Мне показалось, что вы хотели поговорить с Дженис.

Да, но вы сами сказали…

Попробуйте позвонить позже.

Почему Эльфрида не хочет со мной говорить?

Я не сказала, что она не хочет с вами говорить. Я сказала, что она не подойдет к телефону в общей комнате отдыха. Если я буду носить телефон по палатам каждый раз, когда кто-то звонит пациентам, у меня не останется времени на другие дела. И нам желательно, чтобы пациенты прилагали усилия и сами пытались наладить контакты с семьей, а не наоборот.

Э…

Попробуйте позвонить позже.

Я согласилась. Конечно, почему бы и нет.

Я завершила разговор и выкинула телефон в реку. Нет, я не выкинула телефон в реку. Опомнилась в самый последний момент и заглушила и без того приглушенный вопль. Я решила, что лучше сожгу больницу. Я ценю свой душевный покой. Писец Бартлби[12] тоже ценил свой душевный покой, а потом бросил работу, перестал есть, вообще все перестал – и умер под деревом. Роберт Вальзер тоже умер под деревом. Джеймс Джойс и Карл Юнг умерли в Цюрихе. Наш папа умер вблизи деревьев на железнодорожных путях. Позже полиция передала маме пакет с его вещами, которые были на нем и при нем в момент гибели. Каким-то чудом его очки не разбились. Может быть, они слетели и упали в мягкий клевер. Или он сам аккуратно их снял и положил на землю. Но когда мама вынула их из пакета, они рассыпались прямо у нее в руках. В пакете были его часы. Его время. Разбитое время. Его обручальные кольца были расплющены, почти все его кости – поломаны. Все двести шесть костей в его теле.

В его кошельке было семьдесят семь долларов, и мы потратили их на китайскую еду навынос, потому что, как в таких случаях говорит моя лучшая подруга Джули: Человеку все равно надо питаться.

4

После работы Ник собирался проведать Эльфи, а потом мы с ним встретились в баре, пили пиво, поглядывали друг на друга – растерянно, обескураженно – и обсуждали, что делать дальше. Мы пытались собрать команду помощников, которые будут присматривать за Эльфи, когда ее выпишут из больницы.

Ник очень мягко намекнул Эльфи, что добровольное сотрудничество – главный фактор на пути к выздоровлению. Ей не понравилась эта идея. Само собой. Она сказала, что ей в принципе не нравится слово «команда». В «команде» нет «я», верно, Йоли? Это она процитировала нашего школьного тренера по баскетболу и добавила, что это слово всегда ее пугало. Зачем ей команда, спросила Эльфи. Что она будет делать с командой? Составлять списки? Намечать цели? Принимать жизнь как есть? Вести дневник? Учиться растягивать губы в улыбке? В самой этой концепции есть что-то в корне неправильное. Боже мой, Николас, сказала она. Путь? К выздоровлению? Ты сам себя слышишь? Мне самой очень даже понравилось предложение Ника, но Эльфи уже ощетинилась и взвилась на дыбы, приняв в штыки всю эту аферу под названием «Помоги себе сам», существующую лишь для того, чтобы продавать глупые книги и вводить в наркоз уязвимых людей, чтобы представители так называемой помогающей профессии получили возможность тешить свое собственное самодовольство, потому что они якобы сделали все, что могли. Они составили списки! Наметили цели! Они поощряли своих пациентов заниматься чем-нибудь интересным и радостным хоть понемножку, но каждый день! (Надо было слышать, с какой интонацией Эльфи произнесла слово «радостным». Словно речь шла о нацистских преступниках.)

Привлеченным специалистам было трудно понять крайне враждебное отношение нашей семьи ко всей системе здравоохранения. Нам самим трудно понять наше крайне враждебное отношение ко всей системе здравоохранения. Когда случилась авария с газонокосилкой и маме отрезало два пальца на ноге, она чуть-чуть отлежалась на травке и уже собралась подниматься, и тут к ней приехала скорая. Мама весьма удивилась и спросила у медиков: «Вы здесь зачем?» Когда детский врач сообщил маме, что мне надо удалить миндалины, она поблагодарила его за заботу и сказала, что мы, наверное, справимся сами, в домашних условиях.

На самом деле нам просто не хочется, чтобы Эльфи оставалась одна. Нику надо работать, он и так отстает от всех графиков, а мне уже скоро придется вернуться домой в Торонто, чтобы освободить Уилла от обязанностей няньки при младшей сестре. Его ждут в Нью-Йорке: учеба и политическая борьба. На языке индейцев-мохоков Торонто звучит как Тхаронто, что означает «место, где деревья растут из воды». (Мне нравится, что наши канадские города носят названия, в которых есть грязь, и вода, и деревья, особенно в нынешние времена, когда городам дают прозвища вроде «Финансовый центр», или «Центр передовых технологий», или «Издательская столица», или «Самый космополитичный город в мире».) Но пока я еще здесь, и сегодня вечером мы с Джули разопьем бутылку вина на веранде ее дома в Уолсли – зеленом микрорайоне, где высоченные вязы создают соборные своды из пятнистых теней. Мы замечательно проведем время, пока ее дети будут смотреть видео в гостиной.



Мы с Джули вместе росли в Ист-Виллидже. Мы с ней троюродные сестры, и наши мамы – тоже лучшие подруги. (Кстати, мы с Эльфи не только родные сестры, но еще и троюродные; чтобы это понять, нужно знать, что в свое время из России в Канаду, спасаясь от армии анархистов, переехали всего лишь около восемнадцати предприимчивых меннонитов, так что… в общем, вы поняли.) В детстве мы с Джули вместе купались в ванне, придумывали всякие игры вроде «Спрячь мыло» и экспериментировали, касаясь друг друга языками, когда постепенно до нас начала доходить страшная правда, что в будущем нам придется проделывать что-то подобное, если нам хочется строить нормальную жизнь с мальчиками и мужчинами.

Джули работает почтальоном. Она крепкий орешек. Ежедневно проходит пешком миль пятнадцать, с двумя тяжеленными сумками на каждом плече. Если вдруг начинается дождь, она отпирает рабочим ключом ближайший зеленый почтовый ящик из тех, что обычно стоят на углу, забирается внутрь и сидит. Курит и слушает новостные подкасты в наушниках. За это она постоянно получает выговоры от начальства – и за прочие бессчетные провинности, как в тот раз, когда она закатала повыше пояс форменной юбки, выданной Почтой Канады, чтобы выглядеть сексапильнее. Иногда ее отстраняют от работы на день, два или три – в зависимости от тяжести преступления, но ее это даже устраивает, потому что в такие дни она может спокойно проводить детей в школу, а не будить их в темноте, чтобы отвести к соседке прямо в пижамах. Джули недавно развелась с мужем, высоким, как каланча, скульптором и живописцем, и теперь вовсю пользуется программой медицинского страхования сотрудников и посещает психотерапевта, которого ей оплачивает Почта Канады. У нее все хорошо, она вполне счастлива и довольна жизнью, просто ей нравится говорить о себе, о своих чувствах и целях, надеждах и разочарованиях. А кому это не нравится? Ее психотерапевт, аналитик юнгианской школы, говорит, что она – самая оптимистичная из всех его пациенток за годы терапевтической практики, а полное отсутствие у нее сновидений стало для него источником постоянного вызова.

Мы сидели у нее на веранде, пили дешевое красное вино, закусывали его сыром и крекерами и говорили о чем угодно, но только не об Эльфи, которая была словно время – в том смысле, что я никогда не смогла бы его удержать, хотя оно крепко держит меня. Восьмилетний сын Джули и ее девятилетняя дочка до сих пор любят обниматься и сидеть на коленях у взрослых. Они смотрели «Шрека» в гостиной, но каждые пять-десять минут выбегали к нам на веранду (каждый раз Джули бросала свою сигарету в траву у крыльца, чтобы дети не видели, как она курит, а потом поднимала и докуривала до конца) и сообщали, что там такое, такое! Это надо увидеть! Оно как будто… Пару минут они спорили, что с чем сравнить, а мы с Джули кивали в полном изумлении. Джули периодически поглядывала на свою сигарету, тлеющую в траве. Потом они внезапно умолкали и стремительно, будто стрижи, мчались обратно в гостиную к своему фильму.

Они думают, что от курения бывает СПИД, сказала Джули, поднимая дымящуюся сигарету. Мы заговорили о детях, о том, что они навсегда остаются для нас малышами, сколько бы им ни было лет, и мы одержимы их благополучием, и непрестанно и дико страдаем, и виним себя за каждую наносекунду пережитого ими несчастья. Мы готовы пожертвовать собственной жизнью, лишь бы не видеть, как глаза наших детей медленно наполняются слезами. Мы говорили о наших бывших мужьях и любовниках, о нашем страхе, что нас больше никто не захочет как женщин, что мы умрем в одиночестве, без любви, покрытые пролежнями глубиной до костей. И мы вообще сделали хоть что-то правильное в этой жизни?

Наверное, да. Мы сохранили нашу дружбу, мы всегда будем рядом друг с другом, и однажды, когда наши дети уже станут взрослыми и разъедутся, бросив нас прозябать в сожалении, меланхолии и старческой немощи, когда наши родители умрут от накопившихся горестей и усталости от жизни, когда наши мужья и любовники разбегутся по собственному почину – или мы сами выгоним их за порог, – мы с ней купим один на двоих маленький домик в какой-нибудь прекрасной деревне, станем рубить дрова, брать воду в колодце, рыбачить, играть на пианино, петь на два голоса арии из «Иисуса Христа – суперзвезды» и «Отверженных», вспоминать прошлое и ждать конца света.

Уговор?

Уговор.

Мы ударили по рукам и свернули себе косячок. Мы уже начали замерзать на открытой веранде. Мы сидели и слушали, как трещит и ломается лед на реке в одном квартале от дома, и мне вдруг подумалось, что, наверное, было бы здорово, если бы глыбы льда взмыли в воздух, как птицы, и полетели бы прочь от всего этого бурлящего давления. Наверное, было бы здорово наблюдать, как куски льда летят высоко над Портедж-авеню курсом на север, домой. Мы смотрели в беззвездную, студеную, ясную апрельскую ночь. Наблюдали, как гаснут огни в окнах соседних домов. Дети Джули уснули на диване в гостиной, сжимая в руках пульты управления для тысячи современных устройств.

Почему Дэн не присмотрит за Норой? – спросила Джули. (Дэн – отец Норы, человек увлекающийся, легко возбудимый и сентиментальный. Сейчас мы в процессе развода.) Ситуация вполне себе чрезвычайная. Он же вроде бы говорил, что ты всегда можешь рассчитывать на него в экстренных случаях? Ты говорила ему об Эльфи?

Он сейчас на Борнео, сказала я. С какой-то воздушной гимнасткой.

Хорошо ему. Я думала, он живет в Торонто.

В принципе, да… чтобы быть ближе к Норе. Но сейчас он на Борнео.

Он вернется в Канаду? – спросила Джули.

Наверное, да. Я не знаю. Нора говорила ему об Эльфи.

А Барри оплачивает Уиллу учебу в Нью-Йорке? – спросила Джули. (Барри – отец Уилла, человек во многом загадочный и весьма состоятельный. Занимается разработкой стохастических моделей волатильности курса валют для какого-то крупного банка. Мы почти не общаемся.)

Да… пока да.

Норе нравится танцевать? (Собственно, из-за танцев мы и перебрались в Торонто: чтобы Нора училась в определенной балетной школе, куда смогла поступить только благодаря стипендии. У меня самой нет таких денег.)

Очень нравится, но она страдает, потому что считает себя толстой.

Боже, сказала Джули. Когда же закончится это дерьмо?

Я поймала ее с сигаретой.

Она курит, чтобы меньше есть?

Я пожала плечами. Наверное, да. Все танцовщицы курят. Я пыталась с ней поговорить, но…

Уиллу нравится в Нью-Йорке? – спросила Джули.

Очень, сказала я. Как я понимаю, теперь он марксист. Читает «Капитал».

Круто.

Ага.

Но пришло время прощаться. Я помогла Джули переместить детишек в постель – полуволоком, полуходом – и пожелала им спокойной ночи. К сожалению, Джули не получила никаких взысканий, ее никто не отстранял от работы, а значит, завтра ей надо было рано вставать. Она выставила у двери свои казенные «почтовые» ботинки, подбитые шипами, и собрала детям обед в школу. В ботинках с шипами удобно ходить по льду. Однажды зимой, после ледяной бури, я застряла на скользком крутом берегу Ассинибойна. Я возвращалась домой пешком, решила срезать путь, перейти через реку прямо по льду и подняться на Осборн-стрит, минуя мост. Но я не сумела подняться на набережную, мои сапоги с гладкой подошвой скользили по обледенелому склону, и я постоянно съезжала вниз. Я пыталась хвататься за тонкие ветви деревьев, нависавших над берегом, но они неизбежно ломались, и я снова съезжала на реку, как по ледяной горке. Я лежала на льду, размышляла, что делать дальше, грызла батончик мюсли, который нашелся в сумке, а потом вспомнила о шипастых ботинках Джули. Я позвонила ей на мобильный, и оказалось, что она была неподалеку на своем почтовом маршруте. Джули велела мне ждать, никуда не уходить, потому что уже через пару минут она примчится меня выручать. Она и вправду пришла очень быстро, сняла подбитые шипами ботинки и сбросила их мне, чтобы я их надела и спокойно поднялась по скользкому склону. Она встала на свою почтовую сумку, чтобы не промочить ноги, и успела выкурить сигарету, пока я поднималась по ледяной круче, как сэр Эдмунд Хиллари, покоряющий Эверест. Потом мы пошли выпить кофе и съесть по пончику с кремом. Спасательные мероприятия порой бывают весьма простыми.



Я попрощалась с Джули, села в машину и какое-то время просто каталась по городу. Мне хотелось и не хотелось проехать мимо нашего прежнего дома на Варшава-авеню. Хотелось и не хотелось вспомнить годы счастливого замужества.

Дэн, мой второй бывший муж, отец Норы, воспитывал Уилла как собственного сына, пока биологический отец Уилла, мой первый бывший муж, изучал в США волатильность валют. Нам обоим казалось, что мы нашли «своего человека» после первых неудачных попыток построить семейную жизнь и теперь все будет правильно и хорошо: мы наконец-то избавились от страданий, порожденных несбывшимися романтическими иллюзиями, и покончили с плохими решениями. Сейчас мы ведем войну на истощение. В основном, как это принято у современных любовников, через мессенджер и электронную почту. У нас бывают короткие периоды перемирия, когда нам обоим надоедает сражаться или нас одновременно накрывает волной ностальгии и тянет на добросердечность. Иногда он присылает мне ссылки на песни, которые, как ему кажется, мне понравятся, или на статьи о космических волнах и тайнах Вселенной, или тысячи извинений за все-все-все. Иногда он напивается и шлет мне длинные колкие диатрибы с перечислением всех моих недостатков, имя которым – естественно – легион.

«Ничего плохого пока не случилось». Эта строчка из песни Лаудона Уэйнрайта всплыла у меня в голове, когда я проехала мимо дома на Варшава-авеню. В этом доме я начала писать свою подростковую серию книг о родео, и поначалу все было прекрасно: авторских гонораров хватало, чтобы выплачивать часть ипотеки и покупать продукты. Сейчас в серии девять книг. Девять историй о Ронде, девчонке с родео. Но миру Ронды пора измениться, так считает издатель. Нынешние подростки по большей части живут в городах и далеки от проблем юных участниц родео и бесстрашных ковбоев, объезжающих лошадей. Моя редактор проявляет поистине ангельское терпение, пока я работаю над моим «подлинно литературным» романом. Она говорит, что не будет меня торопить с десятой книгой о Ронде и с радостью даст мне возможность «расширить свой творческий ассортимент». Новый владелец дома решил перекрасить фасад: сделать его строго белым поверх красных и желтых полос, которыми мы с Дэном когда-то раскрасили дом по ребяческой прихоти, когда у нас не было денег, но мы были счастливы, и бесстрашны, и уверены в нашей любви, в нашем будущем, в нашей новоиспеченной семье – непоколебимой опоре в мире. Забор еще не перекрасили, он сиял радостной желтизной в серых сумерках, и на досках до сих пор сохранились наклейки, которые налепила Нора: лягушки, машинки и лучистые солнышки со счастливыми лицами. На калитке все еще висела жестяная табличка, которую мы с Дэном приобрели в одной из семейных поездок. «Осторожно! Добрая собака! Залижет насмерть!» Иногда в таких случаях говорят: Я не знаю, что произошло. Не знаю, где именно мы ошиблись.

Я подъехала к дому Ника и Эльфи и зарулила во двор. Уже совсем стемнело. Пару минут я наблюдала за Ником через окно. Он сидел в темноте, перед слабо светящимся экраном компьютера. Наступил поздний вечер, а значит, пришло время нам с Ником вновь говорить об Эльфриде, провести очередное ежевечернее обсуждение, которое не приблизит нас к решению проблемы, но укрепит нашу с ним солидарность в деле сохранения Эльфиной жизни. Мы сидели в гостиной посреди стопок книг – монографий о музыке и монументальных романов китайских авторов, которыми Ник увлекался в последнее время, – пили травяной чай из последних нашедшихся в доме чистых чашек и обменивались соображениями вроде: Сегодня она вроде бы пободрее, тебе не кажется? Да, может быть… Меня все-таки беспокоит, что она упала. Разбила лоб. Ты не знаешь, она принимает лекарства? Говорит, принимает, но… Сегодня медсестра мне сказала, чтобы мы не приносили ей никакой посторонней еды, что, если ей хочется есть, она должна встать с кровати и прийти в общую столовую по расписанию. Да… но она никуда не пойдет. Она скорее уморит себя голодом. Ей не дадут уморить себя голодом. Ты уверена? Гм…

Мы все еще не получили ответа от «команды» работников психиатрической помощи на дому и уже начали сомневаться, существует ли эта помощь на самом деле. Нам надо было понять, как часто они собираются приезжать и сколько это будет стоить. Мы решили, что цена не имеет значения, мы найдем деньги. Ник сказал, что позвонит их представителю завтра утром с работы, а я предложила еще раз попробовать встретиться с психиатром Эльфи, неуловимым, как глава мафиозного клана Гамбино. Я была не уверена, что он вообще существует в природе. Я сказала, что поговорю с кем-нибудь из старших медицинских сестер, знакомых с историей болезни Эльфи, и попрошу всех и каждого, кто будет слушать, чтобы ее не отпускали домой, пока мы не придумаем, как обеспечить ей необходимый уход, или пока она окончательно не выйдет из кризиса, как у них принято говорить.

Кстати, а что с гастролями? – спросила я.

В жопу гастроли, ответил Ник.

Это понятно, сказала я. Но все равно надо что-то решать. Она беспокоится, что всех подведет.

Я знаю. Ник поднялся и взял лист бумаги, лежавший на пианино. Сообщения для Эльфриды. От Жана-Луи, Феликса, Теодора, Ганса, Эндри. Кто все эти люди? Я не знаю и половины.

Ты уже говорил с Клаудио?

Нет. Пока нет… Он звонил несколько раз, оставлял сообщения. «Фри Пресс» просит ее биографию для музыкальной антологии. «Музыкальный журнал» тоже готовит статью. Ха!

Ник уселся за стол и положил подбородок на руки. Глаза у него были красные, воспаленные. Казалось, что у него воспалено все лицо. Он улыбался, потому что был храбрым.

Я спросила: Устал?

Он сказал: Очень.

Он снова поднялся и поставил на проигрыватель пластинку. Настоящую виниловую пластинку. Ему нравится слушать музыку на виниле. Нравится сам процесс. Он держал пластинку, как надо: не пальцами за края, а ладонями с двух сторон. Подул на нее, прежде чем установить на вертушку. Музыка шелестела, как мягкий шепот. Одна акустическая гитара, никаких голосов. Потом Ник вернулся к столу и попросил меня посмотреть, что у него с глазами.

Они постоянно текут, сказал он. Наверное, какая-то инфекция.

Может, конъюнктивит?

Я не знаю. Гноя нет, просто чистая жидкость. Но течет постоянно. Даже когда закрываю глаза. Наверное, надо бы показаться врачу. Офтальмологу или кому-то еще, я не знаю.

Ты плачешь, Ник.

Нет…

Да. Это слезы.

Слезы не могут литься все время. Иногда я даже не осознаю, что они льются.

Это новый вид плача, сказала я. Для новых времен. Я перегнулась через стол, положила руки ему на плечи, потом прикоснулась к его щекам – только ладонями, так же бережно, как он сам держал пластинку.



Мы долго молчали, а затем Ник сказал, что у Эльфи намечена генеральная репетиция, уже через три недели, за два дня до начала гастролей. Я сказала, что она не готова и не будет готова. Ник со мной согласился, потому что она сама постоянно твердит, что не сможет выступить на гастролях, и чем раньше об этом станет известно всем заинтересованным сторонам, тем лучше. Я сказала, что надо позвонить Клаудио, и он со всем разберется, как всегда разбирался.

Если хочешь, я сама ему позвоню, сказала я.

Думаю, надо еще чуть-чуть подождать.

А я думаю, надо сказать ему как можно раньше.

Послушай, я знаю, что скажет Клаудио, быстро проговорил Ник. Он скажет: давайте еще подождем и посмотрим. Скажет, что она справится – как в прошлый раз. Скажет, что выступления уже спасали ей жизнь и спасут снова.

Может быть.

И возможно, он прав, и ее надо слегка подтолкнуть, и все будет в порядке.

Да, наверное.

Но… она не обязана выступать на гастролях, если ей не хочется выступать, сказал Ник. Это уж точно неважно в масштабах Вселенной. Но ты же знаешь Эльфи. Она может внезапно решить, что ей хочется выступать, и тогда…

Да, значит, пока что не стоит ничего отменять.

Голова Ника упала на стол, медленно, словно снежинка. Упала на руку, вытянутую вперед вверх ладонью, и неподвижно застыла.

Ник, сказала я. Ложись-ка ты спать.

Завершение нашей вечерней беседы прошло как обычно. Мы оба вздохнули, растерли ладонями щеки, поморщились, улыбнулись друг другу, пожали плечами и заговорили о разном: о байдарке, которую Ник строит с нуля у себя в подвале, о его планах закончить работу в ближайшее время и уже этой весной спустить лодку на реку, в двух кварталах от дома, подняться на веслах вверх по течению – это будет самая сложная часть, а потом просто сплавиться вниз по течению обратно домой.

Когда я собралась уходить, он снова сел за компьютер. В рассеянном, призрачном свете монитора его лицо словно светилось само по себе, как у Бориса Карлоффа. Интересно, что он искал в интернете? Какие запросы обычно вбиваются в поисковую строку, когда твой самый любимый человек на свете категорически не хочет жить? Я уселась в машину и проверила сообщения в телефоне. Сообщение от Норы: Как Эльфи? Я хочу сделать пирсинг в пупке, но мне нужно твое разрешение. Можно?! Люблю тебя! Еще одно сообщение – от Радека. Он приглашает меня к себе. Радек – чешский скрипач с печальными глазами. Мы с ним познакомились в мой прошлый приезд в Виннипег, когда я пошла разносить почту вместе с Джули. (Собственно, именно из-за него и пошла. Джули мне рассказала, что носит письма красавчику-европейцу, который кажется ей одиноким и совершенно отчаявшимся. Как ты, Йоли, сказала она.) Он приехал в Виннипег писать либретто. А куда еще ехать? Этот темный и благодатный уголок мира, это слияние мутных вод будто бы вопрошает: какие ты, человек, подбираешь слова для трагической партитуры жизни? Радек плохо говорит по-английски, я совсем не говорю по-чешски, но мы как-то общаемся, он меня слушает и, кажется, понимает. Или не понимает, а просто тихонько сидит и часами выслушивает, как я перечисляю свои неудачи на чужом для него языке, рассудив, что терпение когда-нибудь вознаградится и – на все воля Божья – у него даже получится со мной переспать.

Мне кажется, что «переспать» – старомодное слово и так уже не говорят. Наверняка есть какое-то более современное обозначение для этого дела, но мне неловко спрашивать у Норы. У меня промежуточный возраст, я как бы застряла между двумя поколениями, одно из которых привычно использует слово «переспать», а другое – «перепихнуться», и что прикажете делать мне? Я сидела на маленькой кухне в мансарде, которую Радек снимает на Академи-роуд, и говорила об Эльфи, о ее неизбывном отчаянии, ее оцепенении, ее «часе свинца», как это определила Эмили Дикинсон, о моих планах – хрупких, как карточный домик, – пробудить в ней желание жить, о злости и тщетности, о морях на Луне, море Спокойствия и море Познания, и у какого из них он предпочел бы поселиться (у моря Спокойствия), и знает ли он, что где-то в Канаде есть ледник Разбитых Надежд, питающий реку Разбитых Надежд, которая впадает в озеро Разбитых Надежд, но на реке нет плотины Разбитых Надежд? Радек кивал, подливал мне вина, и готовил мне ужин, и целовал меня в шею, когда проходил мимо меня по дороге на кухню, куда периодически бегал, чтобы перемешать макароны или рис. Он очень бледный и весь покрыт черными жесткими курчавыми волосами. Он шутит на ломаном английском, что так и не эволюционировал до конца, и я говорю, что мне нравится его шерсть. Нравится, что он не сводит волосы с тела, как многие современные североамериканцы, которые до дрожи боятся волосяного покрова и меха вообще. Волосатость на теле – последний рубеж в борьбе за освобождение женщин, Радек. Я так устала. Он кивал: Да?



Он аккуратно поставил на стол макароны и сказал: Я был на концерте твоей сестры. Я видел, как она играет.

Правда? Ты мне не говорил. А где? Когда?

Еще в Праге. И я вовсе не удивлен.

Чему ты не удивлен?

Ее страданиям, сказал он. Когда я слушал ее игру, у меня было чувство, что я не должен при этом присутствовать. В зале несколько сотен зрителей, но мы все были лишними. Это была очень личная боль. Личная – в смысле непостижимая. Только музыка знала и хранила секреты, ее игра была загадкой, шепотом в тишине, и после люди сидели в баре, пили и не говорили ни слова, потому что все сделались соучастниками. У них не было слов.

Я задумалась о его словах, о его чуть старомодном европейском шарме, о его необычной манере речи. Может быть, мы смогли бы влюбиться друг в друга и переехать в Прагу вместе с Уиллом и Норой, и тогда у меня будет другая жизнь, чем-то похожая на жизнь Франца Кафки. Уилл с Норой займутся теннисом и гимнастикой, а мы с Радеком будем почти ежедневно ходить на концерты, в оперу и на балет. И заживем яркой, насыщенной жизнью, революционной и поэтичной.

Я бы поставил ее в один ряд с Иво Погореличем или даже Евгением Кисиным, сказал он. Она понимает, что фортепианная музыка – это тот же человеческий голос, но доведенный до совершенства.

Она носит в себе стеклянное пианино, сказала я. И боится, что оно разобьется.

Да, сказал он. Может быть, уже разбилось. И она из последних сил держит осколки, чтобы они не разлетелись. Наверное, в тот вечер я влюбился в нее сразу и навсегда. Мне захотелось ее защитить.

Так ты влюблен в мою сестру?! Он рассмеялся: Нет. Конечно же, нет. Но мне показалось, он врет. Вот и плакали все мои дивные мечты о Праге. Хотя, может быть, это и к лучшему. Францу Кафке не так уж и весело жилось в Праге, верно?

Хочешь еще вина? – спросил Радек. Какой она была в детстве?

Она только и делала, что играла на пианино, сказала я. И составляла петиции.

Ну так да, играть на пианино – это не худшее из занятий на целую жизнь, сказал Радек. Но ведь было и что-то еще? Ты должна помнить, нет?

Она самостоятельно выучила французский, когда была совсем маленькой, сказала я, иногда она говорила только на нем, а иногда умолкала вообще – и надолго, как наш отец. Она выдумывала для меня всякие прозвища: Шарнир-Башка или Чума. Ей нравилось воображать, что наш скучный меннонитский городок – это маленькая деревенька где-нибудь в Тоскане, и она переделывала все названия улиц на итальянский манер. Она буквально бредила Италией. Когда к нам приезжали престарелые меннонитские родственники, она обращалась к ним «синьор» и «синьора» и предлагала им пиццу и граппу. Вроде бы понарошку, но и всерьез тоже. Над ней все смеялись. Иногда мне бывало за нее стыдно.

Ей же просто хотелось, чтобы всем было радостно, сказал Радек. Чтобы всем было весело, разве нет?

Да, теперь я понимаю, сказала я. Но тогда… было невесело. Городок вроде нашего – не совсем подходящее место для отработки комически номеров. Однажды наш дом обстреляли.

Из-за Эльфриды?

Не знаю. Тех, кто стрелял, так и не нашли. Над нашим отцом тоже смеялись. За то, что он ездил на велосипеде, постоянно ходил в костюме и читал книги. Эльфи злилась до слез. Она жутко бесилась, и бросалась его защищать, и ругалась со всеми, кто над ним насмехался. Когда она уехала в Осло учиться музыке, она присылала мне магнитофонные кассеты, на которых записывала свой голос. Свои рассказы о жизни в городе. Из Осло, из Амстердама, из Хельсинки – отовсюду. Я каждый день слушала эти кассеты, по вечерам, в темноте, и представляла, что она рядом со мной. Я их выучила наизусть, каждую фразу, каждую интонацию, каждый вздох. Я все проговаривала вместе с ней, на два голоса, вплоть до мелких смешков. Я запомнила все.

Радек подлил вина нам обоим и сказал, что ему вспомнилась одна фраза Нортропа Фрая. Об энергии, необходимой, чтобы сдвинуться с места, а затем не потерять этот разгон и двигаться дальше, и продолжать творить, и открывать новые горизонты. Я не согласна?

Конечно, согласна, сказала я. Как можно не согласиться с Нортропом Фраем?

Наверное, можно, ответил Радек, если ты…

Я просто шучу. Я согласна.

Ты скучала по сестре, заметил Радек.

Да, но тут все сложнее. На самом деле мне не хотелось, чтобы она возвращалась. Даже не на сознательном уровне, а на уровне ощущений. Где-то в сердце я знала, что ей нужно держаться подальше от нашего городка. И в то же время я знала, что без нее мне самой точно не выжить в этом унылом месте, и я только и делала, что постоянно тревожилась и пыталась понять, как быть храброй и сильной, если рядом нет Эльфи. Когда она приезжала домой погостить, мы с ней помногу играли в теннис. В темноте. В слепой теннис. Было весело, но мы непрестанно теряли мячи. Она говорила, что в слепом теннисе самое главное – очень внимательно слушать. Мы смеялись как сумасшедшие и возмущенно кричали, если в нас попадало мячом в темноте. Когда Эльфи играла на пианино, мне сразу было понятно, какое у нее настроение. Она была круглой отличницей в школе, однажды даже участвовала в телевикторине, но очень многое выводило ее из себя. Ее бесило, что люди такие ленивые, что они не желают стараться стать лучше. Когда наш пастор и церковные старейшины заявились в наш дом и сказали родителям, что они не должны отпускать Эльфи учиться, потому что у нее появятся всякие мысли, а там уже рукой подать до вольнодумства, она в тот же вечер подожгла городскую молитвенную палатку, и к нам домой пришли полицейские…

Божечки, прошептал Радек.

Но сначала, когда старейшины пришли к нам домой, она сыграла Рахманинова. В другой комнате. Мы с мамой прятались в кухне, папа говорил с непрошеными гостями. И чем больше они давили на папу, тем яростнее кричала Эльфи. Кричала музыкой. Она выгнала их из дома своим мастерством, своей яростью. Как Иисус выгнал менял из храма. Как Дастин Хоффман в «Соломенных псах»…

Как солнце – вампиров, сказал Радек.

Это были простые, грубые люди. Она как будто играла собранию мастодонтов. Она не…

Что именно она играла? – спросил Радек.

Прелюдию сольминор, опус двадцать три.

А что было, когда к вам пришли полицейские?

Родители никогда бы не допустили, чтобы Эльфи забрали в колонию для несовершеннолетних или в христианский исправительный лагерь для трудных подростков. Я думаю, это были пустые угрозы, но мы все равно собрались и уехали во Фресно, в Калифорнию, чтобы скрыться от полиции. А когда мы вернулись, уже все забылось. Во Фресно у Эльфи появился парень, и, когда мы собрались возвращаться домой, он попытался уехать с нами. Спрятался в багажнике нашей машины. Но папа сразу почувствовал, что машина как-то потяжелела, проверил багажник и нашел того парня. Когда он его вытащил, они с Эльфи как будто взбесились, принялись целоваться как сумасшедшие, и папа совсем растерялся, не зная, что делать. Маме пришлось выбраться из машины и сказать Эльфи, что нам надо ехать. Я помню, как она тянула Эльфи за руку, чтобы оторвать ее от того мальчика. А когда Эльфи все-таки села в машину, рыдая в истерике, и мы поехали прочь, тот мальчик долго бежал следом за нами, пока не выбился из сил. Как бродячие псы в предместьях Ист-Виллиджа.

Радек рассмеялся и спросил: У тебя есть ее фотография?

Я вынула фотографию из бумажника и показала ему. На этом снимке Эльфи была совершенно нездешней: сплошные огромные зеленые глаза и блестящие черные волосы. Правда, она похожа на инопланетянку?

Он сказал: Она очень красивая.



Когда я впервые осталась на ужин у Радека, я сказала ему, что была верна мужу и мы вместе воспитывали детей. Радек слушал меня, улыбался, кивал, как будто ему нравились такие женщины и для себя он предпочел бы именно такую, но жизнь – сложная штука, и посмотрите, как все получилось. В последнее время я так устаю, что иногда засыпаю прямо за столом после ужина у Радека, пока он убирает посуду. Потом он берет меня на руки и несет на кровать, аккуратно меня раздевает, вешает мои джинсы на спинку стула, так чтобы баночка с бальзамом для губ не выпала из кармана и не закатилась в пыль под кроватью, накрывает моей рубашкой настольную лампу, чтобы создать интересный приглушенный свет, и очень бережно, очень нежно занимается со мной любовью. Именно так моя бабушка говорила о дедушке, когда я однажды спросила, каким он был мужем. Очень бережным, очень нежным. Таким был и Радек, и я совершенно не представляю, что еще о нем можно сказать. Когда Радек кончает, он произносит какое-то слово по-чешски. Очень тихо, всего одно слово. Мне нравится трогать кончики его пальцев в твердых мозолях от скрипичных струн, которые он зажимает по пять-шесть часов в день.

Однажды он мне сказал, что я лаяла во сне, как собака. Я такого не помню, не помню, что именно мне тогда снилось. Что вообще может сниться, чтобы чувства, испытанные в сновидении, прорвались в явь невнятным собачьим лаем? Временами мне кажется, что я все-таки приближаюсь, пусть даже только во сне, к пониманию молчания Эльфи. Когда я жила в Монреале, совсем одна, с разбитым сердцем из-за потерянной любви, Эльфи писала мне письма, и в этих письмах была цитата из Поля Валери. По одному слову в письме, так что вся фраза сложилась лишь через несколько месяцев. Тишина, сны, дыхание, нерушимый покой… ты победишь.

5

Сейчас утро, и у меня жуткое похмелье. Под глазами – лиловые мешки и потеки размазанной черной туши, на губах – тонкая корочка красного вина. Руки трясутся. Я пью кофе, взятый навынос в ближайшем «Тиме Хортонсе». Двойной эспрессо двойной крепости. Мама в круизе. Ник с головой погрузился в расчеты по ленточным червям. Я принесла Эльфи все, что она просила: темный шоколад, сэндвич с яичным салатом, чистые трусы и щипчики для ногтей. Когда я пришла, Эльфи спала. Я знала, что она жива, потому что очки лежали у нее на груди и покачивались вверх-вниз, как севший на мель спасательный шлюп. Я пристроила рядом с ее головой фиолетовую подушку с серебряными стрекозами, села на оранжевый пластиковый стул у окна и стала ждать, когда она проснется. Окно выходило на стоянку, где стоял старенький мамин «шевроле». Я нажала на зеленую кнопку на дистанционном стартере. Мне хотелось проверить, хватит ли мощности, чтобы оживить двигатель на таком расстоянии. Ничего не произошло, огоньки не зажглись.

Я проверила телефон. Два сообщения от Дэна. Первое – перечень всех моих недостатков в качестве матери и жены. Во втором он извинялся за первое. Неумеренное потребление алкоголя, грусть, импульсивность, непростительное поведение – таковы были его оправдания. Скрепы раздора. Я все понимаю. Иногда его электронные письма настолько сухи и формальны, что кажется, будто их сочиняла коллегия адвокатов, иногда его письма кажутся продолжением наших с ним разговоров на протяжении долгих лет совместной жизни. Задушевный треп ни о чем, словно наш бракоразводный процесс – это просто игра. Все упреки и извинения, попытки понять и нападки… Я сама тоже не без греха. Дэн не хотел, чтобы я уходила. Я не хочу, чтобы ушла Эльфи. У каждого из нас непременно есть кто-то, кого нам не хочется отпускать. Когда Ричард Бах написал: «Если любишь кого-то, отпусти его», он обращался явно не к человеческим существам.

Я пошла в ванную, которую Эльфи делила с соседкой по палате, когда соседка была на месте (Мелани уехала на побывку домой), и осмотрелась в поисках признаков тяги к саморазрушению. Ничего не нашла. Хорошо. Даже крышечка на тюбике с зубной пастой была аккуратно закрыта. Человек, не желающий жить, вряд ли стал бы следить, закрыл ли он тюбик с пастой, да? Я стерла с губ засохшие следы вина и почистила зубы пальцем. Попыталась смыть пятна размазанной туши, но сделала только хуже.

Я кое-как уняла дрожь в руках, причесалась пятерней и мысленно помолилась Богу, в которого верила только наполовину. Почему нам всегда говорят, что Бог ответит на наши молитвы, если мы в Него верим? Почему обязательно надо верить? Почему Он не сделает первый шаг? Я молилась о мудрости. Ниспошли мне мудрости, Боже, так я к Нему обращалась. Не «дай», а именно «ниспошли». Так молился наш папа. Не требовал милостей, а смиренно просил. Интересно, унаследовал ли папа землю? Потому что, согласно Священному Писанию, он сейчас должен быть чуть ли не главным начальником над земными делами.

Эльфи открыла глаза и улыбнулась усталой улыбкой человека, который смирился с тем, что ему каждый раз предстоит просыпаться все в том же мире, полном разочарований. Я прямо слышала, как она думает: Что за новый круг ада? Это наша любимая цитата из Дороти Паркер, она всегда нас смешит. Но не сегодня. На самом деле, она нас рассмешила всего один раз. Когда мы услышали ее впервые.

Эльфи снова закрыла глаза, и я сказала: Нет! Нет, нет, нет. Пожалуйста, не засыпай. Я спросила, помнит ли она Стокгольм. Прием в посольстве, Эльфи. Ты помнишь? Когда я была беременна Уиллом, я приехала к Эльфи в Швецию и получила изрядный трагикомический опыт в посольстве Канады, куда она была приглашена на обед в день ее первого выступления в Стокгольмском концертном зале. Я пошла вместе с ней, нарядившись в бесформенное и блестящее «вечернее» платье для беременных – купленное, кажется, в «Кей-марте», – и честно пыталась не опозорить семью фон Ризенов. Мы сидели за длинным белым столом в белом зале в компании посла и других важных персон (тоже белых) с именами типа Дальберг, Юлленборг и Лагерквист. Эльфи была просто великолепна в своем простом черном платье и держалась так непринужденно, будто подобные мероприятия были ей не в новинку. Она буквально блистала, слепила глаза. Рядом с ней я была словно гигантский кальмар, неуклюже колышущийся в замедленной съемке и роняющий еду себе на живот. Эльфи увлеченно беседовала на немецком с невероятно красивой, элегантно одетой супружеской парой. Возможно, они говорили о музыке, я не знаю. Работник посольства, сидевший рядом со мной, поинтересовался, чем я занимаюсь в Канаде. Я ответила, что пишу детские книжки о школе родео и (я указала на свой живот) жду ребенка. Я тогда пребывала в полном эмоциональном раздрае, меня тошнило селедкой на чистеньких улицах Стокгольма, я жутко потела в своем полиэстеровом платье, нервничала и совершала одну промашку за другой: опрокинула винный бокал кого-то из гостей, когда задела его животом, потянувшись за хлебом, и уронила флагшток, когда завернулась во флаг Манитобы, чтобы Эльфи меня сфотографировала на память. Я не знала, как отвечать на вопросы, которые мне задавали: У вас тоже есть способности к музыке? Каково быть сестрой одаренного музыканта?

Я спросила: Эльфи, ты помнишь яйца? Она по-прежнему не открывала глаза. Нам подали какие-то странные яйца. Не куриные, а другие. Мелкие белые склизкие шарики наподобие слепых глазных яблок, эмбрионы в зеленом рассоле. Как только я их увидела, мне пришлось срочно бежать в туалет. Когда я вернулась за стол, Эльфи сразу же поняла, что я плакала, и принялась поднимать мне настроение, как она делала с самого детства, с тех пор как начала грузить меня цитатами из своих мнимых любовников-поэтов. Словно это была ее главная профессия. Она превратила меня в настоящую героиню. Она вспоминала истории из моего детства: какой я была храброй, совершенно бесстрашной (Вы бы видели ее верхом! Как она скачет на лошади вокруг бочек! Здесь кто-нибудь знает, что такое родео?) и самой крутой девчонкой во всем городке. И никто не смешит ее лучше, чем я, и все ее выступления на концертах вдохновлены моей жизнью с ее диким, свободным ритмом, моей тонкой чувствительностью, моим духом противоречия (то есть категорической неспособностью признавать собственные ошибки), и она старается играть так, как я живу свою жизнь: свободно, радостно, честно (то есть как восторженный недоумок при полном отсутствии социальных умений). Она объявила всем этим людям, что ребенок, которого я ношу, станет самым счастливым на свете, потому что я буду его мамой, и что я пишу совершенно прекрасные книги о школе родео, и что я – ее лучшая подруга. Все неправда, кроме, может быть, самой последней части.

Эльфрида! Ты помнишь тот день? Она все же открыла глаза и кивнула. Я сказала, что она всегда меня оберегала в таких ситуациях. Она улыбнулась, по-настоящему улыбнулась. Я ткнула пальцем в подушку с вышитыми стрекозами и сказала, что принесла ей подарок. Она сильно обрадовалась, даже как-то слегка чересчур. Мне подарок? Спасибо! Какая прелесть! Она прижала подушку к груди и поблагодарила меня еще раз, явно больше, чем следовало. Это просто подушка, сказала я. Она спросила, что у меня в пакете. В обычном пластиковом пакете из супермаркета, который я всюду таскаю с собой. Я сказала, что это мой новый роман, стопка скрепленных резинкой листов с распечатанным текстом и правкой.

Новая книга о школе родео?

Нет, книжная книга. Настоящая книга.

Ты наконец-то ее написала? Ура! Она попросила меня прочитать ей отрывок, и я ответила: Нет. Ну, хотя бы один абзац? Нет. Одно предложение? Нет. Полпредложения! Одно слово? Нет. Одну букву? Я сказала: Ну ладно, уговорила. Я прочту первую букву романа. Она улыбнулась, закрыла глаза и откинулась на подушку, словно в предвкушении дивного угощения. Я спросила, готова ли она слушать. Эльфи кивнула, не открывая глаз. По-прежнему улыбаясь. Я встала, откашлялась, выдержала паузу и прочла:

Л.

Эльфи вздохнула, запрокинула голову к потолку и открыла глаза. Она сказала, что это прекрасно, ПРЕКРАСНО и очень правдиво. Это лучшее из того, что я написала. Я поблагодарила ее и убрала страницу обратно в пакет.

Она спросила, могу ли я хоть в двух словах рассказать, о чем книга. Я сказала: Могу. Это книга о сестрах. Я посмотрела на Эльфи и внезапно расплакалась, горько и безутешно. Я рыдала, наверное, добрых двадцать минут, сгорбившись на оранжевом стуле у окна. Эльфи протянула руку, прикоснулась к моей ноге – докуда могла дотянуться с кровати – и попросила прощения. Я спросила: За что? Но она промолчала. Я снова спросила, за что она просит прощения. Мой хриплый голос звучал раздраженно. Я ударила ладонью по укрепленному небьющемуся стеклу – в отделении все стекла небьющиеся, чтобы никто из пациентов не вздумал выброситься в окно, – и сердито уставилась на сестру. Но она снова ответила мне молчанием и затравленным взглядом своих огромных зеленых глаз в обрамлении невероятно густых длинных ресниц. Ее зрачки были как корабли, затонувшие в этой бездонной зелени.

Я не доставила ей удовольствия услышать, как я говорю, что все понимаю, что все хорошо, что я прощаю ее, что она не нуждается в прощении, что я всегда буду ее любить и сохраню ее сердце в пенале. Я отвернулась и уткнулась в свой телефон – вдруг там есть более важные сообщения. Уилл написал: У Норы совсем нет мозгов. Когда ты вернешься? Как Эльфи? Ты не знаешь, где игла для насоса? Хочу подкачать баскетбольный мяч. Я написала в ответ: Да. Не знаю. Жива. Посмотри в ящике, где всякий хлам. Люблю тебя. Я хотела загуглить «суицидальный ген», но в последний момент отменила поиск. Я не хотела ничего знать. К тому же я и так уже знала.



Люди спрашивают: почему так происходит? При всех мерах, которые мы принимаем, чтобы обезопасить себя от посторонних вторжений: заборы, датчики движения, видеокамеры, солнцезащитные кремы, комплексы витаминов, цепи, засовы, велосипедные шлемы, занятия спортом, охранники и ворота с тройными замками, – тайный убийца скрывается прямо у нас внутри. И может проявиться в любую минуту, так же внезапно, как опухоль поражает здоровые органы, как «нормальные» мамы сбрасывают с балкона своих младенцев… нет, даже думать об этом не хочется.

Когда родилась моя сестра, отец посадил во дворе лох узколистный. Когда родилась я, он посадил рябину. Когда мы были детьми, Эльфи мне объяснила, что лох узколистный еще называют русской оливой. Это крепкое, стойкое дерево с шипами в четыре дюйма запросто выживает в таких местах, где другие растения гибнут. Еще она мне сказала, что в старину рябиной отпугивали ведьм. Так что вот, заявила она. Мы защищены от всего. Я возразила, что не от всего, а от ведьм. Мы защищены только от ведьм.



Я вышла в коридор, кивнула медсестрам на их посту. Я собиралась пойти в туалет, но забрела в бельевую кладовку, по рассеянности перепутав двери. Снова выбралась в коридор, по пути опрокинув какие-то швабры и прочие принадлежности для уборки. Бормоча извинения, я возвращаюсь в палату к Эльфи, слезы вытерты, под глазами размазана тушь, но на губах – свеженькая улыбка, и я пытаюсь утешить себя, как могу. Напеваю себе под нос «Грозовую дорогу» Брюса Спрингстина… В восьмидесятые эта песня, подобная гимну, воспламеняла наши простые девичьи сердца. Мы с Эльфи распевали ее перед зеркалом в «микрофоны» из щеток для волос – и на ветру в кузовах полутонных грузовиков, где громоздились тюки свежего сена, – и теперь я обращаюсь к ней снова. Пусть она даст мне надежду.

Я снова уселась на оранжевый стул у окна и попросила Эльфи: Расскажи мне что-нибудь. Она спросила, что именно мне рассказать, и я сказала: Да что угодно. Расскажи о своих тайных любовниках. Она возразила, что если любовники тайные, то о них никому не рассказывают, и я согласно кивнула. Все верно. Но все равно расскажи. Вот, например, про того твоего… как его звали? Хрю Хряк? Эльфи поморщилась и заявила, что Хью Крак никогда не был ее любовником, они просто дружили, и я сказала: Вот и расскажи, как вы просто дружили. Каким он был в постели? У нас не дошло до постели, сказала Эльфи. Я кивнула. Ну ладно. У каждого свои причуды. А где вы с ним развлекались? На полу? На пожарной лестнице? Она покачала головой. Ладно, а что тот, другой? Пенис Брысь? Эльфи все-таки улыбнулась. Дэннис Бросс, сказала она, был прекрасен, но это было давно и неправда. Теперь я замужняя женщина. Да ладно! – сказала я. Когда это ты вышла замуж? Ты понимаешь, о чем я, сказала Эльфи. Я ей разъяснила, что замужняя женщина – это я, хотя мужа у меня нет. А она – незамужняя женщина, хотя у нее и есть муж. Как скажешь, Йоли, вздохнула она и зевнула. Я рада, что ты вернулась. Но я все же должна извиниться. Я сказала, что она никому ничего не должна и что не надо пытаться перевести разговор. У тебя же наверняка было много мужчин, обходительных, с интересным акцентом и багажом энциклопедических знаний об истории европейской цивилизации. Ты что, издеваешься? – нахмурилась Эльфи.

Она спросила меня о моем нынешнем ухажере, красавчике-адвокате из Торонто.

Я лишь покачала головой.

Как его зовут? Я забыла.

Финбар.

Что? О Боже. Финбар! Мало того что ты спишь с адвокатом, так еще с адвокатом по имени Финбар!

А чем плохо спать с адвокатом?

Ничем не плохо, сказала она. По идее. Просто забавно, что с адвокатом спишь именно ты. Или спала? Ты еще с ним встречаешься? Я ответила, что не знаю, а потом неожиданно выложила всю правду о моей беспорядочной личной жизни. Финбар у меня не единственный. Эльфи воскликнула: Йоланди! Сколько же их у тебя? Я сказала, что только двое, но я так устала, мне так горько и стыдно, что я, честное слово, не помню, правда это или нет. К тому же один из них влюблен в тебя и спит со мной исключительно по заместительству. Она спросила, знает ли Финбар о моем другом любовнике и кстати, кто он такой? И я опять покачала головой. Нет. Наверное, нет. Кажется, я ему не говорила. Впрочем, ему наверняка все равно. Да, я понимаю, что тут нечем гордиться, это просто какая-то странная животная реакция на шестнадцать лет верной супружеской жизни с Дэном, так что да, я превратилась в дешевую двуличную шлюху, ну так и закидайте меня камнями или… не знаю… сожгите на костре, и Эльфи указала себе на грудь и раскрыла объятия, давая понять, что уж она-то меня никогда не осудит, моя чуткая, добрая, мудрая старшая сестра, я ее очень люблю, и мы посмеялись с ней вместе. Совсем чуть-чуть. Даже не посмеялись, а так… Эльфи выразила надежду, что я пользуюсь презервативами, и мне почему-то вдруг стало очень смешно. Услышать такое от Эльфи!

Я помню, как она заговорила со мной о сексе, когда мне было двенадцать или тринадцать. Эльфи спросила, знаю ли я, что такое эрекция. Я сказала, что знаю, и она кивнула: Отлично! Вот и все. Это был мой самый краткий путеводитель по самому крупному минному полю человеческого бытия. Я помню, как мы всей семьей – тогда еще все молодые, живые и в здравом уме, без швов над бровями и трясущихся рук – поехали посмотреть на ночной Виннипег в рождественской иллюминации. Я только-только училась читать и тренировалась, читая вслух все вывески и таблички, и, когда мы проезжали по Членвьял-авеню, я увидела название улицы и прочла его вслух с расстановкой: Член вял, – и спросила у Эльфи, что это значит. Эльфи – ей тогда было одиннадцать или двенадцать – сказала, что это последствия неуемного секса, и мама шикнула на нее с переднего сиденья, и мы не решились взглянуть на папу, который еще крепче вцепился в руль и смотрел прямо перед собой, точно снайпер, наводящий прицел. Было две вещи, о которых он не говорил никогда: секс и Россия.

В тот раз я впервые услышала слово «секс», произнесенное вслух. Я очень смутно себе представляла, что это такое. Кажется, что-то связанное с больницей. Но меня поразило лицо Эльфи – там, в машине. Она была очень довольна собой, она улыбалась, что-то напевала и гордо смотрела в окно на мир, который однажды надеялась покорить. Она немного встряхнула бомбоубежище нашего крошечного меннонитского микрокосмоса и слегка взбудоражила тихий омут. На нее шикнула мама, чего никогда не случалось раньше. В тот вечер я осознала с пронзительной ясностью, сколько в ней скрытой силы, и мне захотелось стать точно такой же, как Эльфи. Захотелось стать ею. С того дня я стала гулять с ее велосипедом по Первой улице, туда и обратно, из конца в конец. Просто катила его рядом, едва дотягиваясь до руля. Я тогда еще и не умела ездить на велосипеде. Я таскала по улице ее учебники, сгибаясь под тяжестью знаний. Я измазала краской свои дурацкие детские джинсы, чтобы они стали похожи на ее настоящие, и пыталась изображать томный вид, расслабляя губы и прикрывая глаза челкой. Я подолгу стояла перед зеркалом в ванной и тренировалась стрелять себе в голову из воображаемого револьвера, как делала Эльфи, когда хотела продемонстрировать, что все вокруг мерзко и невыносимо и лучше застрелиться, чем на это смотреть. Мне казалось, что у меня получается очень даже неплохо. Резкий щелчок, неуловимая доля секунды между нажатием на спусковой крючок и ударом, затем – рывок головой в сторону. После долгих тренировок я наконец показала Эльфи, как я освоила ее фирменное движение, и она рассмеялась, похлопала мне и сказала, что я молодец, но это уже вчерашний день. Она придумала что-то покруче. Вот смотри. Она исполнила какую-то сложную пантомиму с воображаемой петлей, свернутой шеей и вываленным языком. Но к тому времени у меня пропал весь интерес, и я решила, что обойдусь и без таких выразительных средств.

Я сказала: Да, Эльфи. Я пользуюсь презервативами. Она сказала, что я еще молода и могу забеременеть и поэтому мне надо быть осторожнее, и я сказала: Зато, если вдруг что, ты в третий раз станешь тетей.

Когда Уилл и Нора были совсем маленькими, она много нянчилась с ними, читала им книжки, рисовала вместе с ними, каталась с ними на автобусе, превращала обоих в настоящих героев и помогала им создавать классные, радостные миры, где нет ничего невозможного, пока я крутилась между работой и вечерними занятиями в университете, пытаясь одновременно «ставить перед собой высокие цели» и «не завышать ожиданий». Она до сих пор шлет им открытки и пишет письма – вернее, писала до недавнего времени – разноцветными чернилами, розовыми, оранжевыми и зелеными, своим четким почерком, который напоминает мне мчащихся к финишу лошадей. Она пишет, что очень ими гордится и очень их любит, поощряет их быть смелыми и радоваться жизни.

Я спросила, будет ли она рада, если я забеременею, – совершенно дурацкий вопрос, как бы подразумевавший, что я сделаю это сию же секунду, вот прямо сейчас забеременею и рожу, если это заставит ее захотеть жить. Она ответила грустной улыбкой, этим своим взглядом, растерянным перед непостижимостью бытия.

Я спросила, как она вчера поговорила с Ником, ела ли что-нибудь, принимала ли душ, выходила ли в общую комнату отдыха, была ли на завтраке и общалась ли с кем-нибудь из других пациентов. Она попросила не подвергать ее допросу с пристрастием. Я извинилась, и она мне напомнила, что мы вроде бы договорились отставить все извинения. Да, сказала я, но извинения помогают поддерживать цивилизованные отношения между людьми. Вовсе нет, возразила она, извинения допускают любую жестокость. Взять ту же концепцию отпущения грехов у католиков. Совершил грех, покаялся – и иди греши снова, до следующего покаяния…

Ладно, как скажешь.

Знаешь, что говорила Нелли Маккланг? – спросила она.

Нет, не знаю, ответила я. Но сейчас ты мне скажешь.

Никогда не объясняйся, никогда не извиняйся и никогда не отступай. Делай свое дело, а кто скулит, пусть скулят.

Хорошо сказано, кивнула я. Но она, кажется, говорила об избирательном праве для женщин? А я говорила совсем о другом. Я извинилась за то, что цепляюсь к тебе.

Йоли, я просто пытаюсь сказать, что извинения – это отнюдь не фундамент цивилизованного общества. Ладно, сказала я. Я согласна. Но тогда что фундамент? Библиотеки, сказала Эльфи.

Я подумала о бурлящем потоке гордости, что течет в ее жилах, – гордости, унаследованной от отца. Разрушительной или, наоборот, созидающей силе, это как посмотреть. Мне вспомнилась последняя запись в дневнике Павезе, где он ругает себя за то, что ему не хватает смелости покончить с собой. Даже слабые женщины (шел бы ты к буйволу, Павезе, как сказала бы мама) на это способны, так пишет он и заключает, что для самоубийства нужна не гордость. Нужно смирение.



Кстати, о библиотеках, сказала я. Ты сейчас что-то читаешь?

Нет. Слишком тяжело думать.

И все же ты постоянно о чем-нибудь думаешь.

Я начала читать Мелу Хартвиг. Книга называется «Я – лишний человек?».

Да ладно, Эльфи, сказала я.

Ты согласна, что человек – всего лишь сумма того, что он помнит? – спросила она.

Нет, не согласна.

Но, Йоли, подумай как следует… Ты ответила слишком быстро, как будто тебе не хочется размышлять над такими вопросами. Но давай на минутку задумаемся.

Я просто не понимаю вопроса. Я не помню, кто я. Я – то, о чем я мечтаю. На что я надеюсь. То, чего вовсе не помню. Я такая, какой меня хотят видеть другие. Мои дети. Наша мама. Ты сама. Какой мне, по-твоему, надо быть? Мы для того и живем, чтобы понять, кто мы есть. Так какой мне, по-твоему, надо быть?

Я не знаю, сказала Эльфи. Расскажи о своей жизни в Торонто.

Ну, я пишу. Покупаю продукты. Плачу штрафы за неправильную парковку. Хожу смотреть танцевальные выступления Норы. По многу раз в день задаю себе разные вопросы. Много гуляю. Часто пытаюсь заговорить с незнакомцами на улице. Но люди шугаются. Принимают меня за сумасшедшую. Однажды в парке играл музыкант. Играл на гитаре и пел. Вокруг были люди. Они его слушали и тихонечко подпевали. Это было красиво. Я тоже остановилась послушать.

А что за песня? – спросила Эльфи.

Я пожала плечами. Не знаю. Я запомнила лишь одну строчку: У каждого в сердце есть дыры. Или, может, не в сердце, а в жизни. У каждого в жизни есть дыры. И весь этот импровизированный хор в парке подпевал именно эту строчку. У нас у каждого в жизни есть дыры… у нас у каждого в жизни есть дыры…

Я взяла руку Эльфи и склонилась над ней, как джентльмен, целующий руку даме.

Мне вдруг подумалось, что людям нравится говорить о своей боли и одиночестве, но не прямо, а завуалированно. Или вроде бы прямо, но все равно обиняком. Я поняла, что, когда я пытаюсь заговорить с незнакомцами на улице или в продуктовом магазине, им кажется, что я выражаю свое одиночество или боль совершенно неправильно, и их это нервирует. Но когда я услышала этот импровизированный хор, так красиво поющий о том, что у каждого в жизни есть дыры – так нежно, прочувствованно, с таким почти радостным принятием неизбежного, – я поняла, что какие-то способы все-таки есть, просто я выбираю не те.

Значит, теперь ты не будешь пытаться говорить с незнакомцами? – спросила Эльфи.

Да, наверное. Тебе повезло. У тебя есть пианино.

Эльфи рассмеялась. Не прекращай разговаривать с незнакомцами. Тебе нравится разговаривать с незнакомцами. Ты точно как папа. Помнишь, как бывало, в ресторане или где-то еще: он смотрел на людей, ему хотелось узнать их историю, и он подходил к ним без стеснения и заводил разговор?

Да, помню. Но мне всегда было за него неловко. Помню, как я хватала его за руку и пыталась оттаскивать от незнакомых людей. Иногда говорила: Нет, папа, не надо. Тебе вовсе не нужно с ними говорить. А теперь Уиллу с Норой, наверное, так же неловко за меня саму.

Конечно, неловко, сказала Эльфи. Они же подростки. Расскажи мне еще что-нибудь о Торонто.

Ну, однажды я шла в переулке за домом и увидела пожилую пару. Они пытались стереть какую-то надпись в верхней части двери своего гаража. Надпись я не разглядела, но когда подошла ближе, увидела, что старик стоит на скамеечке – очень низенькой, высотой дюймов в семь, – а старушка держит его за ноги, чтобы он не упал. Я чуть не расплакалась. Они были такие старенькие и так трогательно заботились друг о друге, и им просто хотелось, чтобы их гараж был чистеньким и аккуратным. Они помогали друг другу, и скамейка и вправду была очень низкой, но, если бы старик упал, все могло бы закончиться плохо.

Хорошая история, сказала Эльфи и закрыла глаза. Я надеюсь, что их гараж всегда будет чистым.

Не будет, сказала я. Скоро он снова покроется всякими надписями.

Эльфи лишь промычала в ответ.

Но что самое трогательное в этой паре: они пытались очистить дверь. Наверняка им не впервые разрисовали гараж, и они не впервые его очищали. Наверное, они очищают его всю жизнь, надеясь, вопреки всему, что когда-нибудь он останется чистым уже навсегда.

Йоли, сказала Эльфи, зачем ты мне это рассказываешь? Хочешь, чтобы я извлекла для себя какую-то мораль?

В смысле что надо бороться и никогда не сдаваться?

Что-то вроде того.

Нет, сказала я. Вовсе нет. Но если уж обязательно нужно извлечь мораль, то здесь мораль такова: не стоит рисковать жизнью ради чистой стены гаража.

Эльфи тяжко вздохнула и протянула мне руки, как отец, встречающий блудного сына, мол, нам ни к чему лишние разговоры, а прошлое пусть остается в прошлом. У меня зазвонил телефон. Это был Клаудио, импресарио Эльфи. Они работают вместе с тех пор, как Эльфи исполнилось семнадцать и она уехала учиться в Осло. Он «поймал» ее после концерта в Риме, когда она пряталась во дворе за зданием консерватории, курила, плакала и дрожала, как часто бывало после выступлений. Клаудио подошел к ней, протянул руку и сказал, что для него большая честь наконец с ней познакомиться. Он многое о ней слышал и хотел бы ее «представлять». Эльфи уточнила: В смысле притворяться мной? Клаудио терпеливо ей разъяснил, в чем заключается работа музыкального импресарио, и спросил, можно ли ему связаться с родителями Эльфи. Спросил, как она себя чувствует. Спросил, не хочет ли она есть. Предложил вызвать ей такси. Эльфи сидела прямо на асфальте. В армейской куртке поверх нарядного концертного платья. Она сбросила туфли, как только вышла на улицу. Она затушила сигарету о землю и начала потихонечку успокаиваться, слушая этого рассудительного, добродушного и галантного итальянца, который рассказывал ей, что ее ждет блестящее будущее. Мне нравилась эта история. И ты сразу решила, что он станет твоим импресарио? – спросила я как-то раз. Нет, сказала она, он сам настоял, что сперва ему нужно слетать в Манитобу и получить разрешение моих родителей. Все по высшему классу. Я думаю, он был первым настоящим итальянцем, оказавшимся в нашей дремучей провинции. Потом он рассказывал, что какая-то женщина из соседнего квартала, вероятно, миссис Гусен, пришла к нашим родителям, только чтобы на него поглазеть. Она сказала ему, что никогда не выезжала из города. Сказала, ей просто не верится, что она стоит в одной комнате с настоящим итальянином! Один маленький шаг для человека, но гигантский скачок для всего человечества. Эльфи мало что знает о личной жизни Клаудио кроме того, что он ежемесячно навещает больного отца в Мальфи и любит заплывы на длинные дистанции. Переплывает заливы, морские каналы и лиманы. Часто ходит с распухшим лицом – от ожогов медуз. Он уже миллион раз выручал Эльфи так или иначе.

Я вышла в коридор. Клаудио извинился, что звонит мне, но ни Эльфи, ни Ник не отвечают на его звонки и электронные письма, а ему надо срочно обговорить с Эльфи детали гастролей и подписать договор, который еще не подписан.

Ты знаешь, где ее найти? – спросил он.

Не знаю, сказала я. А ты разве сейчас не в Европе?

Да, я в Париже. Йоланди, послушай. Она не отвечает, потому что у нее началась четырехдневная медитация? Или они с Ником ушли на байдарках?

Да, наверное…

Медитация?

Да.

Йоланди, прошу тебя. Скажи, что с ней все хорошо. Я знаю, что с приближением гастролей у нее начинается беспокойство. У нее все в порядке? Она держит себя в руках? Ты знаешь, что со мной можно говорить прямо.

Думаю, все хорошо. Но я правда не знаю.

Ты не знаешь? А кто тогда знает? Ник уж наверняка должен знать. Йоланди, мы почти год готовили эти гастроли. До начала – всего три недели. Она должна быть готова.

Да, Ник, наверное, знает, сказала я. Ко мне подошла медсестра и сказала, что у них в отделении запрещены мобильные телефоны. Я сделала знак, что сейчас уберу телефон. Извините, простите. Была не права.

Ты в Торонто? – спросил Клаудио. Эльфи говорила, что ты переехала.

Да. Из-за балетной школы дочери.

Прекрасно! Тебе там нравится?

В общем, да.

А как Уилл? Ты говорила, он сейчас учится… Напомни, где?

В Нью-Йорке.

Чудесно! – воскликнул Клаудио. Передавай им привет.

Обязательно передам. Спасибо, Клаудио. Извини, но мне надо заканчивать разговор.

Да, конечно. В Торонто Эльфи должна выступать восьмого числа, сказал Клаудио. Может быть, у нее будет время пообедать.

Отлично! – сказала я. Вот тогда-то мы с ней и увидимся. Медсестра, сидевшая на посту, сердито сверкала на меня глазами, и я повернулась к ней спиной. Слушай, Клаудио, я попробую выяснить, где сейчас Эльфи, и попрошу, чтобы она тебе перезвонила. Мама наверняка знает. Я спрошу у нее.

Да, Йоланди, спроси. Мне очень нужно с ней поговорить. Извини, что я тебя побеспокоил.

Ничего страшного. Не извиняйся.

Ты же знаешь, как было раньше. Я переживаю из-за Эльфридиной nervosa…

Да, Клаудио. Ты настоящий друг. Спасибо.

Не за что, сказал он. Да! И пусть она не забудет, что генеральная репетиция пройдет за два дня до открытия гастролей…

Медсестра уже шла в мою сторону. Хорошо, Клаудио, сказала я. Где ты сейчас? Я забыла.

В Париже.

В Париже, эхом повторила я и на мгновение унеслась в мечтах о любви.

Я убрала телефон в карман и вернулась в палату к Эльфи.

Звонок от поклонника? – спросила она.

Что-то типа того… Слушай, а ты не скучаешь по выступлениям?

Эльфи отвернулась к окну. Ник занимается этим вопросом. Я уже говорила, что я не могу…

До гастролей еще три недели. Может быть…

Йоланди, а почему ты…

А я что? Я ничего.

В палату вошла медсестра, ненавидящая мобильные телефоны, и сказала: У меня две настоятельные просьбы. Во-первых, никаких телефонов на территории отделения. Я уже вам говорила. И во-вторых, никакой посторонней еды. Я заметила, что вы принесли ей сэндвич. Мы хотим, чтобы Эльфрида ходила в столовую, как все пациенты.

Мы с Эльфи молча уставились на нее.

Эльфрида, сказала медсестра. Дайте мне слово, что придете на ужин в столовую.

Ну… сказала Эльфи. Хорошо. В смысле я постараюсь. Но не могу обещать. Она рассмеялась.

Ясно, нахмурилась медсестра. Это что, бунт?

Нет, сказала Эльфи. Вовсе нет. Я просто…

Она просто шутит, сказала я.

Прекрасно, сказала медсестра. Мы любим шутки. Если человек шутит, значит, он идет на поправку, да?

Ни я, ни Эльфи не сказали ни слова. Мы не решались взглянуть друг на друга.

Если у вас есть силы шутить, значит, есть силы прийти на ужин, сказала медсестра. Так оно и работает, верно?

Эльфи замялась. Наверное…

Может быть, сказала я.

Я не знаю, сказала Эльфи. Я как-то не вижу связи между…

Да, сказала я. Ужин в столовой. Я выразительно посмотрела на Эльфи.

Именно, кивнула медсестра. Стало быть, никаких телефонов? Она обращалась ко мне. И никакой посторонней еды?

Договорились. Я подняла вверх два больших пальца и широко улыбнулась.

Медсестра ушла. Мы с Эльфи проводили ее воображаемой автоматной очередью, как делали в детстве, когда бургомистр приходил к нам домой, чтобы сообщить нашим родителям, какие мы с ней Иезавели. Мы прекратили огонь и переглянулись.

Помнишь, как ты спасла меня в спальне? – спросила я. Когда я застряла, голая, между кроватью и комодом?

Эльфи кивнула. Ты училась кувыркаться.

Помнишь, как мы катались на скейтах в подземном больничном тоннеле, и эти засранцы-мальчишки заперли меня в морге, и меня все искали почти шесть часов, но меня нашла ты? Я лежала, свернувшись калачиком на той штуке из нержавеющей стали, где делают вскрытия, помнишь?

Эльфи улыбнулась и сказала: Давай не будем вспоминать о прошлом.

Почему? Это хорошие воспоминания, Эльфи. Мне нравится вспоминать, как ты меня выручала.

Йоли, простонала Эльфи. Давай говорить о сегодняшнем дне. Расскажи мне еще что-нибудь о Торонто. У нее в глазах стояли слезы.

Я сказала, что пытаюсь свести свою татуировку. Когда-то мы с Дэном набили себе одинаковые рисунки на спинах. Их делал байкер, живший на северной окраине Виннипега. Сводить татуировку оказалось гораздо больнее, чем я себе представляла, но при сложившихся обстоятельствах я даже приветствовала эту боль. Считала ее искуплением. Байкер, набивший нам татуировки, состоял в банде «Воины Манитобы» и жил в доме со стальной входной дверью, которая не открывалась снаружи, только изнутри. Погоди, перебила меня Эльфи, а как же он сам входил в дом? Я пожала плечами. Не знаю.

Я сказала, что заплатила за татуировку всего двадцать долларов (плюс пакетик травы), а чтобы ее убрать, пришлось выложить тысячу долларов, причем ее будут сводить полтора года как минимум, понемножку за раз. Чтобы не повредить кожу. Я сказала, что лазерные «уколы» ощущаются как удары натянутой резинкой. По сто ударов за один сеанс. Я лежу под аппаратом в защитных очках. Потом обработанный участок мажут мазью с антибиотиком, лепят пластырь, выдают мне мятный леденец и велят два дня не мочить спину и не заниматься физическими упражнениями, и в течение недели, два раза в день, мазаться «Полиспорином» и менять пластырь. Я, конечно, не выполняю рекомендации.

Я развернулась на стуле и задрала рубашку, чтобы показать Эльфи свою побледневшую татуировку. Это был шут, старомодный арлекин. Если я ничего не забыла, то он означал, что мы с Дэном будем противостоять лицемерию и двуличию этого мира с помощью шуток и волшебства. Эльфи опять улыбнулась и закрыла глаза. Сказала, что это грустная история. Я сказала, что мне тоже грустно, но в то же время и радостно. Я продолжала рассказывать о Торонто, о детях, и каждый рассказ принимал у меня в голове облик циркового шатра. Я говорила о своей горестной личной жизни, об электронном письме от красавчика-адвоката Финбара, где он писал, что между нами все кончено, что я живу слишком неистово и беспокойно, у меня в семье все сумасшедшие и я сама чересчур эмоциональная. В общем, он умывает руки. Швыряет меня назад в реку, как рыбу, которую ловят исключительно ради забавы, а не для того, чтобы взять ее в дом.

А потом, совершенно внезапно, как извержение вулкана в Помпеях, Эльфи попросила меня отвезти ее в Швейцарию.

6

В стремительном, изломанном, резком характере жизни Мэри было нечто подобное дикому водопаду. Я стоял и смотрел, как этот бурный ревущий поток мчится по улицам Парижа, видимый только мне.

Так Ричард Холмс писал о Мэри Уолстонкрафт, приехавшей в Париж «освещать» французскую революцию. Писал в своей книге «По следам», где он рассказывает о жизни непростых творческих людей – спустя долгое время после их смерти – и пытается разобраться в их сложных характерах, а значит, и в себе самом. Сейчас я читаю ее так отчаянно, словно где-то на ее страницах можно найти указатели на единственный выход из ада. Сестра и отец вечно твердили нам с мамой, что надо больше читать, находить в книгах подпитку для жизни, унимать свои боли и горести посредством печатного слова. Запиши свои переживания, говорил папа, когда я прибегала к нему в слезах из-за какой-нибудь мелкой беды. Вот, прочитай и поймешь, говорила сестра и давала мне книгу, когда я приставала к ней с монументальными вопросами вроде: Жизнь – это шутка?

Нет, Эльфи. Я не повезу тебя в Швейцарию.

Пожалуйста, Йоли. Выполни мою последнюю просьбу.

Нет. И не говори таких слов. Последняя просьба. Жуть какая.

Ты меня любишь?

Да! И поэтому нет!

Знаешь, Йо, если бы ты и вправду меня любила…

Это разве так работает? Разве у тебя не должна быть какая-то смертельная болезнь?

У меня она есть.

Нет.