвиньтесь, пожалуйста, и позвольте нам делать свою работу. – Женщина склоняется надо мной, и я стараюсь ответить на ее бесконечные вопросы: где болит, как я себя чувствую. – Джо, вы помните, что делали, прежде чем упали?

– Заставили написать! – озираясь опять по сторонам, ответил Маскаев. Адвокат обратил внимание, что он оглядывается, наверное, от страха. Думает, не слышит ли его Сунин. Но сам Алексей Игоревич, взявшись защищать несчастного бедолагу, был рад тому, что «лженасильник» набрался смелости и наконец-то сказал хоть часть правды, которой он долго не мог от него добиться, с тех самых пор, как только разрешили ему встречу с подзащитным.

Я смотрю на дверь в комнату Фина.

Судья, пребывая в недоумении и сомнении, обратился к прокурору:

– Переживала. Из-за Фина.

– А что скажет сторона обвинения?

– Фина? – участливо переспрашивает она.

– А разве это новость, что преступник начинает отказываться в суде? Предъявленное обвинение я полностью поддерживаю!

– Это наш сын, – подсказывает Роб, стискивая мою руку.

– Но он еще не преступник! Суд пока не вынес такого приговора! – вставил адвокат свою реплику.

Запястье пронзает боль. Разжав пальцы, Роб просит прощения, повторяя снова и снова, что он не нарочно. Мне хочется одного – чтобы он убрался подальше.

– Значит, вынесет! – осклабился неграмотный прокурор.

– Роб, пожалуйста, не мешайте. – Женщина берет меня за второе запястье. – Джо, я сейчас дам вам обезболивающее.

– Уберите его от меня! Пусть он уйдет! – Голова словно наполняется кипятком, который вот-вот прожжет череп. Веки сами собой опускаются; голоса затихают где-то вдали.

– Обоим делаю замечание! – строго сказал Сербенев. – Прекратите устраивать балаган! – И Николай Викторович тут снова задумался, почему в деле нет заключения своего судебного врач по потерпевшей, нашего, сердобского, Сергея Петровича. И само страшное обвинение выстраивалось из выводов липецкого специалиста Огули. А вот на Маскаева имелось заключение своего судебного врача. Хотя в половых экспертизах, Сербенев тоже понимал, чаще всего и рекомендуют, чтобы потерпевшего и обвиняемого, или еще только подозреваемого, обследовал бы один судебно-медицинский эксперт. Это всегда служит хорошему результату в целях большей объективности, убедительности и наглядности, как для эксперта и его выводов, так и потом, для всех участников судебного процесса. При всем при этом судья меня хорошо знал до этого. И не мог понять, почему в деле нет моего заключения по девочке. Мы с Сербеневым Николаем Викторовичем уже долго сотрудничали по работе, еще с того времени, когда он начинал следователем, и тем более, когда он стал судьей. Ко мне недоверия у него не могло возникать в принципе. И он думал, что в процессе судебного разбирательства еще найдет время, чтобы допросить и выяснить у тех лиц, кто ответственен, почему не проводилось обследование девочки Рондовым Сергеем Петровичем, своим экспертом, раз он освидетельствовал подсудимого. Но все равно его что-то тревожило и беспокоило, и чувство волнения появилось еще тогда, когда он только первый раз столкнулся с изучением материалов уголовного дела. Почему нет или не проводилось обследование девочки в нашем, родном, сердобском отделении судмедэкспертизы, ему вдруг сейчас захотелось напрямую спросить сторону обвинения, но внутренний голос ему шептал: не спеши, не гони лошадей!

Когда я открываю глаза, свет еще ярче прежнего. Меня встряхивает: машина «Скорой» спускается по холму. Провода от каких-то аппаратов, бесконечные вопросы… Роб снова рядом, и от него не спастись: я крепко пристегнута к кровати ремнями. Не знаю, почему он мне так неприятен, но от его прикосновений меня передергивает.

– Сколько лет вашей жене? – спрашивает незнакомка. Наконец удается разглядеть ее лицо – она моложе, чем я думала.

– Скажите, – решил он тогда начать с адвоката, – я обращаюсь к вам, господин адвокат! У вас, может быть, есть какие-то дополнительные вопросы или пояснения перед началом ведения первого судебного заседания?

– Пятьдесят пять. – Судя по голосу, Роба душат слезы. Странно, он ведь никогда не плачет.

– Есть! – окрыленный таким предложением, адвокат встал. – В деле нет очень важного документа! – Леха самодовольно посмотрел на прокурора. Тот сильно сейчас по внешнему виду обозначился губошлепом. У него было наивное, глуповатое, детское выражение лица. – Я бы хотел, – продолжил адвокат, – чтобы перед началом судебного заседания, перед тем, как суд станет опрашивать потерпевшую, свидетелей, обвиняемого, заслушать врача-гинеколога Пичугину Валентину Петровну.

– Нет, – еле слышно шепчу я. – Еще не исполнилось.

Федорчук предвкушал, что только одно ее выступление должно заставить суд вернуть дело на доследование. Или, по крайне мере, полагал, что путь к истине начнется с нее. Сначала допросят гинеколога, а потом возникнет необходимость пригласить в суд Петровича. А потом уже нетрудно станет отправить Джунгара в нокаут. И все это положит начало, чтобы вывести всех на чистую воду.

– Что ты говоришь, Джо? – Роб склоняется надо мной.

Отвернувшись, я прикрываю глаза и пытаюсь заснуть, но тут же подскакиваю.

Сунин тоже знал, что события в суде могут развернуться именно так и в таком ключе. Накануне он опять приходил ко мне по поводу Маскаева. Внушал, что экспертиза по девочке ему не нужна, но если меня вызовут в суд, я должен подтвердить и рассказать, как Маскаев признавался в изнасиловании своей дочери. Исходил он из того, что я пишу и заполняю в заключении графу – «со слов». Собираю, так называемый, анамнез происшествия, историю события, по поводу чего пациенту назначается судебно-медицинская экспертиза. Только никогда мой собранный анамнез не был и не являлся свидетельскими показаниями, и свидетельствуемый никогда под ним не расписывается. Они далеко не одно и то же в процессуальном плане, что называют протоколом допроса, который я не могу и не имею права составлять и допрашивать свидетельствуемого, как следователь и сам выступать в суде свидетелем. Закон запрещает быть экспертом и свидетелем по одному и тому же делу. В деле Маскаева я мог оставаться только судебно-медицинским экспертом, потому что я им уже стал. И частая формулировка судей, с обращением к судебному врачу, который давал судебно-медицинское заключение по сути, что «мы допросим вас в качестве свидетеля» – неверная, неграмотная и противоправная!

– А дети знают?

– Я им позвоню, когда приедем в больницу.

– Прокурор, что скажите? – обратился судья к стороне обвинения.

Не нужно их беспокоить, прошу я. Особенно Фина, у него и так полно забот в первый день учебы.

– Я протестую! – заявил прокурор. – В деле не заявлено такого свидетеля или специалиста. Нет ни одного протокола ее допроса. Она не участвовала в проведении экспертизы! – говорил государственный обвинитель, которого вы еще не знаете, или скажем, плохо знаете, дорогие читатели.

– В первый день? – изумляется Роб. – Джо, ты о чем?

Теперь пришло время, уважаемые любители публицистических романов, представить вам сторону обвинения. Прокурором в деле выступал Ярош Андриан Анатольевич. Личность довольно-таки странная и унылая. Я бы не решился его назвать честным и трудолюбивым человеком. А вот отец у него долгое время трудился в суде и снискал себе славу честного беспристрастного судьи.

Отвечать нет сил, и я снова закрываю глаза. Череп, словно гироскоп, реагирует на все ухабы и неровности на дороге. Я представляю, как мозг плавает в жидкости, как плод в матке. Боль не дает провалиться в сон, а язык, несмотря на ясность сознания, не слушается. Почему Роб сказал, что мне пятьдесят пять, он же обычно такой педант? До моего дня рождения еще два месяца.

Машина резко поворачивает за угол, и Роб снова повторяет, что я упала, затем склоняется надо мной и, едва не касаясь губами моего рта, шепчет:

Совсем недавно, уже здесь, будучи в Сибири, я узнал, что Анатолий Сидорович Ярош умер. Я долго тужил о нем, и совсем не хотел вспоминать о сыне. Отчасти и по его вине и от его подлого склада ума и характера я оказался оторванным от родных и близких моему сердцу мест, от своей малой родины. Ведь я безмерно любил свое Среднее и Нижнее Поволжье с невероятно красивой Волгой и с удивительно сказочным Хопром.

– Джо, все будет хорошо, я обещаю.

Над младшим Ярошем я часто подшучивал:

– Довольно с меня твоих обещаний, негодяй! – шепчу я.

– Андриан Анатольевич, ты редкий баловень судьбы!

Глава 2

– Точно, Сергей Петрович! Устроил отец сначала в армию писарем. Тогда для юридического института армия была нужна. Потом сразу следователем в прокуратуру. Ну, сам знаешь, на детях талантливых родителей природа отдыхает! – чванливо хвалился он передо мной, хотя цену себе давно определил и «баловнем судьбы» называть себя никому другому не позволял. Работал он в прокуратуре следователем ни шатко, ни валко, вроде и на месте не стоял, но и бегать, бывало, прокурор Дохляков заставить его не мог.

Один день после падения

– Если ты захочешь меня убить, то каким способом? – спрашиваю я, протягивая к Робу руки в темноте. – Я-то уже все решила: зарежу тебя кухонным ножом. – Я смеюсь и придвигаюсь ближе, гладя его обнаженную грудь.

Сегодня в судебном заседании он принимал участие лично. Хотя нечасто участвовал уже в этом, чтобы отстаивать интересы стороны обвинения. Не был красноречивым, выразительным и достаточно умным, но нисколько от таких недостатков не страдал. Отец нашел ему жену, которая руководила и вела по жизни его сына. Она управляла и семейным автомобилем, потому что он никак не мог сам научиться. Отец же перед уходом на пенсию получит хорошие дивиденды, как получают все судьи, купит в Пензе квартиру и сразу оформит ее на внучку. Помешать счастливой жизни сыну Анатолия Сидоровича – Андриану – почти ничего не могло, только бы областной прокурор Ракова на «баловня судьбы» не осерчала бы… Почему его воткнули в дело по Маскаеву, да все потому же, почему и прокурором: покладистый, не скандальный, не имеющий независимого мнения, безропотно исполнял любую команду Натальи Евгеньевны. Он пошел «дальше» отца. А Анатолий Сидорович, к своему сожалению, не доработает до полного пенсионного возраста федеральным судьей из-за конфликта с председателем суда, Сестеровым. О нем мы писали уже на предыдущих страницах. И судья Ярош, отчаявшись, скажет тому перед самым уходом:

– А я еще не думал. – Он подносит мою руку к губам и осыпает ладонь поцелуями. Я взвизгиваю от удовольствия, а он прижимает меня к себе. В его объятиях так надежно и тепло…

– Не ищите на меня компромата! Я проработал всю жизнь честным следователем и честным судьей! И горжусь этим! Хотя мог бы еще работать! Но вы уже только одними своими выходками портите мне нервную систему. А у меня внучка, пожить для нее хочу! Вот мое заявление. Прошу, не давать мне дел, где нужно врать, до прихода документов о моей отставке!



– И все-таки, сторона защиты! Покажите нам своего свидетеля! Я, надеюсь, он – свидетель! Алексей Игоревич!? – шел пока на уступки судья.

– Да уж, натерпелись вы страху! – Зычный голос медсестры выдергивает меня из глубокого сна. Она отодвигает шторы, и я невольно моргаю, прикрываясь от дневного света левой ладонью. Правой рукой больно шевелить. Фокусирую взгляд на медсестре. Из тугого узла за затылке выбиваются светлые локоны. Движения порывистые и энергичные, под стать бодрому тону разговора.

– Да не совсем так, Ваша честь! Давайте вместе увидим ее и спросим! Я ведь тоже многого не могу понять в деле! – адвокат одновременно хитрил и торжествовал.

– Обход уже начался, так что давайте сядем. – Она вынимает пульт от телевизора из моих слабых пальцев, второй рукой распутывая провода, и нажимает кнопку, поднимающую изголовье кровати.

– Не знаете, муж принес мой телефон? – Я улыбаюсь, но голову пронзает резкая боль между висками, как выстрел навылет. – Я без него как без рук.

– Но, я так понимаю, – начал снова судья, – вы предлагаете перенести заседание? Мы же не можем его начать, как полагаю, пока не увидим вашего свидетеля? Или как вы его там еще позиционируете, нам тоже непонятно. Но я вас услышал! – судья не хотел сюрпризов и соглашался на откровенный компромисс. И у Лехи тогда мелькнула мысль, о чем он мне потом признался, что они давно, скорее всего, сговорились. Все. И судья, и прокурор. А сейчас создают видимость честного судебного заседания. Даже не начав слушаний, готовы перенести его, чтобы отсечь ненужные нюансы. Никто не ожидал, что в деле появится не назначенный адвокат. И Федорчук все больше стал задумываться, неужели официальных участников обработали соответствующие вышестоящие руководители? Одного должна была неволить Ракова, а второго – не меньше, как председатель областного суда. Леха осознавал, что крайне трудно бороться против сговора, а может – даже станет безумием и бестолковыми потугами. Тогда у него теплилась только одна надежда на комиссионную судебно-медицинскую экспертизу, которая не подчинялась ни председателю областного суда, ни областному прокурору… А избежать комиссионной судебно-медицинской экспертизы суду уже не удастся, когда они услышат показания Валентины Петровны.

– Ох уж эти дамочки со своими телефонами! – смеется медсестра, расправляя одеяло. – Пока нет, думаю, он в пути. Он так волновался о вас вчера – все твердил, что вы упали, как будто не мог поверить… Бедняга, такое потрясение! – Должно быть, я морщусь, потому что она торопливо спрашивает: – Плохо, да, Джо? Что болит?

– Нет, нет, Ваша честь! Она здесь, Пичугина Валентина Петровна. В зале ожидания. Простите, в коридоре, – как бы хотел обрадовать адвокат судью, что ничего, мол, откладывать не нужно и ждать даже не придется.

– Голова. – Глаза наполняются слезами, и я зажмуриваюсь в надежде унять мучительную пульсацию в висках. Не выходит. – Я ничего не помню. Все только повторяют, что я упала, но сама я ничего не знаю. Может, вы знаете?

– В коридоре что ли? – удивленно переспросил судья, и вспомнил, что тоже обратил внимание, когда шел в зал судебного заседания, на крупную, высокую женщину с белым лицом, очень белым, но не бледным, а белым, как пышка.

Она снова раскрывает бежевую папку.

– Давайте-ка почитаем.

– Да, да, Ваша честь! Она согласилась свидетельствовать в суде, – обрадовался адвокат, чувствуя, что судья готов выслушать свидетеля прямо сейчас.

Я опускаю глаза и разглядываю больничную рубашку и предплечья, лежащие поверх одеяла. Из-под тугой повязки, идущей от пальцев до локтя правой руки, расплывается огромный синяк. Два ногтя сломаны под корень, как будто я в отчаянии пыталась уцепиться за что-то твердое.

Судя по лицу Николая Викторовича, у него возникло какое-то внутреннее напряжение, а над его столом словно нависла довлеющая тишина. Он задумался о чем-то, а потом сказал судебному приставу:

– Тут написано, в восемнадцать ноль две приехала «Скорая», – будничным тоном сообщает медсестра. – Вы свалились с лестницы, дорогая. Не помните?

Я качаю головой, и виски сжимает новый жестокий спазм.

– Пригласите Пичугину Валентину Петровну, – с трудом выдавливал из себя слова. Он чувствовал и понимал, что нарушает обычный ход судебного процесса в угоду адвокату, именно тому, кто больше всех писал на него и на других судей жалобы. А фамилию и имя-отчество девушки, предложенной для заслушивания, запомнил легко и сразу. Он хорошо знал Пичугину Светлану Анатольевну и слышал о ее дочери. Ведь сам Сердобск – городок маленький. А Николай Викторович здесь родился и вырос. Уже долгие годы работал в правоохранительной системе, а сейчас в системе правосудия – как федеральная судебная власть.

– Помню, что лежала внизу лестницы, а потом, наверное, потеряла сознание. Не знаете, в котором часу вчера вернулся Роб? – Я начинаю плакать: доброта медсестры располагает к доверию. – И я толком не помню, что было в больнице. Когда муж ушел домой?

– Ваша честь, это уже не суд! – съязвил прокурор.

– Джо, не мучайте себя. Я попрошу врача дать вам обезболивающее посильнее. А пока полежите. – Она придвигает стационарный аппарат для измерения давления ближе к кровати и надевает мне манжету на предплечье. – У вас дети есть?

– Возьмите себя в руки, Андриан Анатольевич! Вы не у себя в кабинете! – урезонил его Сербенев.

– Двое. Саша и Фин. Фин только что уехал в университет.

Валентина Петровна, важная и высокая, уверенно вошла в зал судебного заседания. Внешне она выглядела твердой, держалась совершенно спокойно. Это отличало ее от многих других врачей, кого когда-то приглашали сюда в качестве специалистов для дачи показаний. В ней не усматривалось ни капли волнения. Вероятно, потому, решил адвокат, что она имела высокий уровень знаний. И вопрос, который могли сегодня задать в суде, казался ей слишком простым.

Она улыбается.

– Представляю, как вы гордитесь ими. А дочь тоже будет поступать?

Ее попросили представиться, предъявить паспорт (об этом Валентину Петровну заранее предупредил адвокат). Она даже показала справку с места работы (тоже оказалось предусмотрительностью адвоката). Она расписалась, что предупреждена об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний. Будто только теперь ей нужно начать говорить правду. Но она делала все так спокойно, словно привычное дело, что вызывало немалый восторг и уважение у Алексея Игоревича. Он мне потом признался:

– Она уже закончила учебу, нашла работу и живет отдельно.

– Эх, Сергей Петрович, все равно жизнь стала другой! Посмотри, какая молодежь выросла! – он говорил мне о ней, о Пичугиной Валентине Петровне.

Медсестра громко смеется.

– Ну, тогда посмотри, какая растет молодежь в лице дочери Маскаевых! – ответил я.

– Да ладно! Вы же совсем молодая!

В дверь стучат, и медсестра бросается открывать. Манжета наполняется воздухом – кажется, «липучка» сейчас расстегнется – и плавно сдувается. В палату заходит молодой мужчина с темно-карими глазами.

После всех формальных протокольных процедур суда, хотя они все обязательны, судья спросил:

– А вы сегодня лучше выглядите, миссис Хардинг, – произносит он с сильным акцентом. Затем интересуется у медсестры моим давлением – судя по всему, вчера вечером оно было нестабильно.

– Валентина Петровна, вы, наверное, кого-то знаете из присутствующих в зале суда или уже видели? Кроме адвоката, конечно, – судья умышленно подчеркивал, – раз адвокат вас пригласил, вы, безусловно, знакомы.

– Отличные новости – давление уже в норме. – Она бросает на меня взгляд, строго приподнимая брови, как будто я наконец взялась за ум.

И Николай Викторович стал подозревать, что может произойти что-то неожиданное и неординарное. Нечто такое ему шептал или даже бормотал внутренний голос.

Я улыбаюсь в ответ и прошу ее посидеть со мной еще немного. Ну вы и выдумщица, смеется она, однако я настаиваю: боюсь оказаться с Робом наедине. Стоит мне подумать о нем, как перед глазами встает его перекошенное лицо там, на лестнице, хотя подробностей я не помню. Мы ссорились? И поэтому я упала? Пыталась убежать от него?

– Так-так. – Врач изучает записи в папке и удовлетворенно кивает. – Очень хорошо. А как головная боль, Джо?

– Да, я видела вот эту девочку и ее маму, – объявила Валентина Петровна, – по крайне мере, мне их так представили. Документы я у них не проверяла. Но они Маскаевы, как знаю я.

– Не проходит, – отвечает за меня медсестра. – Мы даже немного поплакали.

– Ваша честь, разрешите мне задать такой же встречный вопрос потерпевшей стороне? – вступился Леха-адвокат, мой дорогой агент национальной безопасности.

– Тогда я выпишу обезболивающее. Вас тошнит? Голова кружится?

– Вроде нет.

Когда он мне все это пересказывал, у меня выступили слезы на глазах, и я понимал, что старею, потому что становлюсь сентиментальным.

Его темные глаза просвечивают меня, словно рентгеновский луч.

– Да, пожалуйста! Что вы хотите спросить? – разрешил судья стороне защиты.

– Вы успешно прошли все наши цветовые тесты[1]. Если хотите, можете ехать домой. – Я медлю, но он продолжает: – Вот и хорошо. Я выпишу вам обезболивающие. И вам выдадут информационные проспекты, помните, мы о них говорили?

– Я не… – Открывшаяся дверь прерывает меня на полуслове.

– А вы, Анастасия Петровна, и вы, Ирина, извините, Ирина Петровна! – он перечислил чету Маскаевых, кроме главы семейства. Тот сидел в зарешеченном месте, специально предназначенном для подсудимых в российских залах судебных заседаний. – Знаете ли вы эту женщину? Точнее, доктора, врача-гинеколога?

– Дорогая, ты выглядишь немного лучше. – Роб появляется на пороге с дорожной сумкой в руках, и посторонившись, пропускает медсестру в коридор. Он ставит сумку на пол и наклоняется меня поцеловать, но я отворачиваюсь. Нахмурившись, он спрашивает, как я себя чувствую.

Ирина замешкалась, хотя и встала, опережая мать, а Анастасия Петровна, поднявшись, резко отрезала:

– Мистер Хардинг. – Врач протягивает небольшую ладонь мужу. – Я мистер Агравал, мы с вами коротко поговорили вчера вечером. Судя по всему, ваша жена идет на поправку. У нее неприятное растяжение сухожилия на правой руке, синяки и ушибы, но больше всего нас беспокоит травма головы. Она сильно ударилась и, как я понимаю, несколько минут провела без сознания.

– Первый раз видим!

– Правда? – Я вспоминаю рассерженное лицо Роба, холодный пол в холле… Между этими эпизодами – пустота. Меня везли на «Скорой», потом мы целую вечность ждали рентгена и узи, а потом еще не сразу нашли свободную койку; Роб настаивал на частной палате, и это привело к новой задержке. Мне до смерти хотелось спать, даже о детях я забыла. Сейчас эта мысль приводит меня в ужас. – Как дела у Саши и Фина? – спрашиваю я, прерывая диалог Роба с врачом.

– Маскаев, – судья обратился к подсудимому, – встаньте! – Петр встал. – А вы знаете вот этих двух женщин? – судья показал на Анастасию Петровну и на их дочь Ирину. Он сделал сейчас все неосознанно, у него появились визуальные флэшбэки, связанные с работой когда-то следователем, или это было страшным ощущением дежавю, как будто в душе пробудились скрытые воспоминания детства.

– Она была без сознания минуту-две, точно не помню. – Роб садится на стул у койки и кладет кулак на голубое вафельное покрывало. – У детей все хорошо. Конечно, оба за тебя волнуются, но в остальном все отлично.

– Да, – угрюмо промычал Петр Федорович, – это жена и дочь… мои.

Ничего, скоро увидитесь, заверяет врач – наверное думает, что дети еще школьники и живут с нами.

– Домой? – Роб встает на ноги. – Прямо сейчас?

– Тогда поясните, Валентина Петровна, почему вы их знаете, а они не запомнили вас? Они обращались к вам на прием? – так хотел смягчить ситуацию Сербенев и надеялся, что угадал. Но было не совсем ясно, в чью сторону он хотел все переориентировать.

Врач сообщает, что в ближайшие сутки-двое меня нельзя оставлять одну, однако в целом я готова к выписке. Роб протестует: по его мнению, мне нужен больничный уход. Врач уверяет, что под присмотром я вполне могу находиться дома. Это невозможно, взвивается Роб. Ему нужно подготовиться, у него работа и прочие дела. В последний момент вспомнив о моем присутствии, он добавляет, что все решаемо, только нужно сделать несколько звонков. Между прочим, мог бы с этого начать! На его фальшивую улыбку противно смотреть, и я отвожу глаза.

– Нет, нет, не совсем так! Я участвовала в проведение судебно-медицинской экспертизы девочки, – своим ответом она ставила то ли точку, то ли знак вопроса. Повисла тишина. Адвокат приосанился. Сербенев замер в немой паузе. А прокурор чуть не сломал себе правый шейный позвонок, когда вытянул голову на новоиспеченного специалиста. – Я записала ее в наш журнал приема больных или просто пациенток. Я работаю в женской консультации и совмещаю дежурантом в стационаре. Данные о них я списала из постановления следователя. Меня с постановлением ознакомил судебный врач, Рондов Сергей Петрович! – открыто, без всяких ужимок, проговорила чистую правду молодой гинеколог.

– Вот и хорошо. – Врач делает какие-то записи. – Конечно, меня беспокоит потеря памяти. Амнезия часто сопровождает такие травмы, но в данном случае поражает ее масштаб. Я только что напомнил вашей жене о…

– То есть, вы хотите сказать, что вы видели собственными глазами документ о назначении девочке судебно-медицинской экспертизы в нашем сердобском отделении? – переспросил судья.

– Не поняла. – Я перевожу взгляд с врача на мужа. – О чем это он?

Роб снова опускается на стул у кровати.

– Да, и с привлечением для нее необходимых специалистов, – удивилась доктор от такого «таинства», скрытого вдруг от судебного процесса.

– Вчера вечером, после падения, врач со «Скорой» попросила тебя описать самое последнее событие, которое ты помнишь. Знаешь, что ты ответила?

– Ваша честь! Позвольте мне задать вопрос свидетелю! – спросил разрешения защитник. Он спрашивал по всей форме судопроизводства в России за последние годы.

Что же было вчера? «Скорая», бесконечные обследования, мутный сон после снотворного…

– Помню, как ехала в «Скорой», потом…

– Хорошо, спросите! – Сербенев все еще не понимал и только гадал, неужели Сунин использовал его втемную.

– Нет, до того. – Он косится на врача. – Ты что-то сказала про Фина, что тебе грустно, а потом уже по дороге в больницу…

– Скажите, Валентина Петровна, вы, что определяли с экспертом и для каких целей он привлек вас? – Федорчук решил разорвать завесу тайны, разворошить кучу дерьма от Джумгара, раскрыть пока никому не понятную подоплеку в непростом деле.

– Джо, расскажите о своем самом недавнем воспоминании, – вмешивается врач.

Я знаю, что очнулась на полу, на холодных каменных плитах. Дверь была распахнута, и в холле бушевал ветер. Я пытаюсь вспомнить, что было до этого, но связная картина не складывается.

Прокурор встал, тяжело поднял свою тушу, а вместе с ней и толстую задницу, чтобы воспрепятствовать дальнейшему опросу свидетеля:

– Кажется, мы с тобой стояли на лестничной площадке, – говорю я Робу. – Что между нами происходило?

– Стойте! Прекратите! Здесь должен, на этом месте, – он показал на Валентину Петровну, – стоять судебный врач! В первую очередь! А не гинекологи, к которым ходят все женщины!

– Мы спускались, но тут ты оступилась. Не помнишь?

– Сядьте, Андриан Анатольевич! Будет вам и судебный врач! – спокойно в очередной раз сказал Сербенев. И он перевел взгляд на доктора. – Валентина Петровна, мы хотим дослушать вас!

– Не торопите свою жену, мистер Хардинг. – Врач придвигается ближе. – Пусть она сама расскажет.

– Насколько я знаю, я не единственный гинеколог, кто участвовал в экспертизе, и от меня они собирались идти к хирургу, – пояснила доктор.

– Извините. – Роб отходит к окну и поворачивается к спиной.

– Самого падения не помню, – говорю я. – Помню только, что очнулась внизу.

– Как узнал о вас адвокат, что вы участник половой экспертизы? – прищурил глаза Николай Викторович.

– А что было перед этим, Джо? Хоть что-нибудь можете назвать?

Адвокат хотел выкрикнуть, что задан некорректный или не валидный вопрос, но промолчал.

Я медлю, пытаясь в этот раз воскресить в памяти хоть какую-то мелочь. Еще и головная боль мешает сосредоточиться. Не могу утверждать, что мы с Робом ссорились, но события того дня представляю себе вполне ясно.

– Мы только что вернулись: отвозили сына в университет, – говорю я. Роб оборачивается ко мне, прикрыв рукой рот. – Я не хочу испортить Фину начало учебы. Скажи ему, чтобы не волновался и не приезжал.

– Ничего удивительного, – продолжала Валентина Петровна, – я хорошо знаю жену Алексея Игоревича. И не выходя за рамки врачебной этики и тайны следствия, я обмолвилась ей как-то, что сейчас даже дети пишут заявления на своих родителей. Новое время! Новое поколение! И ничего более. Мы не обсуждали саму тему с ней. Независимо от меня поползли невероятные слухи по городу. Вот тогда, я думаю, и решил Алексей Игоревич прийти ко мне на работу с адвокатским запросом.

– Господи, Джо! Это правда последнее, что ты помнишь? – Роб снова опускается в кресло у кровати. – Вчера вечером ты была немного не в себе, однако я думал, что к утру…

– Что к утру? – Я пытаюсь подняться, правое запястье пронзает боль.

– Ваша честь! Не нужно искать в темной комнате черную кошку… Разрешите мне задать свидетелю главный вопрос, и тогда многое уже станет на свои места? – опять вмешался защитник.

– Я знаю, что ты не помнишь падения, но… – Он отводит взгляд, косясь на врача.

Сербенев кивнул головой, что означало – разрешение. Только Леха не смог понять в этот раз, как секретарь суда запишет в протокол судебного заседания, что, мол, судья разрешил «кивком головы»? Федорчук невольно улыбнулся, а прокурор подумал, что он не улыбается, а ехидничает. И все выразилось в неуклюжей фигуре и злобном лице Яроша.

– Что случилось? Что-то с детьми? Роб, не молчи!

– Я уже сказал, у Саши и Фина все хорошо. – Он со вздохом берет мою здоровую руку и, глядя на наши переплетенные пальцы, медлит. Почему-то его прикосновение кажется чужим. – Это было не вчера, Джо, – наконец говорит он. – А год назад.

– Скажите, Валентина Петровна! Но ведь какие-то предварительные результаты при осмотре вы получили? Что-то поняли для себя? – Вел свою линию защитник Маскаева, так он определил направление главного удара.

– Ты что-то путаешь. – Я отдергиваю руку.

– Она девственница! – заявила Валентина Петровна.

– Нет, Джо. Фин пошел в университет в сентябре прошлого года.

9

Врач пускается в рассуждения об эпизодической и семантической памяти. Вероятнее всего, я помню свою повседневную жизнь, несмотря на то что события последних двенадцати месяцев мне в данный момент недоступны… Да нет, исключено! Я ясно помню: мы отвезли Фина в университет и вернулись в пустой дом. Помню, как пахла его постель, когда я собирала ее для стирки. По ощущениям, это все было вчера. Не могла же я потерять целый год из-за того, что приложилась головой к каменной плите. Я жива и относительно здорова, если не считать пары синяков и шишек. Тут какая-то ошибка. И все же, даже отметая пугающие факты, я чувствую, что они правдивы. Возможно, для меня Фин пошел учиться вчера, но где-то в глубине души я знаю, что между двумя эпизодами – в пустой комнате сына и внизу лестницы – огромная дыра, колоссальный провал в сознании.

Для суда и для всех, кто был в зале, слова гинеколога стали громом среди ясного неба. Оно было событием из ряда вон выходящим. Что случилось впервые у Сербенева Николая Викторовича за всю его практику. Он не смог бы такого представить даже в страшном сне. Ему никогда не снились сны о работе. И сейчас оказался бы самый худший из снов, как он посадил невиновного человека. Но он слышал о таких сновидениях, которые мучили его коллег. Хотя он не всегда понимал, отчего судье испытывать подобные страхи, если дело ведет следственный комитет, а ему, судье, приходится лишь проверять правильность и законность собранной доказательной базы, точность оформления и подлинность предоставленных материалов в уголовном, зачастую многотомном, деле. И он должен всего лишь переопросить свидетелей, потерпевшую и подсудимого, чтобы убедиться в истинности их показаний. В конце любого такого документа всегда стояла собственноручная подпись и стандартная для всех протоколов запись: «С моих слов записано верно, мною прочитано». Подписи и все записи в суде легко можно уточнить и перепроверить, если показать их самому автору.

– Роб? – шепчу я. Он принимается расхаживать по палате; высокая фигура заполняет почти все пространство. – Роб, я ничего не понимаю. Ты меня пугаешь! Что я пропустила?!

В деле, что сейчас лежало на столе перед Сербеневым, уже в зале судебного заседания, где он не раз выносил вердикты подсудимым, все было исполнено по форме, и как бы правильно. Никаких в нем уловок и несоответствий в ходе предварительного изучения он не нашел. И сейчас механически перелистывал страницы дела, не замечая за собою, словно страдал неврозом навязчивых движений. Но в груди у него что-то трепыхалось, жгло и тревожило, как при сердечном приступе, который один раз ему уже довелось испытать.

Роб не отвечает; нависая над врачом, он на повышенных тонах требует точного прогноза, что я смогу вспомнить, а что нет.

– Как я уже пытался объяснить вашей жене вчера, события, непосредственно предшествующие падению, могут не восстановиться. Не исключено, что мозг не успел их обработать перед травмой. Все остальное, скорее всего, со временем вспомнится. Существует специальная терапия, группы поддержки. Кроме того, Джо останется и под моим наблюдением. Ей желательно прийти на прием через несколько дней. По крайней мере, радует, что рентген и томография показали отсутствие необратимых повреждений.

Ну!.. Да!.. Всего того, что не хватало, и не оказалось в материалах расследования, размышлял он сейчас как жрец правосудия, ему давно показалось неправильным. Но зато все те материалы, что подшиты в деле, или он иногда шутил у себя в кабинете – «досье на пойманного преступника», не вызывали у него сомнений. У него давно наметанный глаз, еще с того времени, когда он служил следователем. Он порою сразу чувствовал даже подделанную подпись. Сейчас он, как и до этого, не находил в деле никаких записей о девственности и невинности потерпевшей. Нигде «о сохраненном целомудрии» не шло даже и речи. Он никак не мог найти сейчас ту страницу, где бы о девичьей непорочности звучало, и было бы отражено. И само дело, он, конечно, понимал, еще не приговор. Ему предстоит его сто раз взвесить, достаточно ли здесь того, чтобы состоялся обвинительный приговор. А если будет недостаточно, ему хорошо известно уже, он давно ведь не новичок в суде, чтобы не знать, как поступить дальше. И тут же он спрашивал самого себя, а много ли дел он отправил обратно, на доследование, и во многих ли вынес оправдательный приговор. И выходило, что за всю свою практику судьей, он лишь один раз вернул дело на доследование и не вынес ни одного оправдательного приговора. И тут он решил успокоить себя: «Не спеши, разберешься, тебя никто не гонит, время еще есть и легко избежать судебной ошибки!» Но он вспомнил слова председателя суда Сестерова, когда тот давал ему дело, неожиданно добавил: – Я надеюсь, вы меня не подведете!

– И это все, что вы можете предложить?! – взрывается Роб. – Забрать ее домой и надеяться на лучшее? Разве я за это плачу чертову кучу денег?!

– Пожалуйста, успокойтесь, мистер Хардинг.

И еще никак не мог взять в толк, кого само дело и его исход интересует больше – судью Сестерова или следователя Сунина. Сейчас, перелистывая его страницы, он заметил за собою, что не видит текста. Но почему-то хорошо видит, что за решеткой сидит большой мужчина, отец девочки, которая обвиняет его в изнасиловании. А изнасилованная, вдруг, по заявлению врача-гинеколога, оказалась «девственницей». И он тут ощутил, что, как иголками, кто-то колол ему сердце. И начали жечь душу слова следователя, сказанные совсем недавно. Сунин подталкивал его к мысли, что необходимо опросить Маскаева и, конечно, судебного врача. Как, мол, подследственный рассказывал ему об изнасиловании своей дочери. А врач, дескать, как и батюшка на исповеди, перед кем человек раскрывает свои тайны. Ведь они оба не из полиции, не из следственного комитета, и не из прокуратуры. Кому, если не врачу и не попу грешник открывает свою душу и тайны искушенного сердца! Потом Сербенев вздрогнул, он чуть не забыл, что ему звонили и из областного суда, рекомендовали отнестись внимательнее к рассмотрению дела по Маскаеву – «рассмотреть правильно». Он не смог припомнить, чтобы такое происходило у него раньше. Поэтому он не придал сначала всему никакого значения. Подумал, что обычная перестраховка руководства, ведь статья серьезная, до двадцати лет. Особо тяжкое преступление. И до недавнего времени – подсудность областного суда. «Кураторы» и должны оставаться такими. Он не первый день живет на белом свете. И только теперь до него стало доходить, что не так все просто. Но он все равно не мог понять, зачем и почему столько внимания к одному делу и так много «пожеланий». Ведь судили простого босяка, а дочь и мать – не были по статусу выше отца и мужа, тоже обычные бедные люди.

– Роб, прошу тебя, объясни, что происходит, – говорю я.

Роб снова садится рядом со мной и аккуратно кладет руки на кровать, не касаясь меня, как будто опасается что-то сломать. Все образуется, уверяет он.

– Ваша честь! Позвольте все-таки уточнить, – заступник снова и снова раскручивал больную тему для всех, особенно для стороны обвинения.

– Помочь жене – в ваших силах, мистер Хардинг, – говорит врач. – Вы можете стать ей опорой в это трудное время, главное – набраться терпения. Вам тоже, Джо. – Он поворачивается ко мне. – Разумеется, если потребуется помощь, мы окажем ее в полном объеме. А сейчас вам лучше всего отдохнуть дома, в привычной обстановке.

– Спросите! – уже недружелюбно ответил судья.

– Вы по-прежнему считаете, что потеря памяти временная? – спрашивает Роб.

– Анастасия Петровна…

Рыдания душат меня и не дают сказать ни слова. Что за бред? Слова врача звучат нереалистично, как будто они с Робом обсуждают кого-то постороннего. На восстановление нужно время, объясняет он, и когда я начну вспоминать, детали будут складываться, как кусочки пазла. Уходя, врач напоминает, чтобы я попросила у медсестры листовки с телефонами групп поддержки и другими полезными контактами.

– Подождите, – опомнился судья, – мы допрашиваем гинеколога. А вы кого хотите спросить?

– Если вам что-нибудь понадобится, обратитесь к моему секретарю.

– Ваша честь, речь, конечно, идет о гинекологе, пока она в зале судебного заседания! – заискивающе пропел Леха. – Но вопрос касается всех троих, знают ли они друг друга.

Дождавшись, когда дверь захлопнется, Роб дает волю возмущению.

– Хорошо, спросите! – позволил судья.

– И это все? У тебя черепно-мозговая травма, а они советуют нам справляться своими силами?

– Не кричи, пожалуйста. – Я утираю слезы ладонью. – У меня голова трещит.

– Анастасия Петровна и вы, Ирина, все-таки знаете или нет врача-гинеколога, Пичугину Валентину Петровну? Ведь она утверждает, что вас смотрели и другие гинекологи и даже хирург. И вы никого не запомнили? – торжествовал адвокат, понимая, что загнал их в угол.