– «Спиро» вне конкуренции, – сказал Эллиот.

– Это точно. – Олимпия ему подмигнула.

Эллиот допил кофе, выпрямился. До встречи оставалось еще полчаса, пацанов по их делам сегодня отвезет Венди. Движение за окном было спокойным. После истории с Барбарой и автобусом прошло лишь несколько часов. Машины знай себе ехали по кругу, а ему ехать пока некуда.

Глава 6

Большой дом

«Большой дом» – на слух звучит впечатляюще, однако увидев его, сразу понимаешь: название это – уменьшительно-ласкательное, все равно что назвать домом кучу кирпичей или любовное гнездышко. Трехэтажную каменную усадьбу воздвигли в 1890 году, одну из дюжины ей подобных, смотревших на долину реки Гудзон с высокого насеста. Похожих домов было несколько, а деньги у Астрид и Расселла имелись, так что при покупке в 1975 году дом не казался чем-то особенным. Достаточно вместительный для них и крошки Эллиота, ну и для его запланированных братьев или сестер. Широченный двор уходил прямо к воде, хотя спуститься можно было только метров на тридцать, дальше спуск превращался в обрыв. Детям пришлось оплакать множество игрушек – они проверяли, далеко ли можно зашвырнуть оловянного солдатика, удастся ли услышать всплеск воды (всплеска они не слышали ни разу).

Астрид помогла Сесилии добраться до ее комнаты и позволила внучке устроиться самостоятельно. Возможно, отчасти проблема Сесилии объяснялась именно этим – дома у нее было совсем мало места, втроем с родителями они все время висели друг на друге, как дедушки и бабушки мальчика Чарли из книжки про шоколадную фабрику, там вся семья спала в одной постели. Астрид бесшумно спустилась в кухню и открыла холодильник. В доме так давно не водилось детей, что она несколько дней затоваривалась, что-то пекла и жарила. Сесилию надо как следует накормить, напитать ее энергией. Астрид приготовила оладьи из кабачков с каштанами, огромную кастрюлю макарон с сыром, тефтели из индейки, шоколадное печенье, батончики мюсли, утыканные пухлыми изюминами. Купила восемь бананов. Помидоров притащила столько, что хоть закатывай томатную пасту на целый год. Арахисовое масло, миндальное масло, три сорта джема. Когда отец, дядя или сестра Сесилии были в ее возрасте, такое могло случиться: открывают холодильник или кладовку для продуктов, – а там пусто. Сейчас Астрид подготовилась основательно. Ведь такое благо – быть бабушкой! Ты знаешь все, что нужно сделать, и у тебя есть на это время. Некоторые ее подруги считают, что настоящее терпение приходит с возрастом, но дело, конечно, в другом. Просто у них в календаре много свободного времени. Астрид прекрасно знала, что от нее требуется. Ники не сказал: «Мамуля, прошу тебя, поговори обо всем с Сесилией, помоги!» Он просто спросил: «Можно она приедет?» И в ответ услышал: «Да». На Астрид можно положиться. Как на каменную стену. Ники ценил ее за то, что она умела держать детей в тонусе, а не за то, что была хорошей матерью. Астрид знала: из ее детей именно Ники доверял ее решениям по минимуму. Он не стал бы к ней обращаться первым делом – значит, положение, в котором он оказался, реально чревато неприятностями.



Астрид решила позвонить Бобу Бейкеру. Как ни крути, все произошло у нее на глазах. Только нужен ли ему этот звонок? Астрид за всю жизнь ни разу ему не звонила. Можно написать записку, поставить под дверь тарелку с жареным цыпленком. Почему нет? Она здесь, в Большом доме, уже не одна. А Боб? Остался один на один со своей бедой. Астрид подошла к телефону на стене – ох, как Эллиот издевался над этим телефоном с вращающимся диском, цвета кирпича и такого же веса – и набрала номер. Боб ответил сразу же, она никак не рассчитывала, что он так сразу возьмет и ответит. Ведь все произошло сегодня, прямо сегодня, и по вдовьему опыту Астрид понимала, сколько чего Бобу предстоит сделать, о чем он и думать не думал, все в первую очередь: больница, морг, похоронное бюро, обзвонить членов семьи и сообщить ужасную новость.

Астрид знала несколько человек (все женщины, любившие порядок) с неизлечимым раковым заболеванием, у которых имелся подробный список с телефонами – раньше с помощью таких списков обзванивали родителей, когда из-за снегопада отменяли уроки в школе, – известить об их смерти, когда наступит час. У Боба такого списка не было. И он оказался дома. Долю секунды Астрид колебалась – вдруг он не в курсе, и она будет первой, кто скажет ему о смерти жены?

– Привет, Боб, это Астрид Стрик.

Она попыталась вспомнить, когда они в последний раз обменялись чем-то более значительным, чем мимолетный кивок. Когда она оказалась за ним в очереди в магазине бытовой химии, когда они заправляли машины на бензоколонке из соседних насосов? Но и тут был в лучшем случае обмен любезностями, не больше, чем скажешь просто незнакомому человеку. По-настоящему они говорили разве что лет тридцать назад, во времена динозавров, когда она по молодости лет считала, что возраст – важное условие для дружбы.

– Привет. – Боб молчал. Похоже, ее звонок его не удивил. Конечно. – Я понял, ты там была, когда это случилось.

– Была, Боб. – Астрид намотала шнур на палец и смотрела, как ее плоть розовеет и вздувается. – Надо же, чтобы так. Мне так ее жаль. Барбара этого не заслужила.

– Согласен. – Словоохотливостью Боб не отличался.

– Ко мне внучка приехала, Боб, но я завтра или в другой день принесу какую-то еду, ты не против? Приготовлю что-нибудь, просто разогреть. Чтобы, как говорится, вычеркнуть из списка важных дел, хорошо?

– Хорошо, Астрид. – Боб снова сделал паузу, на сей раз такую долгую, что Астрид засомневалась – уж не повесил ли он трубку? Потом он с силой втянул в себя воздух, почти захрипел. – Последние несколько месяцев она жила у матери. В «Херон медоуз». Так что я с кормежкой как-то приспособился. Но твою еду приму с удовольствием, не пойми превратно. Просто решил, что надо тебе сказать.

Астрид склонила голову набок.

– Правильно. Есть мужчина должен. Так что я загляну. Спасибо, Боб. Еще раз, мне так жаль. Ведь все прямо на моих глазах. Ужас, когда приходится пережить такое, мне так жаль.

Астрид решительно повесила трубку и тут же разразилась бешеным хохотом, по какой причине – она не знала сама. Все ее тело тряслось, хохот поднимался от кончиков пальцев, волной вздымался по желудку и вылетал изо рта наглой отрыжкой, и так несколько минут, Астрид даже испугалась – вдруг этот поток теперь не остановится? Глаза наполнились влагой и тоже дали течь, весь мир поплыл, и Астрид с трудом добралась до туалета и заперлась там – что, если Сесилия спустится по лестнице и застанет ее в таком виде? Ее дети в жизни не видели ее плачущей. Астрид села на крышку унитаза и постаралась наладить дыхание. Когда умер Расселл, она отвезла его тело в похоронное бюро, а на обратном пути забрала его рубашки из химчистки. Самым сильным местом Астрид как человека всегда были ее слезные протоки – чистое железо! Когда умер Расселл, она словно поднялась на трон, как королева, как диктатор в маленьком государстве. Все у нее делалось как по часам, все вопросы решались, как надо. Но до чего жестоко судьба обошлась с Барбарой, уму непостижимо! Человек наконец-то решил взять жизнь в свои руки, поступить так, как ей хотелось. А ведь тот автобус вполне мог шибануть и ее, Астрид, или Берди – и что тогда? Кому-то из них пришлось бы оплакивать близкую подругу. А дети Астрид без материнской поддержки превратились бы в хромоножек. Даже подумать страшно – ее дети останутся одни, ведь из всей троицы никто так и не стал взрослым, даже сейчас! Сама она в их возрасте была уже ископаемым. И все это не смешно, совершенно не смешно. Она словно чем-то отравилась, съела что-то мерзкое и грязное, от чего требовалось немедленно освободиться. Астрид втянула носом воздух и выпустила его через рот – так она делала, когда самолет попадал в зону турбулентности. Наконец, успокоившись, она сняла трубку и позвонила Берди на сотовый, накинулась на подругу, даже не дав ей возможности произнести «привет».

– Птичка Берди, ты просто змея, как ты могла мне об этом не сказать! – И она повторила то, что ей рассказал Боб.

– Ты не спрашивала! Зачем мне совать нос в чужие дела? – парировала Берди.

Да, сплетничать она не любит, Астрид это знала. Наверняка в «Херон медоуз» Берди насмотрелась всяких унижений, связанных с возрастом, тем не менее – ей никогда, ни слова. Астрид вдруг пронзило острое желание – пусть Берди приедет, прямо сейчас. Она уткнется головой в колени Берди, и они вместе зарыдают – или захохочут. А может, то и другое. Когда без другого человека не можешь нормально действовать – это романтическое увлечение или взаимозависимость? Берди не раз предлагала после работы в салоне поехать с Астрид на вокзал, а потом и домой, однако Астрид всегда отказывалась. На публике они держались осторожно, впрочем, не более осторожно, чем если бы она встречалась с мужчиной. Она не любила проявлять чувства на публике, разве что негодовала, когда кто-то нарушал заведенные правила – водители, ехавшие на красный свет, или собачники, не убиравшие за своими питомцами. В маленьком городке трудно сохранить тайну, но Астрид давно поняла – когда тебе за пятьдесят, многое в жизни дается проще. И Астрид сейчас плакала, потому что осознала – Барбаре эта истина тоже была известна.

Глава 7

Август в чистилище

Август сидел на заднем сиденье родительской машины. Как и все, чем они владели, машина была нарочито старая, как будто долгая жизнь делала вещи более ценными, а не наоборот. Родителям принадлежал магазин старинной одежды и мебели, «Ветхие новости», и Август считал, что они в буквальном смысле слова продают вещи дороже, чем они того стоили, в этом было что-то бредовое. А вот машина, кстати, зашибись, из тех, на которые восхищенно пялятся бородатые парни в зеркальных очках, когда она стоит на улице в Клэпхэме. Огромная, размером с океанский лайнер, квадратная, как бутафорская машина из картона. У нее даже есть имя – Гарольд. Кондиционер не работал, Август опустил окно до самого низа, и ветер нещадно гонял его волосы по лицу, будто он попал в стиральную машину.

– Сынок. – С переднего сиденья обернулась мама. Из-за ветра ее голос едва слышался, как сигнал сквозь помехи.

Август только промычал в ответ, глядя на скачущие деревья. Они были на полпути к дому, скоро остановятся перекусить в Грейт-Баррингтоне – как всегда, когда его везли из лагеря.

До начала школы оставалась неделя. Восьмой класс. Как же ему хотелось, чтобы из лагеря можно было уехать за пять минут до начала учебы! Школа – сборище людей, о которых летом Август начисто забывал, иногда до такой степени, что осенью смотрел на них с изумлением, будто они умерли и вдруг воскресли из мертвых. Не потому, что все они жуткие – по данной категории шли лишь некоторые, например девицы, вечно гарцующие на празднике урожая, каждый год – новый сбор, они выкидывали вперед руки от локтя до запястья, будто готовились к конкурсу «мисс Америка», – просто они ему чужие, а что хорошего, когда тебя окружает то, что тебе не нужно?

У родителей по жизни – другая установка. Подштопать, залатать, заговорить любую проблему и вогнать ее в землю.

– Сынок? – снова позвала мама.

Жестом она попросила его закрыть окно, он нехотя послушался и со щелчком отсек шум дороги.

– Что?

Теперь он врубился в музыку, звучавшую в машине, – Пол Саймон, официальный представитель всех родителей-либералов. Иногда Август задумывался, а нет ли руководства для родителей, какая музыка, книги и фильмы им должны нравиться (певица Арета Франклин, писатель Майкл Шейбон, документалки), какую еду считать вкуснятиной, хотя она таковой явно не является (домашний хумус, суп из чечевицы).

– Давай поговорим? – Отец крутнулся на сиденье и обхватил руками подголовник.

– О чем? – Август заправил волосы за уши.

– Ты же всю дорогу плачешь. – Голос отца звучал мягко.

Он хотел как лучше. Да и мама тоже. Они-то не виноваты.

– А я и не заметил, – честно признался Август.

Взрослые – даже хорошие, как его родители, которые понимают, что у их детей есть своя жизнь, что это не роботы, созданные для их удовольствия, – про свои детские впечатления напрочь забыли. Вот короткий список того, что это (быть живым) означает: стоять нагишом посреди Таймс-Сквер в Нью-Йорке, стоять нагишом посреди кафетерия, быть крабом-отшельником и шарить по дну океана в поисках новой раковины, быть черепашкой посреди трассы с шестиполосным движением. Это лишь для затравки, список окружавших его каждый день чудачеств, странностей и идиотизмов он мог множить и множить.

– Правда? – удивилась мама. Чуть подавшись назад, она положила руку ему на колено. – Я тебя люблю, мой милый.

Потом Август снова опустил окно, и до остановки они оставили его в покое.



Если считать, что лагерь – это рай, а дом – ад, Грейт-Баррингтон был чистилищем, подходящее место, чтобы остановиться и сходить в туалет. Хорошие сэндвичи, за углом мороженое выше среднего. Август заказал вафельный рожок, присыпанный мятной шоколадной крошкой и разноцветными блестками, – без особой охоты, потому что как ни подслащай пилюлю, от грусти не уйдешь, да ему и не хотелось, лучше еще немного погрустить. Они устроились за небольшим квадратным столиком, подпихивая друг друга всеми шестью коленями.

– На следующий год тоже можно поехать, – сказала мама.

Август вел внутренний отсчет. Еще одно лето – а потом в лагерь по возрасту уже не поедешь. Его дни были сочтены, как у плюшевой игрушки на постели подростка. Об этом старались не говорить, а сейчас мама вдруг, будто нарушив этикет, напомнила: стрелки тикают. Неужели он и правда всю дорогу плакал, и ей пришлось обещать ему следующее лето прямо сейчас, когда после отъезда из лагеря не прошло и двух часов?

Мама Августа, Рут, носила длинные волосы и прямую челку, как девочки-подростки в семидесятые годы. Джинсы в обтяжку, шикарные зубы без вмешательства стоматолога, всегда в центре внимания. Август часто наблюдал, как она общается с людьми – продавцы мороженого, друзья, случайные покупатели в магазине. Ну почему он не такой, как она! Каждый год Рут говорила ему – ты обязательно найдешь своих людей в школе, а не только в лагере. Шансов на это не больше, чем на то, что в кегельбане тебя ударит молния – но как ей-то скажешь? В школе были люди, которых он мог терпеть, которым мог позвонить и узнать домашнее задание, если заболел, – но все это не друзья. Это все коллеги по выживанию в средней школе. Вот о чем мечтал Август в своих самых буйных фантазиях: в пятнадцать лет получить аттестат об окончании средней школы и махнуть прямо в колледж в Нью-Йорк или Сан-Франциско, быть вожатым в летнем лагере, а в Клэпхэм заглядывать на праздники. Но разве с мамой таким поделишься? Ведь она до сих пор считает его ребенком.

– Знаю, – отозвался Август.

Отец потер бороду.

Кафе-мороженое было заполнено до отказа, их стол оказался прямо под большой местной доской объявлений, пришпиленные бумажки предлагали прогулять вашу собаку, дать уроки игры на гитаре, кто-то искал пропавшую кошку.

– Ого. – Рут указала на объявление о продаже недвижимости.

Все детство Август проездил с родителями по отсыревшим старым домам, наполненных скарбом очередного покойника.

– Безусловно, – согласился Джон.

Сначала он влюбился в Рут, а уже потом – в старье. В старших классах клэпхэмской частной школы он был капитаном теннисной команды, весь из себя крутой, волосы так и летали, точно гребни волны. Однако постепенно мама превратила гардероб отца из пастельных тканей в его же более раннюю версию, и сейчас он выглядел ничем не лучше ее в своих коротких шортах – такие отцы надевали в восьмидесятые, приезжая забирать детей из лагеря. И даже когда родители покупали новую одежду, она все равно выглядела старой.

– Ты не против, сынок? – спросила Рут.

На самом деле это был не вопрос. Скупка старья и есть бизнес Салливанов. Они скупают старые вещи за бесценок и доводят их до приемлемого вида, превращают в нечто привлекательное. Жаль, подумал Август, что такое волшебство они не могут провернуть с ним.



Дом был маленький, когда-то голубой, теперь краска выцвела и поблекла от солнца – так выглядят лодки, которые десятилетиями торчат в соленой воде. Возле гаража стояли несколько зевак, не толпа, какие встречаются в районах пофешенебельнее, где спецы вроде его родителей тянут шеи в поисках дорогих безделушек, которыми можно украсить витрину своей фирмы. В данном случае – просто скромный домишко в небольшом городке, который так или иначе требовалось освободить. За родителями Август вошел в дом. Очередность событий он знал наперед.

Сначала они осмотрели мебель – все-таки она стоит дороже, и что-то ценное (старинный комод, древнее зеркало, абажур из матового стекла) уйдет быстро. Потом внимание на вещи, предметы одежды и искусства, в такой последовательности. Поразительно, сколько люди готовы заплатить за деревянную резную утку ручной работы. Родители разделились, один наверху, другой внизу, глаз наметан. Август поднялся за отцом и забрел в одну из спален.

В лагере Август рассказал друзьям, как ведется охота за старьем, и те единодушно заявили: полный пипец. Они говорили об этом по вечерам, когда отправлялись в походы, сидели у костра и кайфовали.

– То есть люди реально откинули копыта, да? – спросила Эмили, его лучшая подруга.

– Еще как откинули. Ну насколько я знаю. Иначе это была бы обычная распродажа, и продавцы сидели бы тут же с сумкой на поясе и набивали цену.

– А их жены, мужья, дети разве не могут все распродать? Как-то грустно, двери нараспашку – берите, кому не лень. – Куинн покачала головой.

– Ну вроде все так и есть. А у кого-то нет ни мужа, ни жены, ни детей. Или они живут хрен знает где.

Эти слова всех повергли в состояние легкого паралича.

– Вот блин, – высказалась наконец Эмили.

– И что, они находят клевые штучки? – уточнила Куинн.

– Иногда. Какие-нибудь диковинные куклы с одним глазом. Мама такие любит.

Эмили стукнула его и зарылась головой в его живот.

– Господи, мне из-за тебя кошмары будут сниться!

Спальня, куда занесло Августа, была почти пуста, бледно-розовые обои в цветочек совсем выцвели. На маленькой кровати громоздилась горка из потрепанных лоскутных одеял – маму обязательно заинтересует. На полочке у окна устроился большой самодельный кукольный домик, и Август опустился на колени, чтобы получше его рассмотреть. Это мама тоже возьмет – там в миниатюрной туалетной комнате был миниатюрный рулон туалетной бумаги. Она обожала такие штучки – дело рук чьей-то бабушки. Маленькие обитатели домика исчезли, но это не страшно. Заполнить его жильцами – не проблема. Он толкнул пальцем распашные дверки, они качнулись взад и вперед. Рывком Август поднялся на ноги.

В принципе, есть интернаты, да только там еще хуже. Август про них читал: наркотики, несварение желудка, убийства. Еще есть домашнее обучение, однако родители не в ладах с математикой. А в школе будет лучше, да? Буйный переходный возраст – это как? Конечно, в Гудзоновой долине есть местечки позамысловатее, есть частные школы – но чтобы за них платить, его родителям надо продавать по тысяче кукольных домиков в день. Одна девочка, чей блог ему нравился, каким-то образом уговорила родителей купить дом на колесах и весь учебный год каталась по Мексике. В комнату заглянула мама и завизжала от радости. Цель любой поездки родителей – отыскать какую-то диковинку и прибрать к рукам. Август отодвинул запыленную занавеску и посмотрел в окно. В лагере он был самим собой, и его любили именно за это. В школе он вынужден рядиться в чужие одежды.

Мама занялась одеялами, стала раскладывать их по цвету и рисунку, потом принялась проверять, есть ли пятна. Она с головой ушла в работу, разглаживая жесткие хлопковые квадраты, явно просчитывая, сколько готова заплатить и за сколько выставит их в магазине, когда довезет домой. Август повернулся к шкафу – он был открыт, будто жившая здесь девочка как раз одевалась, и пришельцы ее спугнули.

На вешалках полупустого шкафа висело с дюжину нарядов, под рукой Августа они заколыхались. Он провел по ткани пальцами, пощупал ее. Сразу видно, хорош ли товар, стоит ли он хороших денег, и это не всегда зависит от этикетки. Он пощупал белое платье на петельках и качнул юбку, чтобы лучше разглядеть весь наряд.

– Любо-дорого смотреть, – сказала мама, глядя ему через плечо. – Последние дни лета? Все легко уйдет. Даже после распродажи на День труда.

Она распрямила спину и прижала к груди стопку одеял.

– Я думал, ты про меня, – сказал Август и моргнул.

– Про тебя – всегда! – И мама послала ему воздушный поцелуй.

Август больше походил на маму, чем на отца, от чего получал удовольствие. Он зеркально вернул воздушный поцелуй, мама улыбнулась в ответ, а потом заметила кукольный домик – и вся затрепетала, как он и ожидал.

Глава 8

Забавная история

У Портер был ключ от Большого дома, хотя ей пришлось несколько раз обшарить карманы, чтобы убедиться – ключ при ней. Вообще, беременность как-то ввергала ее в состояние амнезии, и она часто не могла вспомнить, почистила ли уже зубы, вымыла ли голову, и на всякий случай повторяла какие-то процедуры два или три раза, или вдруг понимала к полудню, что чего-то так и не сделала.

Портер сбросила у двери туфли и вошла в дом.

– Мама? Сесилия? Кто дома?

Портер знала: некоторые ее друзья детства, уехавшие из города, словно совершали путешествие во времени и возвращались в юные годы, когда оказывались с родителями в стенах, где прошло их детство, приклеенные к обоям фотографии кинодивы Мэрлин Монро и поп-певца Джозефа Макинтайра так и норовили впрыгнуть в их сегодняшний разговор. Как просто: приехал домой и ты снова ребенок – ведь остальные триста шестьдесят дней в году надо жить как взрослый! Если же бываешь в доме твоего детства регулярно, отделить прошлое от настоящего сложнее, ностальгия работает только на расстоянии.

Портер обрадовалась Сесилии, второму по значимости достижению ее брата, а первое – в старших классах он научил ее крутить косячки, хоть и был младше нее. Это за ним водилось всегда – сверхъестественная уверенность в своих возможностях. Наверное, он в темноте отрабатывал сей навык часами, правда, Портер того не видела. Ей хотелось рассказать брату про свою беременность, из всей семьи именно он воспримет эту новость с подлинным энтузиазмом. Впрочем, хоть Портер и живо помнила день, когда родилась Сесилия, тогдашние ощущения брата превратились в какой-то далекий континент, во всяком случае, очень далекий от ее растущего живота – вряд ли им удастся говорить на одном языке. Ники тогда было двадцать три, сам еще ребенок. И его ощущения не сравнить с ее нынешними. То же и с Эллиотом – рядом жена, есть план и все разложено по полочкам, к двадцать пятой неделе у двери стояла сумка с вещами для больницы. Лучше она подержит тайну там же, где и будущий младенец – в себе.

А вот и мама – покачивается у стойки, орудует на своем кухонном островке, водрузив на него локти, телефон зажат между ухом и плечом, подросток из пятидесятых. Астрид с кем-то говорила шепотом.

– Мама, – снова позвала Портер, подошла ближе и коснулась спины Астрид.

Нельзя ее пугать, все-таки Астрид почти семьдесят, конечно, женщины сильнее и крепче не сыскать, прямо на грани бессмертия, но Портер услышала про Барбару Бейкер от Уэсли Дрюса, и внезапная смерть стала ближе, хотя, если мыслить статистически, она как раз отдалилась. Так или иначе, Портер слегка нервничала.

Астрид резко обернулась.

– А-а, привет. Привет. Хорошо. – Это уже в телефон. – Слушай, пришла Портер, поговорим потом. Есть? Да. Я тоже. Большое спасибо. Пока.

– Где Сесилия? – спросила Портер, ставя на кухонный островок коробку с выпечкой.

Астрид обошла ее, следуя за телефонным шнуром, и повесила трубку на место.

– Наверху, наверное, душ принимает. Ты не поверишь, я позвонила Бобу – ты же про Барбару слышала? – Портер кивнула. – Позвонила Бобу с соболезнованиями, я ведь была там, понимаешь, и знаешь, что он мне сказал? – Рот Астрид распахнулся, как фонарь из хэллоуиновской тыквы, нижняя челюсть отвалилась вниз. – Она ушла от него и перебралась к матушке в «Херон медоуз»! Она жила с матерью! В доме для престарелых! А матушка, бедняжка, уже совсем не врубается, может, приняла Барбару за новую сиделку. Вот чудеса, в жизни такого не слышала. – Астрид высморкалась, шмыгнула носом.

Портер открыла коробку с выпечкой и начала есть, подставив снизу ладонь, чтобы в случае чего поймать крошки.

– Тебе эта история кажется забавной?

Астрид махнула рукой перед лицом.

– Забавно, не забавно – такова жизнь! Оказалось, что жить с мамой, у которой деменция – это же называется «деменция», да? – забавнее, чем с мужем, с которым ты прожила тридцать пять лет, а в итоге тебя отправляет на тот свет школьный автобус! Может, она как раз посылала по почте бумаги на развод. Надо спросить у Даррелла. Он носит почту в «Стрижем красиво», наверняка в курсе. Почтовый ящик – на его маршруте.

– Мама, ты, часом, не спятила?

– Ты так считаешь? – Астрид поправила волосы. – Просто я – человек любознательный.

– Я тебе хотела кое-что сказать, мама. – Портер потянула дверцу холодильника, руки вдруг покрылись гусиной кожей.

Она зажмурилась и представила, что обращается к яйцам. Будь тут отец, он бы радостно потер руки – что такое скажет дочь? Будь тут отец, вряд ли она решила бы, что ей пора заводить ребенка.

– Портер! Привет!

На кухне бесшумно – в носках – появилась Сесилия.

Портер обернулась, широко распахнула руки и позволила Сесилии врезаться в нее со всей силой. Дети Эллиота – настоящие монстры, существа, которые наверняка будут совершать двуличные и омерзительные чиновничьи преступления, а вот Сесилия – главная причина, по которой Портер решила завести ребенка: появится в твоей жизни такой толковый, забавный и умный человечек, и он будет любить тебя вечно. Вот бы ее клонировать, или удочерить, или просто превратиться в нее. А лучше – все вместе взятое.

– Как доехала? Как мой глупый братец?

Портер расцеловала Сесилию, в одну щеку, потом в другую – так всегда делала и Джульетта.

– Отец в норме. Доехала хорошо. Я в дороге читала, как Гарри Поттер и Гермиона едут к его родителям, где женщина превращается в змею. Съела сэндвич из индейки, с тонким листом салата и огромной помидориной, так что, вполне возможно, у меня пищевое отравление.

Сесилия пожала плечами и прислонилась к стойке, расслабила торс, вдавила его в гранит. За месяцы с их последней встречи Сесилия превратилась в девчонку-подростка, которой все до лампочки, пора пришла по расписанию. В ее прошлый приезд, восемь месяцев назад, на Рождество, такого за ней не наблюдалось, и у Портер даже зашлось сердце – видеть на этой кухне юную пофигистку, какой когда-то здесь же была она.

– Мама, давай я отвезу нашу крошку пообедать. – Портер схватила Сесилию за руку. – Я так рада тебя видеть, Птенчик.

– Только прошу тебя, давай без Птенчика, – возразила Сесилия с улыбкой.

– Портер! – воскликнула Астрид, принимая обычный строгий облик. – Дом ломится от еды! Впрочем, не важно. Мне, кстати, тоже есть что тебе сказать. Берди возражать не будет, она только придет в восторг.

– Всегда пожалуйста, – кивнула Портер.

Сесилия по-собачьи склонила голову набок. Именно так это выглядит, когда родители стараются не ругаться при ней, просто открывают и закрывают рты, как выброшенные на песок рыбы.

Сесилия выудила из коробки кусок пирога с яблочной начинкой, надкусила его.

– Вам надо поговорить наедине? Я подожду в своей комнате. – Она взглянула на Астрид, потом на Портер.

– Ты просто замечательная, – похвалила Портер. – Серьезно. Как тебе удалось стать такой чудесной и взрослой? Правда. Хочешь перекусить в городе? Через несколько минут?

Как беременные, так и подростки способны поглощать несметное множество еды в любой день, их тела активно обретают новые формы.

– Давай, – согласилась Сесилия.

Астрид сунула под пирог тарелку, а Сесилия унеслась наверх. Портер и Астрид подождали, пока она исчезнет, за ней захлопнулась дверь – там когда-то была спальня Портер, – и возобновили разговор.

– Надо на выходные пригласить Эллиота с семейством, – предложила Астрид. – Приедешь? Я позову Берди. Вы же знакомы? Ну и, разумеется, Сесилию.

– Мама, я беременна, и, конечно, я знаю Берди, она стрижет тебя уже невесть сколько лет, а по понедельникам вы вместе обедаете, – выдала Портер.

– Что? – изумилась Астрид.

– Я беременна, – повторила Портер. – Или ты насчет ваших обедов с Берди?

– Извини, Портер, – проговорила Астрид. – Вроде такой опасности не возникало. Я хорошо помню наш последний разговор, у сестры Джонсон в кабинете всегда стоит ваза с презервативами. Господи, сколько эту тему перетирали в городском совете, вот идиоты! Конечно, это было давно, но ты же все помнишь. Что случилось? Рассказывай.

Астрид разгладила перед своего свитера на молнии. Убрала со лба волосы, чуть встряхнулась, как выставочная собака. Волосы у нее всегда были темные, но теперь в них блестело серебро, будто отполировали колокол. Астрид ждала совсем другого, и ей снова вспомнилась Барбара Бейкер, мысли о ней не отпускали. Один миг – и все кончено! Но ведь можно что-то в жизни поменять, время еще есть. Астрид подумала о Берди, о моментах, которые они проводят вместе. Наверное, она была не самой лучшей матерью. Трудно себе в таком признаться, а что поделаешь? Через подобное проходят многие женщины.

– Это не залет, я сама так решила. У меня будет ребенок. Мой собственный.

Портер обдало теплом, волна в груди просилась наружу и нарастала со скоростью лесного пожара. Ногами она уперлась в кухонный пол, руки вонзила в гранит разделочного стола и выдала текст, который отрепетировала перед зеркалом в ванной комнате.

– Я долго об этом думала и приняла решение, которое меня устраивает. Знаю, ты бы так не поступила, но это мой выбор, надеюсь, что ты его поддержишь. У тебя будет еще одна внучка.

Смахивало на цитату из популярного телешоу для школьников, да только как тут еще скажешь? В ее теле жил ребенок, он попал туда по ее инициативе. Если остаешься в родном городе, есть и еще одно побочное явление. Когда уезжаешь, родители словно застывают в янтаре, между ними и ребенком возникает тоненькая разграничительная линия. А Портер не могла отделить Астрид сегодняшнюю от Астрид своего детства. Для Ники, наверное, Астрид изменилась, как для самой Портер изменилась Сесилия – когда человека долго не видишь, изменения заметнее. Сейчас уже без разницы, и она, и мама – люди взрослые. Начинать этот разговор было страшновато, но вот поезд тронулся, покатился по рельсам – спрыгивать поздно. Портер глубоко вздохнула.

– А кто отец? Вы сошлись с Райаном? Или это Джереми Фогельман? – Никто из кавалеров Портер Астрид не нравился, и не только ей. Она покачала головой, словно хотела отогнать дурную весть, словно была категорически против. – Тебе всего тридцать восемь. Я на твоей стороне, просто хочу понять. Помоги мне понять. Женщины в Нью-Йорке в этом возрасте еще замуж не выходят, ты никуда не опоздала. А если кого-то встретишь, что тогда? Он сразу станет отчимом? Господи. – В голове у Астрид защелкала машинка. – Какой сейчас срок? Ты его точно решила оставить? Не думай, Портер, что я закостенела, но я вырастила троих детей и хорошо знаю, что одной управиться трудно. Почему ты со мной не поговорила? У тебя эта идея созрела давно?

– Мама, конечно, я решила его оставить. Я заплатила за то, чтобы это существо появилось и попало в мое тело. Отец есть. Он где-то там, не знаю где. Когда дочке исполнится восемнадцать, она может найти его через банк спермы, а дальше будет видно. – Портер втянула в себя воздух. Вот потому она и не хотела говорить матери. Астрид всех мерила по собственной мерке, и шаг влево или вправо был неприемлем. – А с чего тебе вдруг пришел в голову Джереми Фогельман? Что за чушь! Поэтому я тебе и не говорила, знала, как ты отреагируешь, и не хотела, чтобы ты меня отговаривала. Так что это новость – хорошая, о’кей?

Астрид внимательно посмотрела на дочь.

– Знаешь, ты всегда была такая. Всем диктовала свои условия. Помнишь, тебя выбрали королевой урожая, а ты всех на пьедестале заставила встать на уровень ниже? – Астрид села на стул у кухонного стола, вытащила из корзины вареное яйцо. Решительно ударила его о край стола и начала чистить. – Ты думаешь, что двух рук тебе хватит, – может, и хватит.

Портер смотрела, как мама аккуратно складывает в маленькую горочку яичную скорлупу.

– Я тебе тысячу раз говорила: пьедестал так устроен, на верхней площадке хватит место только для одного человека. – Сколько можно крутить одну и ту же пластинку?

– Угу, – буркнула Астрид. Она посыпала соль на гладкую поверхность яичка, слегка его надкусила. – Мне понравилось, как ты стояла наверху, в зеленом платье, похожая на статую Свободы.

– О-о, спасибо.

Скажи Астрид что-то подобное любому из братьев Портер, они бы просто вышли из комнаты. А Портер – единственная дочь, всегда рада ублажить маму, жизнь за пределами дома научила ее реагировать на все мягко, принимать с улыбкой все, кроме физического насилия. Надо ведь как-то уживаться, Астрид – человек своеобразный. Ники сбежал из дома, чтобы обойтись без конфликтов, а Эллиот хотел походить на их отца, каким он его помнил. Но как он воспринимал отца в двадцать лет? Как Кена, друга куклы Барби, но который оплачивает все счета. В итоге с мамой осталась Портер.

– Тебе врач нужен? Ты кому-то показывалась? – поинтересовалась Астрид.

– Доктор Бет Макконнелл, из «Герцогини севера».

– Я знаю Бет, – сказала Астрид. – В прошлом году она выступала на ежегодном обеде, когда собралось правление больницы.

– И ты поражена, как это она тебе не позвонила. – Портер закатила глаза.

Тут в кухню впрыгнула Сесилия, яростно размахивая рюкзаком. Астрид оторвалась от своего яйца и помахала пальцем.

– Мы еще об этом поговорим, – заверила Портер. – Пока, мама.

– Пока, дорогая. Не забудь пристегнуться. – Астрид поднялась, смахнула в ладонь скорлупу, а свободной рукой послала воздушный поцелуй – так она не баловала Портер с ее прошлого дня рождения.

Жизнь меняется к лучшему.

Глава 9

Красные шапочки

Больница «Герцогиня севера» находилась в следующем к северу городе, Райнбеке. Построили ее в восьмидесятые, доказательство – стеклоблоки. Портер заехала на крытую парковку, прошла через вестибюль, выкрашенный в мягкие пастельные тона, – ощущение стерильности и безликости здесь меньше, чем в большинстве клиник, скорее, на ум приходит банкет по поводу будущего рождения ребенка. Смотровые были на втором этаже. Во время первого визита ее провели по родильным залам, все окна выходили на парковку, видимо, чтобы люди не сильно задерживались и не жаловались, что не могут посмотреть на новорожденного. Портер приехала на десять минут раньше и устроилась в углу.

Комнаты ожидания, заполненные беременными и желающими таковыми стать, таили больше шифров, чем чемоданчик шпиона. Портер что-то писала в своем мобильнике, теоретически – чтобы зафиксировать новые впечатления, на самом же деле, так как она всегда приезжала одна, а почти все остальные – с мужчинами, ей хотелось выглядеть при деле. На такие формальности плевать разве что женщинам, у которых дома уже есть ребенок, а то и двое – эти беседовали с сиделками и отвечали на их вопросы насчет печенья, времени на ай-пэд, раскладывали свои манатки, будто выехали на день на курорт, счастливые, что никто их не дергает, никому не надо подтирать попку или отмывать неизвестно чем заляпанные пальцы. Некоторые будущие мамаши приезжали с партнерами и любовно поглаживали вспухшие животики, на руках огромные бриллиантовые кольца, а спутники как могли их успокаивали – не надо нервничать. Здесь были представлены все расы и возрасты, способные к деторождению. Попадались и встревоженные подростки, они держались за руки, как на обычном свидании, будто собрались в кино, а тут сиди в мягких креслах и жди, когда выкликнут твою фамилию. Иногда пары безмолвно ругались, лицо женщины перекашивало от ярости – интересно, чем ее так прогневил муж или парень? Такие пары нравились Портер больше всего.

Встречались женщины без спутника, как она, видимо, ждали первенца. Сидели, завязавшись узлом, покусывали ногти, их лбы молниями пересекали морщинки беспокойства. Портер всегда проверяла, есть ли у них кольцо, и почти всегда оно было. А если не было, она присматривалась внимательнее. Те женщины моложе ее или старше? Вырос ли плод до такой степени, что пухнуть начинает все тело, включая пальцы? Таким, ясное дело, приходилось на время снимать кольца – пальцы растолстели. Потом она высматривала цепочку на шее. Уже из чистого любопытства. Зачем ей чужие подробности? Врач порекомендовала ей группу «Мать-одиночка по желанию» – в придачу к списку помощниц при родах и педиатров, – Портер эту группу погуглила, на том дело и кончилось. За пять месяцев беременности ей встретились только три женщины в том же положении, что и она.

Портер подтянула на колени сумку – достать книгу. Надо быть мамой, какую она хотела бы себе, – начитанной, свободных взглядов, что-то в таком духе. Ее подруга Харриэт состояла в книжном клубе в Орегоне и всегда присылала свои рекомендации. В этом романе речь шла о книжном магазине в Париже, там прятали еврейских детей, которые ускользнули от нацистов, а еще там была волшебная птица-говорун. Портер все это знала от Харриэт, сама она осилила только пять страниц, да и то с трудом. А вообще в книге шестьсот страниц – такими темпами она доберется до конца, когда ее будущая малышка окончит школу.

Вышла сестра и назвала чью-то фамилию. Воркующая парочка на другом конце комнаты поднялась и двинулась на зов, сияя от счастья, будто их лотерейный билет выиграл крупную сумму. Портер закатила глаза, кто-то даже засмеялся. Она глянула в укромный уголок приемной, туда обычно садятся женщины с самыми грустными лицами (у грустных женщин, пришедших на осмотр, никакой выпуклости нет, нет даже сдувшегося баскетбольного мяча, они клянут себя в туалетной комнате, когда оказывается, что у них снова начались месячные). И увидела женщину, которая посмеивалась.

– Я тоже их заметила, – произнесла она. – Привет, Портер Стрик. – Одного размера с Портер, луна потихоньку округлялась.

Женщина широко улыбнулась, показав щель между зубами.

– Господи, Рэчел, а ты что здесь делаешь?

Портер подскочила, книга свалилась на пол. Она отодвинула ее ногой, поднимать не стала.

С седьмого по одиннадцатый класс Рэчел и Портер были лучшими подругами. Они три раза наряжались в одинаковые костюмы на Хэллоуин (Красные шапочки, попкорн, вампирши). Потом ее родители перебрались в Чикаго, и связь оборвалась. Это было еще до интернета, и винить тут некого. Портер знала, что несколько лет назад Рэчел вернулась, однако до встречи дело не дошло. У каждой свои друзья, своя жизнь – отговорка всегда найдется. Скорее всего возвращаться к их незатейливой дружбе – подростковая дурь – просто незачем.

– Что я здесь делаю – налоги плачу! – Рэчел поднялась обнять Портер, и их вспухшие животики, к удовольствию сторон, мягко врезались друг в друга. – Ну-ка, покажись! – Она чуть отодвинулась, держа Портер за руки – окинуть ее всю взглядом. – Прекрасно выглядишь. Просто супер. Сколько недель?

– Двадцать.

– И у меня! Двадцать одна. Близнецы. В смысле, мы с тобой. Нет, у меня, слава богу, не близнецы. Ой, как здорово! Какая встреча! Где ты живешь, рядом с мамой? А я, мы ближе к северу, Клэпхэмские высоты, подальше от воды. Ближе к Барду.

Румяные щеки. Футболка Fleetwood Mac, вид слегка неряшливый, будто случайно надела два разных носка, и Портер вдруг все вспомнила, ее снова захлестнула любовь к подруге – короткая, на мышечном уровне.

– А муж чем занимается? – Портер что-то знала, из Фейсбука, кажется, невысокий брюнет, под стать Рэчел, но подробностей не помнила.

Рэчел подняла руку – Портер сразу не заметила – и помахала свободными от украшений пальцами:

– Сейчас у него свои дела, надо понимать. Что там у него – толком не знаю. – И вдруг она разрыдалась, иканья и всхлипывания разнеслись по всему приемному покою.

Надо бы им звукоизоляцию сделать, подумала Портер и заключила Рэчел в объятья. Эта история стара, как мир.



После консультации Портер и Рэчел сели в больничном кафетерии и принялись точить лясы под рядовое угощение: макароны с сыром, листья салата, чипсы. Какие-то годы легко укладывались в одно-два предложения: в Чикаго было холодно, но клево, Рэчел училась в гуманитарном колледже в Вассаре, младший брат женился и живет в Окленде, сама она преподает английский в клэпхэмской средней школе и делает это с удовольствием («Ой! Может, к тебе попадет моя племянница, Сесилия!», – перебила ее Портер и радостно захлопала в ладоши). А вот на недавнее прошлое времени ушло больше.

Оказалось, что Рэчел и ее муж до женитьбы встречались пять лет, а женившись, сразу решили завести ребенка. У нее случился выкидыш, потом еще один, в конце концов оказалось, что у Рэчел – по собственному ее выражению – «шизанутая матка», а у Джоша – не самые активные сперматозоиды, в итоге зачать плод крайне сложно. Они попробовали и внутриматочное осеменение – безрезультатно, и экстракорпоральное оплодотворение – в три захода. Портер знала, что это за удовольствие – уколы, анализы крови, мочиться в бумажные стаканчики. Она что-то сочувственно бормотала. Наконец, Рэчел все-таки забеременела, испытав и облегчение, и счастье, и изнеможение, все время, когда не была в школе, она спала, что в таком состоянии вполне естественно. И тут однажды ей попался телефон мужа, она полезла в его эсэмэски – он переписывался с незнакомой ей женщиной!

– Что за эсэмэски? – спросила Портер.

– Ничего хорошего. Не такие, вроде ты женщина и моя подруга, вот и посоветуй, что подарить жене на день рождения. Кошмарные. Типа, я хочу лизать твой анус, когда ты будешь сидеть на моем лице.

– Фуууууу. – Портер поморщилась.

Рэчел запихнула в рот горсть чипсов.

– Вот, – сказала она с полным ртом. – И не отвертишься, что ему было делать? Выхватить телефон и одурманить меня обезболивающим, какое дают перед колоноскопией? Вряд ли.

– И что теперь?

Рэчел подтолкнула пакет с чипсами ближе к Портер. Из нее выйдет хорошая мать. Портер положила на язык две стружки сладко-соленых чипсов и стиснула зубы, набросилась на добычу, угодившую в ловушку монстру. Что-то в ней, какая-то крошечная часть, приняло эту историю с тайной радостью. Плохо и стыдно, и все же что-то в ней засияло и даже заплясало.

– Я его выгнала. Он сейчас в Кингстоне, у своего придурочного друга. Приехала мама, помогла, чем смогла, когда настанет время рожать, приедет снова. Поживет у меня с полгода, посмотрим, как пойдет. За что мне это? Ничего не бояться, радоваться жизни и готовиться к материнству – вот все, что мне нужно. Из койки в койку я не прыгаю. Тянуть этот воз в одиночку – я на такое не рассчитывала. Не в обиду будь сказано. А что у тебя – можно спросить?

Портер смахнула крошки в руку.

– Спрашивай.

Астрид в жизни к ней не переедет. Даст ей номер телефона проверенного агентства с нянями или женщины, которая учит младенцев засыпать, но чтобы переехать к ней самой? Об этом даже помыслить невозможно. А хоть бы она и переехала, в какой-нибудь альтернативной вселенной, – во что бы это вылилось? Бесконечные нравоучения, то не так, се не так, по комнате разбросаны пустые чайные чашки, мол, что потом ждать от ребенка? Будет учить Портер, как есть, когда ест ребенок, как спать, когда ребенок спит. Ведь Астрид все знает лучше всех – до полного одурения.

– А кто отец? Или это из банка спермы? Извини, если лезу с глупыми расспросами. – Рэчел смотрела на нее во все глаза, сгорая от любопытства.

Портер ясно представила будущее Рэчел: мастерит игрушки из специальной бумаги и картонных коробок, печет блины в форме слонов. Не важно, что ее муж – законченный кретин. У Рэчел все будет в порядке.

Портер пока ни с кем не делилась, кроме матери. Знает ее акушерка. Знает репродуктивный эндокринолог. Знают медсестры. Больше никто. Интересная штука беременность – выставляешь напоказ свои внутренности перед огромным количеством людей, и все они – посторонние! А поделиться с кем-то, кто не просто заглядывает тебе в матку, а хоть как-то тебя знает – куда сложнее.

– Никуда ты не лезешь, я же разрешила. Да, это из банка спермы.

– Честно скажу: именно сейчас я бы на такое с радостью согласилась. Гены у мужа в порядке, мужик он видный, я люблю его родителей, все такое. Вот бы я могла все это получить, да так, чтобы его больше не видеть. – Рэчел подняла баночку с минералкой.

Портер вспыхнула – как здорово, что близкий человек среагировал положительно! Она чокнулась своей банкой с банкой Рэчел.

– Спасибо. Увидим, как пойдет. Конечно, ребенку все придется серьезно объяснить, но не я же первая – есть приемные дети, дети разведенных родителей, а кто-то вынужден рассказать детям, что их бабушку сбил насмерть школьный автобус. Я считаю, что поступила правильно – и вовремя. Знаешь, что смешно? Нас ведь трое, и я всегда думала, что и у меня будет трое, а сейчас вот ясно – еще раз рожать я не отважусь. Теоретически все возможно, но шансов мало.

Рэчел хмыкнула.

– Да. Я тоже всегда считала, что детей у нас будет несколько, а сейчас – кто знает? Да сейчас и не до этого.

– Только, чур, это между нами. Знаю, ты никому не скажешь. Но на всякий случай – никому ни слова. Ладно? Про ребенка никто не знает. А про донора – тем более. – Вдруг Рэчел покажется, что ей стыдно, что она смущена?

Ни того ни другого нет, однако о завтрашнем дне подумать надо. Пока ребенок надежно укрыт в ее теле, и следует их обеих от внешнего мира защитить, при любой погоде.

– За сестер, которые делают это для себя, – провозгласила Рэчел, присосалась к своей банке и едва слышно отрыгнула. – В следующий раз обязательно бухнем. Знаешь, кого я на днях встретила в магазине? Джереми. Твоего парня.

– Это когда мы в школе учились. – Портер покраснела.

– Да, но все-таки. Не знаю, то ли у меня гормон гуляет, то ли еще что, я ведь сейчас всех мужиков ненавижу, а этот – просто конфетка. Всегда был такой слащавый, но все равно клевый.

– Угу, – согласилась Портер. – Клевый. И раньше, и теперь. А еще у него клевая женушка, клевые детки. Клевая псина. Небось, и клевые мышки в подвале. – Перед ее мысленным взором вдруг возник полуобнаженный Джереми.

Говорят, в беременность женщин тянет на секс, однако до этой минуты это было для Портер чисто умозрительно, лекарства и крекеры – вот и весь ее секс. И вдруг Джереми Фогельман, ее первая любовь, чистый секс-символ, как из мыльной оперы или модного романа. Становишься взрослым – отрываешься от детства, делаешь вид, что детские воспоминания ничего не значат, а потом понимаешь, что только они что-то и значат, именно из них на девяносто процентов состоит человек. Как можно не помнить, с какой дрожью ты в старших классах играла в «Правду или вызов»? Приятно сознавать, что эти струны в глубинах души еще звучат, что не исчезли без следа. Ты никуда не уехала из родного города, значит, рядом всегда есть люди, которые помнят о тебе все. Тебя словно окружает терракотовая армия, только все эти солдаты похожи на тебя – и они знают, как тебя вывернуло наизнанку на выпускном, как прямо на уроке математики из тебя засочилась кровь и заляпала штаны, как тебя поймали в аптеке, когда тырила презервативы.

– Ладно, – заключила Рэчел. – В следующий раз – мартини.

– Э, нет, в следующий раз виски – и мартини, – уточнила Портер. – Поехали отсюда.

Глава 10

ЭМ-Вэ-Пэ[1]

Астрид хотела, чтобы все собрались к одиннадцати, но близнецов Эллиота в полдень укладывали поспать, и завтракали они в десять. Айдан и Захари росли настоящими буянами, и Астрид знала, что Венди эти пару полноценных часов в середине дня, когда дети в отключке, очень ценит. Астрид казалось, что из ее трех детей именно Эллиот мог создать по-настоящему большую семью, отчасти потому, что едва ли в состоянии ежедневно вести себя как примерный родитель, а потому один или пятеро – разницы нет, если не считать уровня децибелов за обеденным столом. Когда же родились близнецы, ему исполнилось тридцать восемь, и Астрид поняла – для Венди вопрос деторождения закрыт: во‑первых, она хотела когда-нибудь вернуться на работу, а во‑вторых, пацаны были жуткими хулиганами, и здравый человек просто и помыслить не мог, чтобы добавить к ним кого-то еще.

Порой, когда в комнате собиралось хотя бы двое ее детей, Астрид думала – вот бы сейчас сюда вошел их отец! Их отец, ее муж, Расселл, который не дожил до двадцать первого века, которому не довелось пользоваться мобильником. Иногда Астрид задумывалась, как это Расселл жил без постоянной связи, перемещался в пространстве между домом и работой, между одной базой и другой – сейчас такое представить невозможно. Конечно, она и сама немалую часть жизни провела без мобильника, до рождения Сесилии у нее был телефон-раскладушка, и она понимала, почему многие всегда носят с собой фотоаппарат, а вот Расселлу, кажется, пользоваться мобильником так и не довелось. У одного из его друзей, богатого выскочки, которого они иногда навещали в Калифорнии, в машине имелся телефон размером с коробку для обуви, и они всегда над ним смеялись – тот глупый выпендрежник считал, что без его пяти центов никак не обойтись и крайне важно, чтобы он оставался на связи даже в автомобиле. Как-то ей приснилось, что она сидит с Берди в ресторане и вдруг видит, как за окном проходит Расселл, она выбегает за ним наружу, но его уже нет, и она почему-то босиком, и ресторан куда-то подевался, и надо идти домой. Сны ничего не значат. А Ники считал – значат, впрочем, будучи красавчиком, он верил в такое, во что менее красивым людям верить не полагалось – их тут же подняли бы на смех. А над белыми красавцами смеяться как-то не принято. Так заведено в природе.

До смерти Барбары Астрид подумывала рассказать детям о Берди, хотя вроде тогда было не актуально. А теперь – другое дело. Теперь – актуально. Они люди взрослые, она тоже. И Астрид им скажет.

Часы показали двадцать минут одиннадцатого, однако никто еще не появился. Даже Сесилия, хотя Астрид слышала, как она топает наверху.

Возможно, сравнивать невесток не следует, как не следует сравнивать сыновей, но Астрид сравнивала против своей воли. Ведь дети какими были при рождении, такими и остаются, за исключением общепринятых установок (не ковырять в носу на людях, не петь в туалете), резких изменений не происходит. Ники, точно лист в речном потоке, с удовольствием плыл по течению. Ему всегда комфортно с самим собой, и другие люди не могут перед ним устоять – и так всю жизнь. Эллиот – совсем другая история, он так стремился стать значительным, толковым, обаятельным – все впустую. Вечно одержим идеей совершенства. Мальчишкой ему требовалась самая большая игрушка, самая большая порция мороженого, место в стартовом составе баскетбольной команды в колледже, независимо от класса игры. И Ники, и Эллиот нашли спутниц жизни себе под стать. По крайней мере, они их нашли, а вот их бедная сестра сидит одна.

Наверное, так бывает, когда привидением попадаешь в дом твоего овдовевшего мужа и его новой жены – и видишь, чего хотят твои повзрослевшие дети и кто эти желания исполняет. Ники познакомился с Джульеттой на вечеринке, и через две недели они поженились в здании мэрии. Они цеплялись за пальцы друг друга, как пауки, когда спариваются. Она – решительная, сосредоточенная, вплоть до саморазрушения, чистая француженка. Едва Астрид увидела Джульетту, как ей все стало ясно: бешеный роман, незапланированный ребенок, лебединый нырок в рутину, постепенное отторжение – и конец. Есть судьба, есть рок. Да, они пока не развелись, пытались жить в легкой фантазии, какую благословили где-то под сенью леса, какую поддерживал магический кристалл. Это была туфта, и это знали все, кроме них. У Эллиота – ровно наоборот. Эллиот и Венди стремились сделать все по списку, чтобы все как у людей. Сначала помолвка. Потом свадьба на двести человек, три четверти гостей – бессчетная китайская родня Венди, смена туалетов во время церемонии. Прием по поводу объявления пола детей, потом их рождения, и всякий раз Эллиот и Венди улыбаются ровными и фальшивыми улыбками, легонько обнимают друг друга. Астрид думала: а за каким чертом вам это надо? Конечно, в чем-то Венди похожа на нее саму, тоже перфекционистка, даже лестно, что Эллиот выбрал жену по подобию матери, так и надо искать жену, говорили греки. И все же стремление к совершенству у Венди и Астрид проявлялось абсолютно по-разному. Венди заботило здоровое питание, но не вкус. Калории, а не процесс. Да только кому в браке нужна свекровь? Разве что для сравнения, по контрасту.

Расселл Стрик не понимал ни слова из того, что говорила мать Астрид, ее английский отдавал романской группой и булькал в горле, однако Расселл обожал ее кашу варнишкес. Его мама была полусонной тихоней, и Астрид знала – Расселлу хочется, чтобы его жена не боялась раскрыть рот. Матери в их каждодневной жизни родительского участия не принимали. Не ходили в носках по ковру, играя с детьми, как принято у дедушек и бабушек сегодня, именно этого ждали от Астрид ее дети. Из них двоих подушкой безопасности был Расселл. Конечно, он бы разрешил Сесилии обклеить все его лицо стикерами, позволил бы близнецам прыгать с него, как с трамплина. Интересно, как бы он отнесся к тому, что на брачном ложе его заменит Берди? Она бы ему понравилась, а потом он передал бы ей свою грязную тарелку, чтобы отнесла в раковину. Короче, он бы не понял. Расселл был из тех мужчин, которые, познакомившись с женщиной, прожившей полвека с другой женщиной, говорят про себя: как мило, две женщины живут под одной крышей. Однако Астрид за последние двадцать лет изменилась – наверняка изменился бы и Расселл. Грустная загадка: как поседели бы волосы на его груди, как бы он отнесся к гендерно-нейтральным туалетам, что сказал бы о Дональде Трампе? Иногда Астрид думалось, что после смерти мужа она вовсе и не изменилась, хотя по большей части она чувствовала себя дальней родственницей той, из прошлой жизни, двоюродной сестрой из другой временной зоны, оставшейся на старых фотографиях в немодной одежде.

Меню было простым: блины, ветчина, крутые яйца, тосты, джем, свежевыжатый сок, фрукты. Близнецам, как и Венди, требовалась безглютеновая пища, и Астрид приготовила горку безглютенового теста. До рождения близнецов она даже не слышала о глютеновой зависимости, не сказать что Астрид в такое не верила, она лично знала несколько человек с проблемами брюшной полости, только при чем тут близнецы? Да и Венди тоже. Она сама все время провоцировала пищевые расстройства, однако Эллиот ел, что давали, и бровью не вел. Точно семейный пес – тяжело дыша, появлялся к приему пищи с высунутым языком.

Две миски с тестом стояли на рабочем столе, в каждой – свой ковшик. Ветчина охлаждалась на длинном овальном блюде. Астрид взяла ломтик и съела. Раздался звонок, и она поспешила к двери, будто гости могут не дождаться и уйти. У двери она посмотрела через стеклянную панель сбоку – Берди двумя руками держала большую миску, обернутую пластиком. Принесла фруктовый салат.

Астрид распахнула дверь.

– Ты первая. Все задерживаются.

Берди поцеловала Астрид в щеку.

– Доброе утро.

– Доброе утро, – повторила Астрид, сразу отогнав суровые мысли.

В доме Берди толкнула ее локтем.

– Ты точно готова?

– Готова или нет – отступать некуда. Кто знает, когда из-за поворота выскочит еще один автобус? – Они прошли в кухню, Берди поставила на стол фруктовый салат.

– Тут ведь можно по-всякому. Можно сразу, а можно короткими перебежками. Я родителям про себя рассказала только в двадцать пять, хотя они наверняка знали, когда мне было еще двенадцать. Я написала им письмо, они ответили – мол, жаль, что я выбрала дорогу в ад, и больше мы этой темы не касались. Думаю, оно и к лучшему. – Берди взяла клубничку и внимательно ее оглядела.

– По-моему, это ужасно, – сказала Астрид. – Нет, я скажу им всем и сразу. Пусть плачут, рвут на себе одежды, если хотят, но дело будет сделано, и можно спокойно переключиться на блины. – Она поежилась, стараясь унять нервы и все равно нервничая. Чувства – это проблема, если спросить ее детей, они скажут, что ей их бог не дал, разве что самую малость. Боязни у нее нет. Контроль – вот чего у Астрид всегда имелось в достатке. Да разве контроль – это чувство?

Кухня наполнилась летним светом, по деревянным половицам гуляли желтые бороздки. День будет жарким, но чуть позже.

Астрид и Берди нашли друг друга быстро и неожиданно. Пять лет назад Берди пришла в салон вместо Нэнси, и так случилось, что Берди и Расселл – из одного города, что они оба прикасались к ее телу! Когда Берди приехала, Расселл уже давно отошел в мир иной, рану даже нельзя было назвать свежей, и на эту тему они долго не говорили. Интересно, касался ли Расселл головы Астрид? Он массировал ей ноги. Он, безусловно, касался ее тела, щек. Но трогал ли он ее волосы? Может, смахивал с лица в ветреный день? Астрид не помнила. Все в глубоком прошлом, и никакой грусти нет – как грустить о том, что давно забылось? Астрид помнила то, что помнила, и этого вполне достаточно.

Когда Расселл умер, все протянули Астрид «руку помощи», как водится у вежливых людей, ей слали открытки, звонили, предлагали помочь «всем, чем можно», но все это были пустые слова, самый заметный жест – упомянутая открытка в почтовом ящике. Ники заканчивал школу и блистал на весенних теннисных турнирах, Портер, двадцатилетняя толстушка, балдела от пива и независимости в общежитии. И была там счастлива, по крайней мере пока не умер Расселл. Эллиот уже закончил колледж и метил в юридическую школу, примерялся к новому уровню жизни. Чем еще он там занимался, Астрид не знала. По совету психолога из школы Ники они вчетвером сходили на консультацию к психотерапевту, который помогает справиться с утратой близкого человека – эта дама, как и многие, завидев скуластое лицо Ники, решила, фигурально выражаясь, пригреть его на своей груди. На экраны как раз должен был выйти фильм, в котором он снялся, «Джейк Джордж», и радужные перспективы висели в воздухе тяжелой елочной игрушкой. Портер и Ники плакали, Астрид и Эллиот держались, так все и закончилось. Никакого путного совета они не получили.



Общались они хорошо, что правда, то правда, если не говорить всегда об одном и том же – о тяжелой вдовьей судьбе. Так или иначе, спустя много лет, когда Нэнси уехала во Флориду, а в салоне появилась Берди, Астрид пригласила ее пообедать. Так все и началось. Каждый понедельник Астрид и Берди поедали омлеты в «Спиро» или сидели в вегетарианском кафетерии на Коламбус-стрит, запивали салаты холодным чаем, и разговаривали, и смеялись, и все это влияло на Астрид очень благотворно. Терапевт ей уже не требовался, эту роль взяла на себя Берди.

До первого поцелуя дело дошло только через два года. Стоял февраль, канун дня всех влюбленных, Святого Валентина, хотя Астрид никакой связи тут не усмотрела. Лишь через несколько недель она сказала об этом Берди, мол, вот какое совпадение, и Берди в ответ посмеялась, да, знаю, конечно. Астрид попала в ловушку соблазна, сама того не подозревая. На праздник в кинотеатре Райнбека показывали «Шоколад», и Берди предложила поехать, Астрид с удовольствием согласилась – вечерами она обычно сидела дома, словно надеялась, что забредет кто-то из детей, надо будет их накормить и подоткнуть одеяла. Веяло холодом, дул сильный ветер, когда они вышли из машины перед кинотеатром, Астрид пришлось придерживать шляпу рукой.

Фильм оказался добротно снятой пустяковиной. В свое время она его пропустила. Все актеры как на подбор красавцы, иногда ничего другого и не надо. Берди часто посмеивалась, Астрид на нее не шикала. Расселлу тоже нравилось ходить в кино, его устраивала любая гангстерская сага, мафия, пальба из автоматов, он это обожал. Но тогда все пошло иначе. Берди подвинулась ближе и что-то шептала Астрид про цыганскую натуру Джонни Деппа, про диалоги, про то, как герои, когда пробуют шоколад, закатывают глаза в порыве страсти. В какую-то минуту Берди, не удержавшись, вышла в фойе и вернулась с пачкой M&M. Ближе к концу фильма она положила руку на руку Астрид и посмотрела на нее игриво-вопросительно, и в секунду прикосновения Астрид поняла, куда клонится дело, оно двигалось в этом направлении уже давно, только под поверхностью – так ребенок прекрасно понимает язык, хотя говорить на нем еще не может. После фильма Берди на прощание поцеловала ее в губы, и Астрид поняла, что созрела. И все это она сейчас расскажет своим детям, расскажет о своей жизни в параллельной вселенной, где уместно все. Там она была совсем другой мамой. Там у нее последние пять лет была лучшая подруга – Берди. Когда у Эллиота родились близнецы, Астрид купила два мягких грузовика, один одного цвета, другой другого – щедрый и продуманный подарок. То, что она с кем-то ходит обедать, никого не интересовало. В Клэпхэме к публике с нетрадиционной ориентацией относились дружелюбно, даже упоминали в туристских справочниках. В витринах домов и ресторанах висели флаги с радугой. А сама Астрид, как выяснилось, оказалась дружелюбнее остальных.

В дверь снова позвонили, и Астрид подскочила с места.

– Я открою! – крикнула Сесилия, сбегая по лестнице.

Она распахнула дверь, и безо всякой паузы в дом влетели пацаны Эллиота, вооруженные большими пластиковыми мечами. При том, что они совсем разные, Венди умудрялась каждый день одевать их почти одинаково, и их требовалось сперва затормозить до полной остановки, поставить рядом друг с другом и уже тогда понять, кто есть кто. На носках их кроссовок Венди написала А и З, но шалопаи иногда специально менялись – ввести опекунов в заблуждение.

– Привет, – сказала Венди, переступая через коврик у двери. – Извините, задержались. Привет. – На каждом плече у нее висело по тяжелой нейлоновой сумке.

– Спасибо! Не беспокойся, я их поймаю! – И Сесилия понеслась за мальчишками, довольная, что есть куда направить нерастраченную энергию.

Эллиот прошел за Венди в кухню. Они были одеты, как обычно одеваются в выходные – хлопковые шорты с поясами и рубашки поло. Хоть сейчас на поле для игры в гольф, эдакие богатенькие супергерои.

– Привет, мама. – И Эллиот одарил маму бесстрастным поцелуем в щеку. Потом взглянул на стоявшую за спиной Астрид Берди, сделал паузу. – Берди, – сказал он. – Рад видеть.

– Я стригусь в Райнбеке, – проговорила Венди извиняющимся тоном, как всегда, когда оказывалась с Берди в одной комнате, будто работа Берди подразумевала исповедь. – У меня свой мастер, уже и не помню, сколько лет.

Венди была лучшей в своей группе в колледже, а потом и в юридической школе. После рождения близнецов она вернулась в юридическую компанию в Нью-Палце, на полставки, однако ее специальность – корпоративное право – перебросили на малый бизнес, своего рода понижение, и Астрид знала, что бешеной страстью к этой работе Венди не пылает. Ее самый преуспевающий клиент владел сетью фаст-фуда в Гудзоновой долине.

– Не страшно, – успокоила ее Берди. – Они свое дело знают, прическа у вас – супер. И волосы насыщенные. После родов у многих женщин объем пропадает.

Венди обрадовалась.

– Дорого, конечно, но стоит того, верно?

Эллиот взял из вазы на разделочном столе яблоко и с хрустом откусил порядочный кусок.

– У тебя волосы всегда выглядят одинаково.

Венди щелкнула его по плечу, зацепив один ноготь другим.

– Они всегда выглядят прекрасно, – уточнила Астрид. – Вот что он хотел сказать.

Раздался стук в дверь, и на пороге с новой порцией еды появилась Портер. Сыр «Счастливый Клэпхэм» – куда же без него? – симпатичная буханка хрустящего хлеба. Астрид нравилась домашняя пища, приготовленная со всякими специями, по рецепту, однако все, что готовила Портер, попахивало каким-то – как правильнее сказать? – селом. Сама Портер ела, как одна из ее коз – все сваливала в большую миску, в общую кучу. Астрид смотрела, как дочь лавирует между брошенными на пол сумками, игрушками, которые уже успели разбросать Айдан и Захари, тут же валялась кроссовка Сесилии. Она вдруг прониклась любовью к Портер – та что-то принесла, потом останется, поможет все убрать. По мнению Берди, детям о таких приятных мелочах обязательно надо говорить, когда испытываешь благодарность – им приятно слышать, что мама хорошо о них думает, даже если речь идет о пустяках. Астрид о подобных мелочах вслух никогда не говорила, да и о не мелочах тоже. А вот то, что она влюбилась – влюбилась! – второй раз в жизни, это точно не мелочь, в возрасте, когда шансов влюбиться… куда меньше, чем попасть под школьный автобус. Астрид вспомнила об этом, глядя, как Берди наполняет чайник в раковине, завитки волос слегка прикрывают шею. Когда они познакомились, Берди была шатенкой, сейчас волосы заметно пробила седина. Наверное, всю жизнь Астрид ждала, что в ее жизни появится человек с вьющимися волосами.

– Внимание, я хочу что-то сказать, – объявила Астрид.

Портер поставила еду на рабочий стол, Сесилия высунула голову из коридора.

– Эй, эй, эй! – Портер задергала головой. Потом пальцем прочертила по шее горизонтальную линию. – Мама, не надо.

– Не волнуйся, Портер, – успокоила дочь Астрид.

Выкладывать чужие тайны – не по ее части. Портер перевела дух и кивнула. Вот это номер! Потом надо будет рассказать об этом Берди – прямо на глазах родился анекдот, которым Астрид обязательно поделится с будущей внучкой – твоя мама думала, что я собираюсь всем рассказать о тебе, но Буля не такая. Эллиот и Венди вели почти бессловесную беседу – он берет машину, она отводит детей домой. Никто особого внимания на нее не обращает. Мальчишки наверху носятся и кричат «пух, пух, пух». Жизнь идет своим чередом и ради нее не замедлится. Астрид откашлялась и продолжила:

– У нас с Берди романтическая связь, уже не первый год. После того как на моих глазах погибла Барбара, я не вижу смысла от вас это скрывать. Если есть вопросы – задавайте. Если нет – стол накрыт.

– Что она сказала? – спросил Венди Эллиот.

Портер заржала и тут же прикрыла ладонью рот. Потом зарылась головой в плечо Астрид.

– Ух ты! – воскликнула она и поцеловала маму в щеку. – Берди, ну ты попала! – Портер подошла к раковине и обняла Берди. – И, надо думать, уже давно. – Портер покачала головой. – Какая прелесть!

– Мама, ты серьезно? – Эллиот говорил негромко. – Это же ни в какие ворота… Что такое ты несешь? – Он скривил лицо и повернулся к Венди. – И что мы скажем Айдану и Захари? Что у Були появилась близкая подруга? Как ты можешь на нас такое вывалить? Честно скажу, не ожидал. – Он стиснул челюсти. – И сколько ты нам морочила голову?

– Ну-ну, Эл. А детям можешь сказать, что у Були есть подруга, близкая подруга Берди, только их это будет волновать в одном случае – если это будет волновать тебя. А тебе-то что волноваться? Совсем не обязательно на все вешать ярлык. Сбежать с бродячим цирком мы не собираемся. Делать татуировку на лбу – тоже. – Щеки Астрид запунцовели, но она продолжала расставлять тарелки на обеденном столе. Она ожидала чего-то подобного, даже скользкой реплики «морочить голову», будто эти два слова отражали ее чувства к Берди, к детям, объясняли все, чем она хотела поделиться и что оставить при себе. – Пожалуйста, к столу. Сеси, ветчину будешь?

Сесилия так и стояла у края коридора. Понять, что выражало ее лицо, Астрид не могла. Сесилия медленно вошла в кухню, взяла тарелку и положила на нее пару кусков ветчины.

– Мне казалось, – осторожно начала она, с еле заметной улыбкой, – меня сюда привезли, потому что в этом доме царит стабильность.

– Можешь не сомневаться, – заверила Берди и тоже взяла тарелку. – Нет ничего более стабильного – извини, Астрид, – чем пожилая лесбиянка.

Берди на девять лет моложе Астрид, ей всего пятьдесят девять. Когда-то девять лет значили много – разные школы, разные фазы жизни, теперь же эти девять лет словно ветром сдуло. В не слишком отдаленном будущем разница в девять лет снова себя покажет – восемьдесят и семьдесят один, девяносто пять и восемьдесят шесть, но сейчас они плывут сквозь время вместе, обе здоровые, активные, способные наслаждаться жизнью.

Эллиот громко выпустил воздух изо рта.

– Пойду приведу парней, скажу, что блины готовы. Только со словом на букву «л» полегче, ладно?

Он затопал по ступеням, стал звать ребят и в ответ услышал боевой клич: «Я тебя убью, проткну твое лицо мечом!» Не понять, кто именно из близнецов выдал такую тираду. Венди тоже побежала наверх.

– Я не собираюсь называть себя лесбиянкой, – сообщила Астрид. – Если уж точно, я бисексуалка. Этим словом можно пользоваться. Впрочем, мне и оно ни к чему. – Произнести это слово – как дернуть натянутую струну, надо как-нибудь еще раз попробовать, смеха ради, проверить, проскочит ли молния по позвоночнику, как на ярмарке, когда лупишь молотом, надеясь, что зазвенит колокольчик.

Берди поцеловала ее в щеку.

– Знаешь, мама, – заговорила Портер, – я думала, что возможность быть паршивой овцой в семействе ты еще на несколько минут оставишь за мной. Я под впечатлением.

– Эм-вэ-пэ, – сказала Сесилия и тут же поджала губы, словно хотела загнать назад то, что уже вылетело. Берди, Портер и Астрид вопросительно смотрели на нее. Сесилия закатила глаза. – Не заставляйте меня это произносить, – сказала она. Никто не шевельнулся. – Мне вообще пофигу.

Астрид издала радостный вопль.

– Шикарно. Это будет мой новый девиз, дорогая. Эм-вэ-пэ, Берди, ты слышала?

Когда она в последний раз вопила? И на какие еще фортели способна? Благодаря Берди она, кажется, готова прыгнуть с парашютом, как Джордж Буш в свой девяностый день рождения. В глазах Портер читалось удивление и, кажется, даже изумление.

– Мама, если начнешь произносить слово на букву «ф» при Эллиоте и его детях, он умрет. – Портер сунула палец в миску с тестом для блинов, а потом – в рот. – Это еще что за параша?