– Фрида не успокоится, пока каждая пуговица не засияет ярче грёбаного солнца, помнишь? Если это займёт всё утро, пусть будет так.

Верная своему слову, Ирена позволила мне не спеша провести утро за чисткой её формы, а затем проводила меня обратно на кухню. Когда мы возвращались, стоял приятный день – точнее, он был бы таким, окажись мы где угодно, только не в Аушвице. Ветерок был мягким и ласковым, а небо – чистым и голубым, если не считать дыма.

Небо здесь всегда было заполнено дымом и пеплом из крематориев, но сегодня это сопровождалось ещё и знакомым воем сирен – звуком, который приводил охранников в бешенство. Что-то случилось.

Когда мы с Иреной приблизились к кухне, охранники бегали вокруг как сумасшедшие, крича, ругаясь и размахивая оружием. Большинство из них были в таком шоке, что не замечали сбитых с толку заключённых, которые наблюдали за ними или спешили спрятаться в каком-нибудь укромном месте. Вокруг царил абсолютный хаос.

– Жди в своём блоке, пока я не приду за тобой, – тихо сказала Ирена. – Я выясню, что происходит.

Я кивнула и поспешила к блоку, изменив свой маршрут, когда Зверь бросилась мне наперерез, визжа и нанося удары любому, кому не повезло оказаться в пределах досягаемости.

Я никогда не задумывалась о том, насколько приятно будет видеть, как всё здесь переворачивается с ног на голову – здесь, где была строго регламентирована каждая минута. Охранники обезумели, работа – заброшена, а заключённые слоняются без присмотра, одни – сбитые с толку и напуганные, другие – безразличные. Часть меня хотела поучаствовать во всём этом или выяснить, какие товары можно достать, пока охранникам – так удачно! – ни до кого нет дела, но Ирена была права. Нужно оставаться в своём блоке, пока мы не узнаем, что происходит.

Была только одна причина, по которой охранники могли прийти в такую сильную панику. Атака, которую я ждала, началась. Я была уверена в этом. Пока я ждала, Армия Крайова или Красная армия – в зависимости от того, кто прибыл раньше, – окружит весь комплекс, разрушит электрические ограждения, снесёт ворота, откроет огонь. Охранники, занятые отражением внешней атаки, не заметят приближения внутреннего восстания. Завывающие сирены, ругающиеся надсмотрщики – всё это звуки свободы, свободы, которая означала, что я, Ирена, Ханья и Исаак сможем покинуть это место.

Свобода, которая означала, что я стала на шаг ближе к тому, чтобы найти Фрича.

Ханья вернулась вскоре после меня, мы наблюдали за суматохой и ждали Ирену. Было уже далеко за полдень, когда она появилась. По сравнению с тем, что было раньше, всё заметно утихло, но охранники СС всё так же рыскали вокруг, поэтому мы соблюдали осторожность и, выскользнув наружу, пробрались за здание блока, где к нам присоединилась Ирена.

Я больше не могла сдерживать разрывающее меня любопытство:

– Это из-за Сопротивления, да? Восстание…

– Нет, Мария, Армия Крайова не собирается нападать на Аушвиц.

Я захлопнула рот, убитая и новостью, и резкостью её тона. Это было невозможно! Выслушав доклад Пилецкого, Армия Крайова согласилась бы нам помочь. Они должны были помочь нам.

– Они сказали, что атака едва ли осуществима, – вздохнула Ирена, вонзая каблук в грязь. – Я узнала об этом из внешних источников ещё в начале недели, но не понимала, как вам сказать. Что касается сегодняшнего переполоха, то зондеркоманда заложила взрывчатку в крематорий IV.

– Ой гевальт, Исаак, мишигене[43] ты этакий, что ты натворил? – прошептала Ханья. Не дожидаясь продолжения, она бросилась прочь, бормоча, что надо срочно найти Протца.

Мои жалкие надежды сгорели дотла. Мои надежды, мои планы, мои стратегии, мой бунт, моя свобода. Всё испарилось.

Боже милостивый, никто не собирается нам помогать.

– Мы продолжим бороться своими силами, – сказала я вслух, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее. – У нас есть активные участники, оружие и порох по всему Биркенау, так что я распространю информацию и…

– Поздно, Мария. Уже началась грёбаная резня. Меры безопасности были усилены, и охранники не успокоятся, пока не поймают всех причастных. Если мы восстанем, нас убьют. – Ирена с трудом сглотнула, глаза её заблестели от ужаса. – И, чёрт подери, ясно как день, что теперь мы не сможем сбежать.

* * *

Не знаю, как долго я оставалась снаружи после ухода Ирены. Я не могла заставить себя вернуться в свой блок. Никто не собирался нам помогать.

Сердитый окрик вывел меня из оцепенения, а затем удар дубинкой направил туда, где мне было самое место. Охранник втолкнул меня в блок, и когда я забралась на свою койку, то услышала в качестве приветствия невнятное бормотание.

– Ты не сдержала своего обещания, Мария. – Ханья лежала на спине, уставившись в потолок. Она приподняла одеяло, чтобы показать маленькую пустую бутылку из-под водки, и неодобрительно покачала головой: – Помнишь, когда я в последний раз достала водку? Ты сказала, что не позволишь мне сделать это снова. Но всё в порядке, шиксе, я прощаю тебя. – Она перевернулась на бок и ободряюще улыбнулась мне. На одном глазу красовался синяк, а губа была рассечена и вымазана засохшей кровью.

– Что случилось? – тихо спросила я.

Улыбка Ханьи погасла, затем она дотронулась пальцем до своих ран.

– Я никогда не говорила Элиашу, – сказала она. – Насчёт Протца. Возможно, он об этом догадывался; в начале войны мы поклялись защищать мальчиков и стараться выжить ради них, чего бы это ни стоило. Но я всё равно ему ничего не сказала. Зачем заставлять его нести бремя, которое он не в силах облегчить? Когда мы находили здесь время друг для друга, я хотела говорить о нашей семье, наших сыновьях, о том, как Элиаш играл для них на скрипке. Только не об этом. Потом, когда моего мужа не стало, я рассказала Исааку. Я больше не могла нести этот груз одна.

Она замолчала, и я ждала продолжения. В руках покалывало, они ныли от холода, но сердце при каждом ударе болело сильнее, пока я смотрела в её застывшие тёмные глаза под густыми ресницами. Ханья, всегда такая сдержанная и теперь обнажившая свою уязвимость… Такие моменты были нечастыми, но всегда свидетельствовали о чём-то из ряда вон. Наконец она продолжила:

– Исаак не хочет, чтобы я к нему ходила. Он не признался, имеет ли какое-то отношение к заговору, но сказал, что мне небезопасно находиться рядом с членом зондеркоманды. Если нас застукают, охранники решат, что я как-то связана с восстанием. Он не дал мне шанса возразить, отошёл от забора и, когда я попросила его подождать, остановился лишь для того, чтобы сказать Протцу не приводить меня больше.

– Не волнуйся, он передумает, как только опасность минует.

Вместо ответа Ханья схватила пустую бутылку обеими руками, закрыла глаза и начала говорить на идише, выдавливая слова сквозь стиснутые зубы. Голос её звучал сердито, почти безумно, но через мгновение она расслабилась и открыла глаза. Сначала она сделала несколько маленьких прерывистых вдохов, потом по её щеке сбежала одинокая слезинка, и, наконец, Ханья успокоилась и медленно моргнула, хладнокровная и оцепеневшая.

– После того как Исаак ушёл, я не знаю, что на меня нашло, но я порвала с Протцем. Ему это не понравилось. – Она хихикнула и указала на своё лицо. Это зрелище – жестокое напоминание, которое слегка омрачило охватившее меня облегчение. – Теперь он убьёт меня, но это не важно. Моим киндерлах нужна мать, а не нафка.

– Но ты не нафка, Ханья.

– Нет, Протц не убьёт меня. – Она, как будто не услышав меня, снова рассмеялась: – Он сказал, что не сделает этого, и не выдаст меня за осквернение расы, и не будет даже принуждать меня, потому что наша договорённость всё ещё в силе, пока он не закончит со мной. Что его унтерменш приползёт обратно, как только ему что-то понадобится, умоляя о помощи и прощении. Всё, что Протцу нужно делать, это ждать. И он прав. Всего лишь вопрос времени, не так ли?

– Он не нужен тебе. Некоторое время мы прожили и без его подачек, а когда Исаак снова захочет с тобой увидеться, Ирена поможет.

Она вздохнула и покрутила в руках пустую бутылку.

– Хотела бы я обладать твоей уверенностью, и ещё я хотела бы, чтобы у меня было больше водки. Но на этот раз я серьёзно, не позволяй мне снова приносить выпивку. – Так она говорила каждый раз. – Ты обещаешь?

– Обещаю, но хочу, чтобы ты пообещала мне, что не вернёшься к Протцу.

Она захихикала:

– Я не могу, а если бы и могла, то завтра не вспомнила бы о своём обещании, ведь так?

– Нет, можешь, и можешь пообещать повторно завтра утром. – Я забрала у Ханьи бутылку и горячо сжала её руку: – Если не для себя, то сделай это для меня, пожалуйста.

К пьяной дымке в её глазах добавилось немного тепла, и она потрепала меня по щеке.

– Хорошо, моя маленькая шиксе. Если это так важно для тебя, я обещаю.

Мы улеглись, но я не могла уснуть. Я лежала в темноте, думая о неудавшемся восстании и вспоминая слова Ирены – они эхом отдавались в моём сознании.

И, чёрт подери, ясно как день, что мы теперь не сможем сбежать.

Глава 28

Биркенау, 5 января 1945 года

Зима, последовавшая за восстанием зондеркоманды, была самой холодной, какую я могла припомнить с тех пор, как попала в Аушвиц. Снег и лёд были такими же безжалостными, как печаль, чувство вины и разочарования, которые мучили меня с седьмого октября. Восстание было подавлено, Армия Крайова не собиралась нам помогать, а Красная армия так и не прибыла. Всё, чего я хотела, исчезло, превратившись в пепел, как и все мои мечты в этом ужасном месте.

Однажды январским утром я проснулась задолго до рассвета и стала рассматривать иней на оконном стекле. Ханьи рядом не было. После восстания она всё больше беспокоилась об Исааке, ей было трудно заснуть, поэтому она часто выходила на улицу, чтобы справиться со своими нервами в одиночестве. Я поплотнее закуталась в одеяло, дрожа от безжалостного холода, и вцепилась в один из маленьких камешков, который служил нам пешкой. Мы с Ханьей давненько не играли в шахматы.

Как я могла поверить, что бунт и побег в подобном месте возможны? Несмотря на большое количество участников Сопротивления, мы жалко смотрелись на фоне бесчисленных вооружённых охранников и колючей проволоки под напряжением. У нас не было бы ни единого шанса, даже если бы мы получили помощь за пределами лагеря. Аушвиц был построен для смерти, а не для жизни. Было глупо полагать, что жизнь выйдет из этой схватки победительницей.

Четырнадцатилетняя девочка со слишком большой самоуверенностью и слепой верой никуда не делась, и иногда я позволяла ей влиять на меня больше, чем следовало. Теперь даже эта девочка знала, что нужно прекратить мечтать о бунте. Когда-то это казалось возможным, сейчас – нет.

Игра близилась к концу. Это была долгая, тяжёлая битва, но противник поставил шах моему королю. И я не была уверена, что смогу выиграть.

Было ещё слишком рано, чтобы кто-нибудь проснулся, когда дверь в наш блок распахнулась, впустив порыв ветра. Спящие женщины зашевелились, тяжёло дыша и постанывая оттого, что холодный воздух коснулся их кожи.

– Заключённая 16671, за мной.

Голос Ирены. Я медленно слезла со своей койки и последовала за ней из блока. Мы шли молча, было тёмное морозное утро, и снег проминался под каждым шагом. Когда-то гладкий, чистый и белый, теперь он был весь перепачкан.

Мимо проходил охранник, он потянулся было за пистолетом, когда увидел меня, но, заметив Ирену, продолжил свой путь. Слух о заявлениях Фриды Лихтенберг в отношении заключённой 16671 быстро распространился, поэтому если Ирена была поблизости, большинство охранников не прикасалось ко мне, опасаясь навлечь на себя её гнев. Она ясно дала понять, что я принадлежу ей, и только ей.

Мы подошли к воротам, где уже торчала знакомая фигура. Ханья. Не говоря ни слова, она поравнялась со мной и бросила окурок в снег. От неё и от Ирены исходило напряжение, такое же ледяное, как ветер, хлещущий тело. Что-то было не так. Как только мы прошли через ворота и зашагали по полям от Биркенау к главному лагерю, обе открыли рты, чтобы заговорить. Но ни одной не удалось вымолвить ни слова.

Мне не нужны были объяснения. Я ждала этого дня с момента восстания зондеркоманды.

– Политотдел хочет поговорить со мной о восстании.

Когда я услышала, что охранники нашли в крематории IV остатки капсул с порохом и поняли, что ниточки ведут к фабрике боеприпасов, я узнала, что четырёх женщин из Сопротивления поймали, допросили и подвергли пыткам в Политотделе, известном также как лагерное гестапо. Поскольку я работала бок о бок с теми женщинами, у меня было предчувствие, что настанет и мой черёд.

– Эти ублюдки вызвали меня на собрание прошлым вечером, – пробормотала Ирена. – Они хотят видеть всех заключённых, которые в последнее время работали на фабрике боеприпасов. Поскольку ты моя личная любимица, я имею удовольствие присутствовать при твоём допросе.

– И ещё Ирена сказала им, что тебе понадобится переводчик, так что мы будем с тобой всё время, – сказала Ханья.

Я резко остановилась:

– Нет, я не хочу, чтобы кто-то из вас был там. Стать свидетелем такого – слишком тяжело.

– Если нас не будет, как я объясню внезапную перемену в настроении Фриды или свою ложь о переводчике? Мы остаёмся с тобой, – решительно заявила Ирена.

Ханья посмотрела через пустое поле на далёкие тёмные очертания леса, и я почти увидела, как в её голове формируется план.

– Может быть, никому из нас и не нужно заходить в ту комнату. Вы двое можете сбежать…

– Сбежать? – смех Ирены был язвительным. – Каждый метр этого грёбаного лагеря кишит охранниками, включая территорию вокруг. Они поймают нас в мгновение ока. Если бы не твоё чёртово восстание, мы могли бы сбежать несколько недель назад.

– Моё восстание?

– Но это же был твой брат и его дружки, не так ли? Он не признаётся, но это факт.

– Серьёзно, ента? Ты слышала это от своих друзей из СС? – Когда Ханья сказала это, выражение её глаз резко переменилось. Она подняла руку, прерывая попытку Ирены что-то сказать, и стремительно шагнула вперёд: – Оттягивай допрос, сколько сможешь, Ирена. Я ненадолго.

Я точно знала, что она задумала, и схватила её за руку.

– Нет, Ханья. Ты обещала, и я не отпущу тебя к Протцу. Только не из-за меня.

– Разве я спрашивала разрешения? – Ханья попыталась отстраниться, но я держала её крепко, и она рассвирепела: – Пусти, Мария.

– Сомневаюсь, что этот ублюдок имеет какое-либо влияние на гестапо, – усмехнулась Ирена.

Даже если бы Протц и мог помочь, он отказался бы из принципа. Я была в этом уверена, и где-то в глубине, за рамками внешней суровости, Ханья, должно быть, тоже это знала. Он заставил бы её искупить вину за то, что она разозлила его, а затем сказал бы, что позволяет молить о прощении, – так бы он ей отплатил. Она пройдёт все эти круги ада ни за что.

Рука Ханьи в моей руке дрожала, её глаза блестели, несмотря на отражающуюся в них суровость, и вряд ли это было из-за холода. Она снова попыталась оттолкнуть меня, но остановилась, когда я ослабила хватку и подошла ближе.

– Бобе, пожалуйста.

Ханья перевела взгляд с меня на Ирену. Наконец она выругалась на идише, вздохнула и накрыла мою руку своей.

– Может быть, мы и не сможем вытащить тебя, но мы поможем тебе пройти через это.

Мои упрямые, дорогие подруги. Каждая моя частичка хотела приказать им уйти, настоять на том, что я способна пройти через это сама, но тихий голос хотел их участия, нуждался в них, как бы это ни было эгоистично.

Холодный воздух обжигал мои лёгкие, и я боролась с ним, чтобы заговорить.

– Обещайте, что не выдадите себя. Не важно, что со мной случится, я должна знать, что вы будете в безопасности, поэтому, пожалуйста, пожалуйста, пообещайте мне…

Ханья притянула меня к себе, её объятия были такими же надёжными и успокаивающими, какими были когда-то объятия моих родителей. Я крепко прижалась к грубой ткани её формы, позволяя Ханье успокоить моё прерывистое дыхание, чувствуя, как колотится сердце в её хрупкой груди.

– Мы обещаем, шиксе. Правда, Ирена?

– Чёрт возьми, Мария, – пробормотала она. Я восприняла это как «да».

С каждым шагом леденящий воздух становился всё холоднее и зловоннее, как будто нёс в себе едкие запахи палёных волос и плоти, и присыпáл мою кожу пеплом. И хотя я упрекала разум, играющий со мной злую шутку, ведь крематории в данный момент не работали, запах продолжал преследовать меня вместе с ощущением частичек пепла на коже. Я крепко обхватила свой живот руками. Смерть была постоянным, знакомым противником, отравляющим воздух, пока с неба сыпались снежинки серого пепла, оплакивая каждую украденную жизнь.

В темноте я разглядела надпись «ARBEIT MACHT FREI» над воротами. Она пробудила воспоминания о том, как я шла вслед за своей семьёй из вагона, держась рядом с татой. Тогда он утешал меня в последний раз. Я почти почувствовала запах воска и сосны от полироли, которой он натирал свою трость, почти ощутила, как его нежные руки согревают мои замёрзшие щёки, а от его ободряющего голоса глубоко в груди разливается тепло.

Истинная свобода приходит от храбрости, силы и доброты. Единственный, кто может отнять это у тебя, – ты сама.

Я сжала ладонь, как будто папины пальцы сгибали мои вокруг маленькой пешки.

Я не была в блоке № 11 с тех пор, как меня перевели в другую коммандо, но когда мы зашли туда, показалось, что я никогда не покидала этого места. Всё выглядело так же, как раньше, – сурово, холодно, пусто, и пахло здесь по-прежнему – грязью, смертью и телесными выделениями. Мной овладели те же чувства. Безысходность, отчаяние, страдание.

Мы шли по жутким коридорам, пока не добрались до комнаты для допросов, той самой, где я провела много часов, отмывая с пола кровь, мочу и рвоту. Когда я вошла, агент гестапо, проводивший допрос, сидел за маленьким столиком и курил сигарету.

Штурмбаннфюрер Эбнер.

Полнейший ужас заставил меня застыть на месте. К счастью, это была оправданная реакция в моей ситуации, поэтому Ирена подтолкнула меня дальше в комнату. Я не знала, что Эбнера перевели из Павяка в Аушвиц, и всё же он был здесь, и, внезапно, мне снова было четырнадцать. Почти голая, одинокая, напуганная, обездвиженная сильными мужскими руками, я изо всех сил старалась не проронить ни звука, пока этот человек проклинал и избивал меня. Тот самый человек, что мучил меня, угрожал моей семье и в конечном счёте обыграл меня. Тот, кто отправил нас в Аушвиц.

Ирена не знала о наших с ним отношениях, она хлопнула меня рукой по плечу, как бы подталкивая к нужному месту, – и быстро сжала его. Напомнила, что я не одна.

И вот я оказалась лицом к лицу с Эбнером. С трудом сглотнула, подавляя ужас. Думай. Изучи его.

Я знала этого человека, но когда посмотрела на него, то поняла, что он меня не узнаёт. Он, похоже, не помнил девушку, которую пытал несколько лет назад, вероятно, потому, что он пытал многих. А это значит, что у меня было отличное преимущество.

Когда я столкнулась с Эбнером в последний раз, он выиграл. Мы играли на равных, долго и упорно боролись, и он вышел победителем. Но фигуры были расставлены заново. Не важно, кто победил в прошлый раз; важно лишь то, как игра будет разыграна в этот. А сейчас на моей стороне было ещё две фигуры, и я знала правила игры Эбнера.

Пусть поверит, что я ведусь на каждую его уловку.

Моя стратегия была готова, настало время для реванша.

– Заключённая 15177 – переводчица, фрау ауфзеерин? – Эбнер кивком указал на Ханью.

– Верно, герр штурмбаннфюрер.

Он внимательно посмотрел на Ханью:

– Ты будешь открывать рот только для того, чтобы переводить. Если скажешь заключённой 16671 что-нибудь ещё, я предположу, что ты поощряешь неповиновение, и приму необходимые меры в отношении вас обеих. Понятно?

Ханье удалось слегка кивнуть:

– Да, герр штурмбаннфюрер.

Эбнер сунул в рот новую сигарету и закурил её, прежде чем повернуться ко мне.

– Меня зовут Вольфганг Эбнер. Сигарету?

Когда он обратился ко мне, я наблюдала за ним без видимого узнавания или понимания на лице, затем подождала, пока Ханья переведёт. Как только она закончила, я широко раскрыла глаза, словно удивлённая таким щедрым предложением.

– Спасибо, герр штурмбаннфюрер. Я не курю, но вы не будете возражать, если я заберу её с собой?

Когда я взяла сигарету, которую он мне предложил, моя рука задержалась над столом, чтобы он заметил дрожь, которую я изобразила специально для него. Я покрутила сигарету между пальцами, а Ирена, не дожидаясь предложения, взяла одну себе. Тем временем Эбнер курил и наблюдал за мной, как бы позволяя неизвестности сводить меня с ума. Поэтому я дала ему именно то, что он хочет.

– Пожалуйста, скажите, зачем я здесь, герр штурмбаннфюрер? – воскликнула я, запинаясь от волнения на каждом слове. – Это из-за восстания, не так ли?

Эбнер поднял руку, призывая меня к молчанию, и посмотрел на Ханью, стоявшую рядом. Она на мгновение замолчала, словно напоминая себе, что следует отнестись к этому допросу так же, как и ко всем другим, свидетелем которых она много раз бывала. Ещё один рабочий день, не более того. Когда Ханья заговорила, её немецкий был ясным и чётким, а выражение лица – нейтральным.

Эбнер ободряюще улыбнулся:

– Да, но тебе нечего бояться, если будешь сотрудничать.

Я выдохнула, давая понять, что его слова произвели желаемый эффект.

– Как бывшая участница Сопротивления, я знаю, что лучше не повторять эту ошибку снова. Действия имеют последствия, герр штурмбаннфюрер. Иногда последствия затрагивают только виновных, но чаще всего они затрагивают невинных людей, таких как я. Об этом многие забывают.

– Это верно. – Он глубоко затянулся сигаретой. – Ты хочешь сказать, что тебя справедливо осудили за деятельность в Сопротивлении, из-за которой ты попала в Аушвиц, и на этот раз ты не участвовала в восстании?

– Именно так. – Я повертела сигарету в руках, пока Эбнер стряхивал пепел в пепельницу и сверялся с бумагами на столе.

– Весной 1944 года ты провела несколько недель, работая на фабрике боеприпасов. Почему ты пробыла там так мало времени?

Я прерывисто вздохнула и позволила своему голосу задрожать.

– Потому что я была молода, когда началась оккупация. Работа с порохом и взрывчатыми веществами напомнила мне о взрывах во время вторжения.

– Ты была замешана в контрабанде пороха для восстания, и, даже если нет, знала ли об этой схеме?

– Нет, герр штурмбаннфюрер.

Когда Ханья закончила говорить, Эбнер сохранял молчание. Несмотря на попытки моей подруги изобразить безразличие, с каждым мгновением она казалась всё более напряжённой. Ирена встала позади Эбнера, вероятно, чтобы играть свою роль вне поля его зрения. Я не осмеливалась смотреть на Ирену и Ханью слишком долго, но их присутствие успокаивало меня.

Повисшей тяжёлой тишины было достаточно, чтобы свести меня с ума; нервная тряска сыграла бы мне на руку, поэтому я не стала бороться с искушением. Наконец Эбнер повернулся к Ирене:

– Фрау ауфзеерин, мне доложили, что вы внимательно следите за заключённой 16671. Не припомните, замечали ли вы какое-либо подозрительное поведение?

– Нет, герр штурмбаннфюрер, но я знаю, где она была седьмого октября. В то утро неуклюжая сучка пролила кофе на мою форму, так что я наблюдала за тем, как она её чистит. И это заняло гораздо больше времени, чем следовало бы, поскольку она слишком неумелая, чтобы как следует начистить чёртовы пуговицы, – со снисходительным смехом сказала Ирена, выдыхая сигаретный дым. – К тому времени, когда я проводила её обратно на кухню, в лагере уже поднялся переполох.

После того как Ханья перевела ответ, я схватила её за юбку и притянула к себе с такой силой, что она пошатнулась.

– Кофе – это случайность! Пожалуйста, скажите ауфзеерин Лихтенберг, что это была нелепая оплошность…

– Заткнись! – Ирена закричала, поэтому я отпустила Ханью и вздрогнула в ожидании удара. Ирена бросила окурок на пол и наступила на него, затем подняла руку, прерывая перевод Ханьи: – Можешь не стараться, еврейка. Мне насрать.

Пока мы разговаривали, Эбнер отошёл в дальний конец комнаты, где в витрине были выставлены орудия пыток. Он был спокоен, как будто намереваясь успокоить и меня, чтобы ещё сильнее напугать потом своей внезапной яростью. Вспышка должна была вот-вот произойти. Я чувствовала это.

Когда Эбнер вернулся и встал напротив меня, в одной руке он держал кнут, а в другой – дубинку. Затем положил то и другое на стол. Один предмет напомнил о моём последнем допросе в гестапо, другой – о порке, но я не боялась ни кнута, ни дубинки, потому что помнила эту стадию допросов. Эбнер не собирался пытать меня, потому что я уже согласилась сотрудничать. Он просто хотел запугать меня.

Игра подходила к своей кульминации. Каждый сделал ход и установил контроль над доской, разрабатывая стратегию и план. Теперь переходим к атаке.

Я стала говорить ещё более взволнованным, озабоченным голосом:

– Вы сказали, что мне нечего бояться, если я буду сотрудничать.

– Это для того, чтобы ты сотрудничала и впредь, – ответил Эбнер, решая, какой из предметов выбрать.

Со своего места позади него Ирена встретилась со мной взглядом, как будто не зная, как поступить, но я надеялась, что выражение моих глаз убедит её остаться в своей роли, как она и обещала. Тем временем Ханья изо всех сил пыталась переводить.

– Фрау ауфзеерин, что бы вы выбрали?

Под давлением Эбнера Ирена выбрала дубинку. Ханья казалась слишком взолнованной, чтобы переводить, но это не имело значения, потому что я схватила её за руку. Притворяясь, будто ищу защиты, я слегка сжала её, призывая не терять веру. В ответ Ханья схватила меня за предплечье, и я почувствовала, как участился её пульс, но она ответила тем же жестом.

Эбнер взял дубинку и направил её в мою сторону.

– Убери от неё свои руки, сейчас же.

Я отшатнулась, Ханья попятилась, а Эбнер тем временем подошёл ко мне сбоку. Поскольку на этот раз у меня не было косы, за которую он мог бы ухватиться, его грубые пальцы сомкнулись у меня на затылке, а дубинка приподняла мой подбородок.

– Ты уверена, что ничего не знала о контрабанде пороха? – спросил он, усиливая хватку, пока я задыхалась. – Почему бы мне не оставить тебя с ауфзеерин Лихтенберг, пока ты обдумываешь свой ответ?

Когда он упомянул Ирену, я напряглась, а Эбнер отпустил меня и передал ей дубинку. Прежде чем Ханья закончила переводить, я начала умолять его, зная, что Эбнеру не нужен перевод, чтобы убедиться – его план сработал.

Скривив губы в лукавой улыбке, Ирена поигрывала дубинкой.

– Ты слышала его, полька? Только мы с тобой.

Я резко замолчала, в то время как Эбнер переводил взгляд с меня на Ирену, ожидая, что произойдёт дальше. Моё неглубокое дыхание было самым громким звуком в комнате. Я встретилась взглядом с Иреной.

Твой ход, Фрида.

Ирена яростно швырнула дубинку на стол и бросилась на меня, а я, издав самый пронзительный крик, на какой только была способна, побежала к запертой двери. С воплями не хуже манделевских, она схватила меня и силой усадила на стул. Затем ударила по столу, держа меня и не давая пошевелиться. Даже издавая очередной крик, я чувствовала надежду, напряжение и отчаяние между нами и Ханьей, которая прижалась спиной к стене, паникуя ровно настолько, насколько того требовала её роль, – хотя какие-то чувства казались подлинными.

Ещё до начала допроса мы зашли в женский туалет. Я склонилась над грязной раковиной и сделала несколько глотков воды – достаточно, чтобы сыграть роль перепуганной пленницы настолько, насколько это необходимо. Пора переходить к следующему этапу.

Под угрожающие вопли Ирены я съёживалась, умоляла, всхлипывала и наконец расслабила мышцы, крепко державшие выпитое накануне. Острый запах мочи заполнил небольшое пространство комнаты, в то время как тёплая влага пропитывала мою форму, собиралась лужицей на стуле и стекала на пол. Насмешки и угрозы Ирены потонули в моих непрерывных рыданиях, и я выдала последний отчаянный крик:

– Я сказала правду, клянусь, это была правда! Пожалуйста, уберите её от меня.

В комнате был слышен лишь мой плач и дрожащий голос Ханьи, заканчивающей перевод. Эбнер должен быть доволен. Как и я. Я услышала, как он чиркнул спичкой, затем до моих ноздрей донёсся запах дыма.

– Заключённая 16671, есть ли ещё что-то, что ты хотела бы рассказать мне?

– Я рассказала вам всё, герр штурмбаннфюрер, правда. Пожалуйста, уберите её от меня, – прошептала я, отшатываясь от Ирены.

Эбнер держал напряжённую паузу, и комнату заполнило моё исступлённое сопение, такое же громкое, как мысли, проносящиеся в моей голове. Так близко, мы так близко…

Я подскочила, когда Эбнер оттолкнулся от стола, и его стул заскрежетал по полу. Звук был резким и пугающим.

– Мы закончили.

Шах и мат.

Наградив тычком напоследок, Ирена отпустила меня, и я отреагировала на это резким вздохом. Я по-прежнему сидела, боясь поднять голову и не рискуя взглянуть на неё или Ханью. Сейчас мы не могли всё испортить. Я сосредоточила внимание на сигарете, которую уронила во время разборок с Иреной – сигарета валялась на полу, промокшая и пропитанная мочой. Зрелище было странно приятным.

– Фрау ауфзеерин, проводите заключённую обратно в Биркенау, – сказал Эбнер. – Увидимся с вами завтра.

– Завтра? – спросила Ирена, а я подняла голову.

Он кивнул и постучал по сигарете, наблюдая, как пепел падает на пол.

– Сегодня мы проводим заключительные допросы, но в целом мы уже задержали всех женщин, ответственных за контрабанду пороха с фабрики боеприпасов. Завтра весь женский лагерь будет смотреть, как их повесят.

* * *

– Я знала, что у тебя много хуцпа, Мария, но чтобы настолько? – говорила Ханья, качая головой, когда мы возвращались в Биркенау. – Я не понимаю, как ты вышла с допроса невредимой. Это был рискованный план. – Она болтала на разных языках, чтобы успокоить свои нервы, и это было правильно.

Ирена молчала. Глубокие морщины пересекали её лоб – признак того, что она прогнала Фриду прочь и у неё осталась лишь затаённая ненависть к ней.

Я дрожала, не говоря ни слова, а когда пошёл снег, обхватила себя руками за талию. Конечно, я чувствовала облегчение от того, что гестапо не удалось установить мою причастность к восстанию, но это не умаляло знакомого чувства вины. Работая на фабрике боеприпасов, я общалась с теми еврейскими женщинами, которых поймали. Они могли бы назвать моё имя, имя Ханьи и множество других, но они никого не выдали. Завтра они заплатят за это своими жизнями.

Ханья, должно быть, прочла мои мысли, потому что обняла меня, чтобы немного успокоить.

– Несмотря на то что восстание провалилось, оно дало надежду очень многим. Эти женщины умрут героинями.

Она была права, но я не могла перестать об этом думать. Так много храбрых людей встретили в лагере смерть с непревзойдённым мужеством. Я всегда буду восхищаться их стойкостью.

Несмотря на то что я вышла с допроса в гестапо невредимой, он пробудил воспоминания, которые я так долго подавляла. Весь день я ждала, что Эбнер вызовет меня и скажет, что моя роль в контрабандной сети раскрыта, что я присоединюсь к осуждённым женщинам. Поверил он в мою ложь или нет, не имело значения. Ложь не спасла меня в прошлый раз.

В прошлый раз я думала, что защитила свою семью. В прошлый раз моё ложное признание избавило их от допроса, но отправило нас в Аушвиц. Сейчас у меня не было причин считать, что я защитила себя и своих друзей лучше, чем семью.

Той ночью, на нашей койке, когда мы с Ханьей закутались в одеяла, я положила голову ей на колени, а потом вытащила бутылку водки, которую смогла достать после допроса. Я сделала глоток и держала водку во рту, пока по нему растекалось тепло – и лишь потом проглотила, передав бутылку Ханье, которая приняла её без единого слова.

Когда бутылка опустела, тепло разлилось по моему телу, а комната мягко закачалась. Я больше не беспокоилась о том, что Эбнер придёт за мной или что сегодняшний допрос приведёт к тому же, что и предыдущий. Рука Ханьи лежала на моей голове, она молчала. Каким-то образом оказалось, что я выпила больше, чем она. Может быть, утром у меня даже разболится голова. Как может крошечная бутылочка прозрачной жидкости вызвать головную боль? Эта абсурдная мысль заставила меня хихикнуть.

– Ханья?

– Мм?

– Расскажешь мне сказку?

Она усмехнулась и приподнялась, насколько позволяло пространство:

– Сказку на ночь для девочки, которой в следующем месяце исполнится восемнадцать?

Я ухмыльнулась:

– Именно так, бобе.

– Ой, боюсь, я уже давно не рассказывала сказок, Мария.

– Не волнуйся, я тоже давно ни одной не слышала. Расскажешь по-французски?

– Ты хочешь сказку, которую ты не поймёшь?

Ханья рассмеялась – она знала, как сильно мне нравится слушать её речь на этом языке. После того как я кивнула, Ханья провела пальцем по небольшому порезу на моей щеке и прошептала:

– Иль этет юн фуа…[44]

Я закрыла глаза, пока её мелодичный голос окутывал меня тончайшими французскими шелками и наполнял мой желудок самыми восхитительными лакомствами – возможно, круассанами, макарунами и слоёными булочками – из необычной пекарни в одной французской деревушке. Голос Ханьи я могла бы слушать вечно, я не уставала от него независимо от языка, хотя именно её французский нравился мне сильнее других. Он был таким же нежным и красивым, как она сама. Я не знала, о чём была её сказка, но пока Ханья убаюкивала меня, среди французских слов прозвучало одно на идише. Шиксе.

Глава 29

Биркенау, 17 января 1945 года

– И снова мат!

Ханья вздохнула и помассировала виски.

– Ты выиграла четыре партии подряд.

– Какая-то ты сегодня медлительная, бобе. – Я хихикнула, когда она начала ругать меня на идише. – Реванш?

– Чтобы ты продолжила злорадствовать?

– На этот раз совсем чуть-чуть, обещаю.

Мы сидели, придвинувшись вплотную к маленькой печке, отчаянно нуждаясь в той толике тепла, которую она давала. Я начала расставлять фигуры, но Ханья забралась на нашу койку, поэтому я убрала шахматы и присоединилась к ней. Мы лежали, тесно прижавшись друг к другу, и наблюдали через окно, как несколько заключённых с красными носами и синими губами бредут по глубокому снегу. Снег и ледяной дождь обрушивались с неба на несчастных женщин, подгоняя их, пока они не скрылись в другом блоке.

Два охранника-эсэсовца быстро прошли мимо, стремясь как можно скорее достичь укрытия. Последние несколько дней лагерная охрана вела себя довольно странно. Они выглядели встревоженными, то и дело сносили какие-то постройки и уничтожали бесчисленные записи, наполняя воздух запахом горящей бумаги, а не плоти. Ирена была постоянно занята, так что у меня не было возможности узнать, что происходит.

Словно по сигналу, дверь распахнулась, и Ирена захлопнула её за собой.

– О боже, как холодно! – воскликнула она, бросаясь к печке. Постояла там мгновение, прежде чем окинуть неодобрительным взглядом замызганных женщин, лежащих на своих койках. – И вы называете это огнём? Заключённая 16671, немедленно исправить!

Ирена никогда не врывалась в наш блок без причины. Что-то явно произошло.

Я поспешила выполнить её приказ. Собрала ветошь, щепки и бросила их в огонь, притворяясь, что полностью поглощена этим делом, в то время как Ирена склонилась надо мной и заговорила приглушённым голосом.

– Красная армия близко. Эвакуация уже началась, и завтра женский сектор переместится в Лослау. – Город к западу от Освенцима, известный по-польски как Водзислав-Слёнски.

Ирена не стала задерживаться, чтобы услышать мой ответ. Как только она ушла, я принялась обдумывать новости, греясь теплом печки. Мы покидаем Аушвиц. Несомненно, это означает, что скоро наступит свобода. Как только нас переселят, надо будет передать записку Матеушу, чтобы он знал, как связаться со мной и сообщить последние новости о Фриче.

Услышав мой переданный шёпотом рассказ, Ханья сухо рассмеялась:

– Наши освободители придут, но освобождать будет некого.

– Возможно, мы столкнёмся с союзными войсками во время передислокации. Если нет, то, по крайней мере, мы выберемся из Аушвица. Это нужно отпраздновать партией в шахматы.

Она вздохнула, но не смогла сдержать улыбку.

– Снова шахматы?

– Мы можем поиграть у печки, там теплее, чем здесь.

– Хорошо. Ещё одна игра, шиксе.

Я спрыгнула вниз и вытащила свой драгоценный мешочек из тайника под расшатанным кирпичом. Ханья последовала за мной, но как-то медленно, со странным, отсутствующим выражением лица. Что-то было не так. Я была слишком поглощена нашими шахматными партиями, чтобы это заметить, – увидела только теперь. Когда её ноги коснулись земли, Ханья покачнулась, и её колени подогнулись.

С резким вдохом я поймала её прежде, чем она упала. К моему облегчению, Ханья всё ещё была в сознании.

– Ханья, что случилось?

– Ничего, ничего. – Она отмахивалась от меня, так что пришлось отпустить её. – У меня весь день раскалывалась голова, а сейчас почувствовала лёгкое головокружение. И, прежде чем ты спросишь, нет, у меня нигде не припрятана водка.

Я коснулась её лба, прежде чем она оттолкнула мою руку.

– У тебя жар. Что-нибудь болит?

– Это просто головная боль, у меня нет температуры.

– Ответь на вопрос.

– Немного побаливают суставы, но это потому, что через несколько месяцев мне исполнится двадцать семь. Возраст берёт своё, – сказала она с лукавой улыбкой и направилась к печке, для устойчивости опираясь на койки. Когда я приподняла край её униформы, она выругалась на идише, вырвала подол у меня из рук и нахмурилась: – А это ещё зачем? Перестань суетиться и начинай игру. Я не больна.

Но я уже увидела то, что искала. Сыпь.

– Ханья. – Я позволила её имени повиснуть между нами, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, пока я произношу следующие слова. – У тебя тиф.

Она поджала губы и посмотрела на меня так, словно я несу полную чушь.

– Нам делали прививку от тифа, помнишь?

– Но это было давно, и ты…

– Хватит. Мне нужен отдых, вот и всё, и я не хочу больше слышать ни слова об этом. – Она выдержала мой пристальный взгляд, но когда заговорила снова, её тон смягчился: – Я не больна, шиксе.

Ханья отрицала свою болезнь не для того, чтобы меня успокоить. Она убедила саму себя, что не больна. Я видела это в упрямстве её застывшего взгляда и в каком-то новом страхе, появившемся в её тёмных глазах вопреки тому, что она говорила мне и самой себе. Она не сдавалась, потому что признать болезнь означало сделать ещё один шаг навстречу смерти. А у неё были дети, которые в ней нуждались.

– Всё будет хорошо, бобе, но у тебя тиф. – Я обняла её прежде, чем она успела запротестовать. – Отдохни, а я постараюсь тебе помочь.

Ханья, спотыкаясь, шла рядом со мной, пока я провожала её обратно к нашей койке. Она продолжала говорить на нескольких языках, и я разобрала упрямое бормотание на польском и немецком:

– Это невозможно. У меня нет тифа. Я прожила так долго не для того, чтобы умереть от тифа…

Как только она устроилась под нашими одеялами, я вышла наружу. Холодный воздух ужалил, как пощёчина, но укус ужаса ощущался гораздо острее. Только не Ханья. Господи, пожалуйста, только не Ханья.

Я прижалась спиной к стене, погрузилась в тень и сделала несколько медленных вдохов, чтобы сдержать панику. Наблюдала, как моё дыхание вырывается изо рта облачками пара. Через мгновение я начала с трудом пробираться по глубокому снегу и льду. В госпиталь. Мне нужно было в госпиталь.

Добравшись до нужного блока, я поспешила внутрь, крича и не обращая внимания на врачей и медсестёр, которые просили меня вести себя тихо.

– Янина? Янина, где ты?

– Я здесь, Мария, нет нужды беспокоить моих пациентов. – Слова исходили от знакомой рыжей головы, которая оставалась склонённой, пока её владелица вводила лекарство находящемуся в полубессознательном состоянии заключённому.

К тому времени, как она закончила, я уже была у изножья кровати пациента, рассказывая о том, что случилось, и умоляя дать мне лекарство. Янина исчезла, чтобы проверить свои запасы, а я ждала в обеспокоенном молчании. Когда она вернулась, я поняла по её мрачному лицу, что надеяться не на что.

– У меня всё на исходе, и охранники прекратили поставки новых лекарств. Это всё, что у меня есть. – Она положила три таблетки в мою протянутую ладонь. – Этого недостаточно, чтобы вылечить Ханью, совсем недостаточно. Но несколько таблеток лучше, чем ни одной.

Подавив своё разочарование, я схватила драгоценные таблетки и тихо поблагодарила, прежде чем наконец выйти. Я шла через территорию Биркенау по своим же следам.

С Ханьей всё будет хорошо. Несколько таблеток лучше, чем ни одной. У неё всё будет хорошо.

Неизвестно, сколько раз я повторила эту мантру, прежде чем заметила впереди знакомую фигуру. Протц.

– Герр шарфюрер! – закричала я и погналась за ним, хотя он не обращал на меня внимания. – Герр шарфюрер, мне нужна ваша помощь.

Услышав это, он остановился и прислушался. Если и было что-то точно известное о Протце, так это что его жадность безгранична.

– Что ты предлагаешь? – спросил он.

– Это в обмен на лекарства. – Его рука в перчатке уже была протянута, и я положила ему на ладонь самый большой бриллиант, который у меня был. Он осмотрел его, пока я ждала, борясь с холодом и собственным нетерпением. Удовлетворившись, он перевёл взгляд на меня и тут же сощурился:

– Заключённая 15177 больна?

Я рассчитывала, что Протц меня не вспомнит, но он видел меня с Ханьей бессчётное количество раз. К счастью, по части лжи я достаточно поднаторела.

– Нет, лекарства нужны мне.

– Докажи. Приведи её сюда.

Когда я не двинулась с места, он довольно ухмыльнулся. Я начала было изобретать ещё одну ложь, но он отмахнулся, не пожелав слушать. Даже если Протц ошибался относительно моих мотивов, он, казалось, был убеждён в своей правоте.

– Мне следовало бы пристрелить тебя за ложь, но я лучше скорректирую условия нашей сделки. Это, – сказал он, показывая мне бриллиант, – в обмен на твою никчёмную жизнь. И если ты будешь настолько глупа, что возьмёшь лекарство у кого-нибудь другого, я об этом узнаю, и наша сделка будет расторгнута.

Бриллиант был так близко, что можно было бы выхватить его, но тихий голос напомнил, что с пулей в черепе я не смогу помочь Ханье. Наслаждаясь своей победой, Протц положил бриллиант в карман и сказал напоследок:

– Передавай шайсе-юде мои наилучшие пожелания.

Его слова привели в действие ту часть меня, которая игнорировала все возможные последствия, ту часть, которая заботилась лишь о том, чтобы действовать, и слова полились из моего рта так быстро, что я не смогла бы остановить их, даже если бы захотела.

– Ханья! Её зовут Ханья, чёртов хам…

Прежде чем я закончила, что-то ударило меня по щеке и выбило воздух из лёгких. Когда я приземлилась на свежий снег, надо мной навис Протц. Он посмотрел на меня со своим обычным презрением, и я опустила взгляд к его ногам, ожидая неизбежного. Ощущение удара ботинком по телу было слишком знакомым, так что, если это должно произойти, надо быть к этому готовой.

– Я уверен, ты знаешь, что у заключённой 15177 есть брат, который работает в крематории II. В последнее время не было необходимости приводить в действие газовую камеру, но я могу это исправить и заставить ленивого ублюдка вытащить кого-нибудь оттуда. Ещё одно слово из твоего рта, полька, и он сожжёт труп еврейской шлюхи.

Я не знала, сможет ли Протц исполнить свою угрозу, но не могла пойти на такой риск. В любом случае отвечать ему не было смысла. Вместо этого я смотрела на капли крови, падавшие из моего носа на белый снег. Иногда я удивлялась тому, почему до сих пор не научилась лучше уклоняться от ударов. Шаги Протца хрустели по снегу, звук становился всё тише, пока не исчез совсем. Потом я осталась одна. Я села, но не двинулась с места, сжимая в кулаке таблетки.

Именно в такие моменты, когда я терпела неудачу, мне больше всего не хватало отца Кольбе. Когда меня постигало несчастье, он всегда знал, в чём я нуждалась, будь то доброе слово, его утешающее присутствие, партия в шахматы или его чётки. Я положила руку на потайной карман, нащупав круглые бусины сквозь тонкую ткань. Это помогло, но, как бы я ни старалась, за эти несколько лет мне так и не удалось обрести стойкость отца Кольбе.

– Какого чёрта, Мария? Ты так насмерть замёрзнешь, и у тебя кровь!

Не знаю, прошло несколько минут или часов, когда сквозь вой ветра донёсся голос Ирены. Встав, я вытерла запёкшуюся кровь с лица и обнаружила, что она замёрзла. Именно тогда я поняла, насколько мне было холодно.

– У Ханьи тиф. – Говорить сквозь стучащие зубы было почти так же трудно, как в принципе произносить эти слова вслух. – В госпитале недостаточно лекарств, чтобы вылечить её, и Протц отказался помогать. У тебя есть что-нибудь?

Ирена покачала головой. Сначала маленькие таблетки, зажатые в ладони, были лучше, чем ничего; теперь они насмехались надо мной, напоминая о полной беспомощности. Я могла бы принести ей некоторое облегчение, но этого было мало. А эвакуация назначена на завтра.

Должно быть, Ирена подумала о том же. Она понизила голос до шёпота.

– Мария, в план эвакуации включены только самые приспособленные. Больных оставят здесь.

Потребовалось мгновение, чтобы до меня дошли её слова. Они оставят умирать тысячи больных людей. Когда осознание этого охватило меня, я замотала головой. Это было не удивление, нет. Просто злоба. И я не могла допустить, чтобы такое случилось с Ханьей.

В Аушвице каждый день умирали люди. Потеря друзей, незнакомцев и товарищей по Сопротивлению была нормальной частью жизни, которую я вела эти долгие годы. Но сейчас всё было по-другому. Это же Ханья, моя самая старая подруга в лагере! Подруга, которая стала мне матерью. Она воспитывала меня и учила словам на идише, а я учила её католическим молитвам и шахматам. Женщина, чьих детей моя мама тайно вывезла из гетто, детей, за которых Ханья боролась, какими бы отчаянными ни были меры, детей, которых я обещала помочь найти. Мы слишком через многое прошли, чтобы всё закончилось вот так. Я не могу позволить этому так закончиться.

У меня был план.

Убедившись, что поблизости нет охранников, я подошла к Ирене и тихо произнесла:

– Отправляйся в крематорий II и найди брата Ханьи. Его зовут Исаак Рубинштейн, заключённый 15162. Приведи его, и встретимся в уборной как можно скорее.