Глава 28

Трежа: ранее

Гостям уже пора домой, и мать Огенны зовет ее, но та не откликается. Я спускаюсь вниз, потому что слышу внизу шаги мамы. А эта тетенька спрашивает:

– Моя дочка не с тобой?

Надо же, она в упор меня не видела, когда я приветствовала ее у дверей, надев свои новые обтягивающие брюки. Ни она, ни ее дочь даже не глянули в мою сторону.

– Нет, не со мной.

Женщина начинает бегать по первому этажу, заглядывая во все комнаты, и мама вместе с ней.

– Может, она ушла домой? – предполагает дяденька-профессор, отец Огенны. Он пьян, и его мотает из стороны в сторону. – Ты же знаешь, какая она своенравная. Она же не хотела идти с нами.

Жена профессора так глядит на мужа, что он сразу же затыкается.

– Огенна никогда бы не посмела уйти без моего разрешения. Моя дочь точно не поднималась наверх? – Это она у меня спрашивает, да еще таким тоном, словно я пустое место. Оттолкнув меня, она поднимается наверх.

Через некоторое время она возвращается, пот льется с нее градом.

– Ее там нет.

Моя мама немного сердится, потому что дом еще не доведен до ума, а эта женщина всюду сунула свой нос. Если маму волнует только это, значит, ей плевать на неприятности гостьи. Заметив ее недовольство, мама Огенны говорит:

– Простите, я должна была спросить разрешения, но я очень волнуюсь. Должно быть, моя дочь действительно ушла домой. Нам тоже пора, благодарим вас за прекрасный вечер.

Муж-профессор следует за своей женой, не выпуская из рук бокала, а потом все-таки ставит его на стол. У дверей он обнимает маму, одновременно используя ее как опору, так как еле держится на ногах. И еще он так многозначительно смотрит на маму, как прежде смотрел только папа. Рубашка профессора потная, и сквозь нее просвечивает майка. А потом, пошатываясь, с перекинутым через руку пиджаком он покидает с женой наш двор, а привратник салютует им на прощанье.

Местная охрана осмотрела наш дом, а потом была вынуждена вызвать полицию. После всего этого профессор с женой стали ждать звонка похитителей, чтобы им назвали цену выкупа. Мама пару раз заходила к ним, чтобы хоть как-то их поддержать, но мама Огенны никак на нее не реагировала, и на меня тоже – просто сидела с красными глазами и смотрела в одну точку. Она вообще ни с кем не общалась. Мама с соседками по очереди готовили еду для профессорской четы, но мама Огенны к ней даже не притронулась. Профессор где только не побывал – и на телевидении, и в местных газетах, – но никаких результатов это не дало. И все стали запирать свои ворота на дополнительные замки.

Я радуюсь, что дух перестал приходить ко мне, но понимаю, что еще ничего не закончено. Ну и в переделку же я попала. Если дух требует все больше жен, может, он вообще никогда не отстанет? И покажет ли он папе путь обратно сюда, в мир живых? Вдруг я стараюсь напрасно?

Хотя вот что. Я знаю, чего дух точно боится. Повелительницы костей. И если он меня подведет, я все расскажу ей. Осталось лишь понять, как связаться с ней, но это пустяки. Я готова к встрече, и мое чи тоже готово, а значит, наша встреча произойдет. Вот тогда дух и поймет, кто тут кого использует.

Очень скоро случилась еще одна неприятность. Утром наш новый водитель мыл машину, а потом вдруг как закричит: «Чинеке, Чинеке!»[129] Они так всполошились – и водитель, и привратник. Я выглядываю из комнаты (машина как раз стоит под моими окнами), но хоть убей – не пойму, что там случилось. А потом водитель кричит: «Мадам, идите скорее сюда!» Ну, я тоже спускаюсь – это ж и мой дом, и я хочу понять, в чем дело.

Я наклоняюсь, чтобы заглянуть под машину, туда, куда указывает водитель.

Под кузовом стоит черепашка, обмотанная красной веревкой и вымазанная перьями.

– Отойдите, мисс! – кричит водитель. – Тут без злых чар не обошлось! – Он сплевывает на землю и сокрушенно качает головой.

Я разглядываю черепашку, маленькую, с мою ладошку. Похоже, ее никто не обвязывал этой веревкой в перьях – она просто все это зажевала, но не до конца. Раньше я в жизни не видела живой черепашки – только в книжках с картинками. Черепашка заваливается набок, словно перебрала пальмового вина. Потом спускается мама, она здорово сердится.

– Ага, – говорит она. – Наверняка это братья твоего отца подбросили. Эх, Оби, да пусть твои глаза выколют, да пусть ты ослепнешь! Амос, пусть ты подавишься тем, что ты у меня забрал. Шува, ты, тихая отрава, тебе тоже не поздоровится!

И вот так, перечисляя каждого по имени, мама посылает на них проклятия, а потом велит шоферу привести самого лучшего дибиа[130].

Привратник предлагает откинуть черепашку куда-нибудь подальше палкой – мол, он с таких мест Игболэнда, где чары буду посильнее этих, а мама говорит:

– Нечего заниматься чужим делом, ты же не дибиа. – И они оба смеются, хитро переглядываясь.

Хорошо, что привратник веселит маму, так она хоть меньше ругается. Потом мама вспоминает, что она все-таки мадам, а не какая-то там, проводит рукой по волосам, поправляет бубу и говорит мне потихоньку:

– Так вот почему на этой неделе нам ничего не пришло от духа.

– Наверное, – отвечаю я, а у самой голова кругом, потому что мне нужно придумать выход для собственных проблем, пока еще не поздно.

Дибиа явился, когда мы уже успели пообедать. Вернее, он приехал на такси и по виду совсем не похож на дибиа. На нем рубашка с брюками, туфли, кепка на голове, и под глазами никаких меловых кругов. По реакции мамы я вижу, что она тоже удивлена.

– Добрый день, сэр, – говорит она.

Но дибиа даже головы к ней не повернул. Он начинает кружить вокруг машины, заметив на ходу:

– Если хотите меня поприветствовать, то приветствуйте как и положено. Агво но накирика[131]. И надеюсь, вы тут не менструируете возле меня.

Мама закрывает лицо руками, хотя до этого она чуть ли не кокетничала с этим человеком, но он лихо поставил ее на место.

– У меня нет менструации, – говорит мама и отходит к лестнице, сплетя руки на груди.

А дибиа все кружит и кружит вокруг машины: я посчитала, что он сделал это семь раз. Затем он останавливается и открывает портфель как у бизнесмена и вытаскивает оттуда коробочку. Он постукивает коробочкой по капоту машины, и высыпается какой-то черный порошок.

– Отгоните машину с этого места, – приказывает он шоферу.

Шофер осеняет себя крестным знамением, садится в машину и сдает немного назад. Теперь все мы видим странную черепашку. Дибиа вытаскивает из портфеля другую коробочку и посыпает черепашку белым порошком. Затем, нарвав листьев, он подбирает ими черепашку и кладет ее к себе в портфель.

– Агво но накирика, – приветствует дибиа водитель.

– Ммм… – мычит дибиа, словно ничего такого особенного он не совершил. Мама уже вернулась и повторяет за водителем те же слова, фальшиво улыбаясь. А потом протягивает дибиа конверт.

– Вы что, ее не предупредили? – спрашивает у водителя дибиа.

– Ох, мадам, – извиняющимся тоном говорит шофер. – Он не берет денег, тем более от женщин.

– Привезете на день Эке[132] в жертву козленка к моему алтарю. Велите шоферу, он знает, что да как, – говорит дибиа. – Такова моя плата. А сейчас я приму от вас лишь воду, дабы вымыть руки, и воду, дабы утолить жажду.

Мама посылает за водой служанку. Наконец дибиа обращает на маму свой взгляд и говорит:

– Воду я должен получить именно из твоих рук. Принеси воду ты, а еще уголь. Когда я помою руки, можешь принести мне другую воду. Кипяченую.

Мама уже еле сдерживается:

– Где я вам возьму уголь? Мы что, готовим на дровах? – Все это, разумеется, она бормочет себе под нос, но дибиа все слышит. А шофер не знает, куда себя деть от стыда – ведь это он привез дибиа, а тот унижает его мадам, за что та сделает ему выговор. И он спешит в дом, чтобы помочь маме.

Я стою где стояла. Дибиа поднимает голову и смотрит мне в глаза. Мы находимся не так близко друг от друга, но у меня такое чувство, что он вот прямо тут, рядом.

– Ну? – говорит он. Я даже не знаю, что сказать, но подхожу к дибиа с вопросом наготове.

– Мази…[133] – начинаю я, а потом оглядываюсь, нет ли поблизости привратника, но он тоже зашел в дом. – Что нужно сделать, чтобы некто перестал меня искать, навлекая на меня беду?

Дибиа выдыхает, словно давая почувствовать свой запах.

– И кто же преследует тебя? – Я открыла было рот, чтобы ответить, но он останавливает меня взмахом руки. – Я не тебя спрашиваю, а задаю вопрос твоему чи. Оно не может солгать.

Дибиа прислушивается, качая головой. Затем снова выдыхает, снимает кепку, а потом опять водружает ее на голову.

– Эх, женщины, какую же беду вы накликали. Вам придется заплатить свой долг, а я могу лишь немного помочь, дать вам передышку, чтобы к вам никто не пришел против вашей собственной воли. – Он снова наклоняется к своему портфелю и вытаскивает короткую палочку – с одной стороны зеленую, а с другой – коричневую. Отломив кусочек, он начинает быстро жевать, продолжая свой сказ: – Ваше счастье, что «Агво но накирика» здесь нет. – От пережеванной палочки во рту его образуется пена. Он выплевывает палочку в ладонь и собирает с нее эту пену со словами: – Наклонись-ка. – Я и глазом моргнуть не успела, как он засунул руку мне под блузку.

– Эй, ога![134]

– Перестань. Что там такого, чего бы я не видел? – Бормоча какие-то слова, он намазывает мне пеной грудь и даже сосок. Потом проделывает то же самое и с другой грудью, сдавливая и пощипывая кожу. Мне хочется сорваться с места и убежать. Я уже слышу мамины шаги. Если она вдруг увидит, то что подумает? Не могу же я признаться ей, что дух использует меня в своих целях? Мама уже идет в нашу сторону, но дибиа успевает убрать руку. Опустившись на одно колено, мама подает дибиа чашу с водой. Он совершает омовение, молится, а я поднимаюсь по лестнице и захожу в дом.

У себя в комнате я снимаю с себя всю одежду и засовываю ее в целлофановый пакет, чтобы потом выбросить все это на помойку. Я иду в душ и тщательно моюсь.

Но как бы то ни было, эта штука сработала. Пройдет неделя, потом еще одна, а дух так и не появится, и меня перестанет преследовать запах протухшего мяса.

Как-то днем я сижу себе и смотрю кино на видике. И тут входит привратник и говорит, что ко мне гости. Я выхожу на улицу и вижу у ворот Ифеания, и вид у него как у трупа, который никто не оплакивает.

– Ифеаний, ты что тут делаешь? – спрашиваю я.

Он молча засовывает руку в карман своей короткой туники, и я уже по запаху догадываюсь, что это. Он вкладывает мне в руку семечко и смотрит на меня выпученными глазами. А ноги у него опухшие, как у слона, словно ему пришлось обогнуть земной шар. Я точно знаю, что его бабушка не в курсе, куда отправился ее внук, иначе она дала бы ему деньги на проезд или спросила, зачем ему потребовалось нас отыскивать.

Именно после этого в тот же день я заявила маме, что хочу учиться не в обычной школе, а в школе-пансионе. Мама говорит мне, чтобы я сама подыскала подходящее место, которое было бы мне по нраву, ведь я уже большая девочка. И я знаю, что выберу школу подальше от этих мест, чтобы Ифеаний меня точно не нашел. Ну а если что, буду кричать и звать на помощь.

После визита Ифеания я стала запираться в комнате. Помнится, дух говорил, что я позвала его своим плачем. Только теперь из глаз моих не прольется ни слезинки. Постоянно вспоминаю, как дибиа засунул руку мне под блузку и как потом у меня ломило все тело.

И сейчас, собрав всю свою душевную боль, я зову ее, Повелительницу костей, зову ее на языке игбо, именно теми словами, какие произносил дух. Я зову ее и зову, совершив вокруг машины семь кругов, прямо как дибиа.

Я жду хоть какого-то отклика, но ничего не происходят.

«О, Повелительница костей, о, Повелительница костей, молю тебя, приди».

И тут я начинаю плакать. Ведь если б рядом был папа, разве я стала бы заниматься такой ерундой? Он сразу бы поинтересовался, как я себя чувствую, не то что мама, которой все равно. Ей только и надо, чтобы я заботилась о ней, как будто я папа, а не маленькая несчастная девочка. Если б папа был жив, разве он позволил бы, чтобы кто-то касался моей груди?

Как бы то ни было, мой зов остается без ответа.

Третья Вторая невеста

Тельма, Тельма, Тельма.

Тельма была хорошей девочкой. Легкой в общении, таких любят. Волосы у нее были черными, как вороново крыло, и она никогда не подкрашивала губы, как некоторые. Очень способная, не зря же ее посадили за первую парту. Немного воображуля, конечно, но не так чтобы слишком. Самый большой ее талант состоял в огромной наблюдательности, ничто не ускользало от ее внимания.

Тельма знала, что ее родители несчастливы в браке, еще до того, как они сами это поняли. Она видела, какие взгляды кидал ее папа на своего шофера, что часами мыл и полировал его машину. Немного повзрослев, Тельма заметила, что похожа не на маму с папой, а на своего дядю Джофри, доброго и тихого человека – он был шафером на свадьбе у родителей, а сам до сих пор так и не женился. Люди все знали, просто вслух об этом не говорили, а для Тельмы эти догадки стали как обжигающе горячий ямс во рту, который так и хочется выплюнуть – потихоньку, конечно, потому что уверенности не было, но, судя по некоторым разговорам, это все же было правдой. И Тельма пригрозила родителям, чтобы они не смели разводиться.

А потом однажды перед контрольной она увидела, как какая-то старшеклассница стоит на улице спиной к ее окну и, задрав юбку, пишет шпаргалки на ногах. Тельма лежала на спине в своей кровати, подложив руки под голову и притворившись спящей. Брезжил серый рассвет, но она точно видела, как девочка пишет ответы на ноге мелким почерком. Она ничего не стала делать, решила подождать. Несколько старшеклассниц прикрывали Тельму, освобождая ее от уборки и наказаний. На самом деле они терпеть ее не могли, но притворялись, будто уважают Тельму за ее успехи в учебе. Втайне они гадали, есть ли у нее на кого-то компромат, но не смели спрашивать. Зачем кидать камни в дом, выстроенный из стекла?

Уже днем Тельма сидела на деревянном помосте и рисовала в альбоме, и вдруг увидела, как эта самая одноклассница потихоньку нырнула в высокую траву, скрывшись из виду. Тельма спрыгнула с помоста и потихоньку пошла следом. Шуршание и шепот травы заглушали ее тихие шаги, а потом Тельма увидела эту девочку в обществе незнакомого мальчика-оборвыша. Он явно был из деревни, и эти двое о чем-то разговаривали. Вернее, говорила девочка, а мальчик общался жестами и казался каким-то заторможенным. Надо же, одним выстрелом сразу двух зайцев. Должно быть, девочка и сама проживала в какой-то из близлежащих деревень, иначе с чего они друг друга знают? Только почему, в отличие от других детей на стипендии, эта скрывает, что местная? Тут явно что-то нечисто, и Тельма решила поразведать. И еще – мальчик с девочкой не имеют права общаться на школьной территории, даже если один из них тут не учится.

Высокие заросли травы забеспокоились на ветру, заслоняя обзор. А когда ветер стих, эти двое исчезли. Но Тельма полагалась на свое чи, зная, что однажды все равно застукает их снова. Развернувшись, Тельма собралась уйти, и тут перед ней возникла эта девочка, лицо ее перереза́ла широкая улыбка.

– Что ты тут делаешь? – спросила она.

От неожиданности Тельма даже уронила карандаш.

– Я? Рисую траву. – Собравшись с духом, она задала встречный вопрос: – А ты что тут делаешь?

– Я? Пришла за тобой.

Тельма почуяла неладное, но девочка уже крепко схватила ее за пояс и быстро потащила за собой, едва ли не приподнимая над землей. Тельма не ожидала от нее такой силищи и не смогла вырваться. Занервничав, она шла за девочкой и все время оглядывалась.

– Что ты там высматриваешь? – спросила девочка.

– Я карандаш уронила.

– Да он же у тебя в руке, глупая, – рассмеялась девочка и вдруг умолкла. – Ого, кровь. – Она указала на живот Тельмы.

Та приподняла кофточку и увидела надрез, но слишком маленький, чтобы оттуда вылилось столько крови.

– Наверное, ты порезалась о слоновью траву, – то ли спросила, то ли констатировала девочка и улыбнулась. – Дай-ка помогу. – Вытащив из кармана юбки бумажный пакетик, она извлекла из него ватный диск, промокнула ранку и подула на нее. Тельма болезненно поморщилась. Затем девочка заклеила ранку пластырем.

Возле комнаты привратника девочка отстала от Тельмы и поспешила прочь. Тельма неровной походкой пошла к себе в комнату. Она сокрушенно кусала губы, гадая про непонятности, связанные с этой девочкой.

Обычно такая подвижная и бойкая, через неделю Тельма вдруг обнаружила уплотнение вокруг пупка, которое становилось все больше и больше. Она вроде помнила о причине этой неприятности, а потом снова вроде как забывала. Да и кто поверит в ее историю? Слишком много девочек недолюбливали ее.

Глава 29

Озомена: день сегодняшний

У Озомены периодически болит голова. И всегда это начинается внезапно. В такие моменты кажется, будто голова разрастается до непомерных размеров или становится такой маленькой, что на ней едва умещаются два глаза. Ночь сегодня тихая – лишь какая-то зверушка возится в мусорном баке, но никаких шагов, слава богу, не слышно.

Озомена лежит в своей кровати в комнате номер четыре и размышляет, насколько поменялись ее представления о тишине. Воздух заполнен звуками насекомых и ночных существ, но это не вызывает никакого чувства тревоги. И вот она лежит на темно-лиловых простынях, перешедших ей в наследство от Мбу, и пытается заснуть.

Тельма. Мельница слухов продолжала крутиться, перемалывая, обсасывая детали скандального события прошедшего дня. Тельма понесла! Но от кого? В представлении Озомены есть огромная разница, как именно это называется. Потому что она знает, что такое беременность, она видела много картинок в отцовских медицинских книгах – да что там говорить, по ним она училась читать, не видя в этом ничего предосудительного. Но тут совсем другое дело. «Понести» – это не то же самое, что забеременеть. Беременность – это чисто медицинский термин, безо всяких оценочных суждений. А вот «понести», да еще в таком юном возрасте, – это совсем другое. Это чревато большими последствиями, позором для семьи. Потому что теперь все будут помнить, что когда-то Тельма понесла, учась в школе, – будут помнить до тех пор, пока не отойдут в мир иной и не превратятся в прах. И даже тогда на роде Тельмы все равно останется клеймо. При этом все уже давно забудут, почему именно, вот в чем ужас. Говорят, вроде Тельма впала в кому. По мнению Озомены, уж лучше оставаться в коме, чем быть объектом злобных сплетен.

Когда все это произошло, завхоз мистер Осугири подогнал ко входу автобус и в сопровождении охающей и ахающей мисс Узо занес Тельму внутрь. Следом за ними ковыляла смотрительница, отдавая приказы: аккуратнее, не стукнете ее о дверь! Правее, левее! Когда автобус тронулся, смотрительница уложила голову Тельмы себе на колени, всем своим видом демонстрируя заботу и что беда произошла, несмотря на ее безукоризненное руководство. Надо же, прямо настоящая мамочка. Озомена болезненно морщится. Бедная Тельма, беда уже случилась, и ей ни тепло ни холодно оттого, что смотрительница поддерживает ее голову своими узловатыми пальцами – и как будто так уж удобно лежать на чьих-то костлявых коленках.

Проводив Тельму, мисс Узо попыталась привести класс к порядку, но никто уже не мог сконцентрироваться. А во время большой перемены слухи про Тельму распространились по всей школе.

Скрипнула чья-то кровать. Возле Озомены в оранжевом свете дымящей керосиновой лампы возникает чей-то силуэт.

– Озомена, ты спишь? – это Джой.

Озомена садится в кровати.

– Проводи меня на улицу, мне пописать надо.

Стоило Джой отпереть дверь, как отовсюду слышится звук открываемых щеколд: все боятся выходить поодиночке и поджидают компанию. Озомена поднимает повыше керосиновую лампу, и Джой шипит на нее:

– На меня-то не свети, а то смотрительница выйдет и сразу меня увидит.

Джой оголяет попу и писает в песок. Слышно, как старшеклассницы пускают ручейки, перебирают ногами, чтобы принять удобную позу. Джой высокая, наверное, выше всех в школе, и Озомена удивляется, как можно так долго стоять вполуприсядку.

Балансируя на цыпочках, Джой трясет попой, натягивает трусы и опускает ночнушку. Стайка семиклассниц, направившись было в туалет, передумывают и становятся в ту же позу, что и остальные. У одной из девочек яркий фонарь, и все слетаются к ней, как ночные мотыльки.

В ночи слышится знакомый трубный звук: от дерева в центре двора отрывается птичий силуэт, и в сторону Озомены летит комок из перьев и длинного клюва. Крик птицы больно отдается в барабанных перепонках Озомены, кожа ее покрывается мурашками. Озомена несется к своей комнате, но спотыкается и падает. Джой уже забежала в комнату. На земле валяется дымящаяся лампа семиклассницы.

– Дверь запри! – шипит Джой, но руки Озомены дрожат и не слушаются. У них дверь с фокусом: чтобы ее закрыть, нужно сначала ее приподнять, а потом дернуть вбок, но от страха у Озомены ничего не выходит. Джой вскакивает с кровати, подбегает к двери, раз-два – и готово. Фонарь в руках Озомены жутко дымит: керосин закончился и фитиль догорает.

На ватных ногах Озомена добирается до кровати. От падения болит запястье, девочка задумчиво потирает его. Вот если б она держала лампу выше, то заметила бы, как эта птица сидит на ветке со сложенными крыльями и глядит прямо на нее. Она узнала этот трубный звук, она слышала его во время драки, после которой провалилась в другой мир.



– Это была окпоко, птица-носорог, – говорит Угочи, она с утра не в настроении. Муссонный ветер – сильный и колючий, так что девочки устроили себе бег на месте, чтобы согреться. Новенькая Чинонсо согласно кивает – мол, Угочи верно говорит.

– Ты прямо все на свете знаешь, – бурчит Озомена.

– Не все ж тут тупые овцы, – говорит Угочи. – Вообще-то мой папа адвокат, он много чего изучает.

Нкили прыскает от смеха:

– Он что, и птиц изучает? Типа, птичий адвокат?

Угочи замирает на месте.

– Ну а твой папа чем занимается?

Нкили игнорирует ее и приступает к упражнениям по растяжке. На ней две пары длинных гольф, доходящих до самых шорт, очень пружинистые кроссовки и спортивная куртка с молнией, застегнутой до самого подбородка. Вот Нкили точно оделась правильно, а Озомена уже околела в одной футболке – уж скорее бы началась пробежка.

– А я и не знала, что есть такая птица, – говорит Озомена. – Бабушка рассказывала мне про одного окпоко, но так звали игве того места, где я родилась. Но эта история скорее связана с сотворением мира. – Несмотря на язвительность Угочи, ей хочется поговорить про окпоко.

– Кажется, я слышала что-то подобное, – подхватывает разговор Чинонсо. – Как увидишь птицу окпоко, значит, тебе всю жизнь будет везти.

– Ой, вот бы и мне ее увидеть, – говорит одна из тройняшек. Девочки стоят, обхватив себя руками, и непонятно – то ли от холода, то ли от горячего желания встречи с птицей-носорогом.

– Да хватит вам, – обрывает их Угочи. – Увидеть ястреба – плохая примета, как и увидеть сову. А если птица насрет вам на голову, то это, видите ли, хорошая примета, – перечисляет Угочи, загибая пальцы. – Птицы – это просто птицы. Нет никаких хороших или плохих примет, только тупые так думают.

– Нет, я просто хотела сказать, что есть вещи, не поддающиеся… – говорит одна из тройняшек, но умолкает под язвительным взглядом своей предводительницы.

Между тем Озомене хочется продолжить тему.

– Ну а в ведьм ты веришь? – спрашивает она.

Угочи театрально вздыхает:

– Если кто-то хочет убить тебя, то это факт. Но если кто-то считает себя ведьмой, то он должен доказать это: например, убить тебя или отравить. Тогда это будет взаправду. – И с этими словами она отворачивается, словно ей неинтересно беседовать с недоумками. – А уж говорить всякую фигню про птиц – это вообще.

Звучит свисток мистера Ибе, и девочки выстраиваются в линейку. Учитель смотрит на Озомену, и она опускает голову, помня его жест, когда она угодила мячом в нос футбольной звезде. Мистер Ибе подзывает Озомену, и та с неохотой выходит вперед. Учитель разворачивает ее лицом к девочкам, крепко взяв за плечи – так и хочется скинуть с себя его руки. Мистер Ибе грозно смотрит на Озомену, словно читая все ее мысли. Итак, он назначает ее задающей темп, возражения не принимаются.

От этой новости у Озомены все сжимается внутри. Ну какой из нее спортсмен? Каждую субботу она клянется себе, что пробежит дистанцию до конца. Да, за эти пару месяцев она стала крепче и сильней, но всякий раз сходила с дистанции. В прошлый раз она выдохлась за две мили до финиша, и ее отправили обратно в «Новус». Предчувствуя неудачу, Озомена уже заранее сгорает от стыда.

Поверх спортивной формы многие девочки натянули свитера или обвязались палантинами. Мистер Ибе идет вдоль линии, заставляя всех снять лишнее и сложить все это на крыльцо продуктовой лавки.

– Если кому-то холодно, надо быстрее шевелиться, – говорит он. Голос у мистера Ибе глубокий, сильный, грудь накачанная, аж мышцы вздымаются. На нем обтягивающая футболка без рукавов и короткие шорты, но вот черные гетры очень нелепо смотрятся с белыми кроссовками. Учитель объявляет построение для мальчишек: все это время те без остановки бегали по кругу, то выныривая из густого тумана над полем, то снова окунаясь в него.

Над землей всходит солнце, и его первые лучи, словно подмигивая, пляшут на блестящем свистке физрука.

– Вперед! – объявляет он.

По рядам проносится стон. Озомена вся покрывается мурашками, но быстро берет себя в руки.

Почти в полной тишине дети выбегают за ворота, несутся мимо колонки с водой, возле которой выстроилась небольшая очередь из местных. Озомена старается смотреть вперед, чувствуя, как их провожают недобрыми взглядами.

Дорога тут узкая, двум машинам одновременно не разойтись. Вот едет на велосипеде, предупредительно тренькает своим звоночком старик в шортах до колен. Наличие в его багажной корзине двуручных канистр и бечевки свидетельствует о том, что старик промышляет сбором пальмового вина[135]. Остановившись, мистер Ибе приветствует старика и заводит с ним разговор на певучем языке игбо, из которого Озомена почти ничего не понимает. И вдруг она мысленно ахает, осознав, что мистер Ибе – из местных. На душе становится тревожно.

«Не накручивай себя, Озомена», – думает она.

– Побежали! – командует мистер Ибе. Слышится всеобщий ропот, но сонливость как рукой сняло. Дети бегут, набирая темп. Дорога становится шире, вот и сама деревня. Грунтовая дорога такая твердая, что Озомене больно бежать в своих парусиновых туфлях. Вот ватага местных ребятишек тычет в них пальцами. Сами детишки крепкие, сильные – каждый тащит ношу вдвое, а то и втрое больше самого себя. Озомена держит рот плотно закрытым, чтобы в него не задувал холодный ветер с песком, крылья носа сжаты, ограничивая доступ воздуха. Наверное, примерно так же чувствует себя Мбу во время приступа астмы. Озомена не выдерживает и открывает рот. Она дышит как выдохшаяся собачка, вот позорище-то, но вот уже мозг посылает сигналы, что она умирает, может умереть в любую секунду. Ужасно хочется остановиться и спокойно, глубоко втянуть в себя прохладный воздух.

Кто-то сзади бросает клич по цепочке:

– Держись левее!

Озомена сворачивает налево, старательно работая локтями. Куда они вообще бегут? Незнакомый маршрут. Свернув с основной дороги, не добежав совсем немного до большого католического храма и местной больницы, ребята продолжают движение по тропинке. Озомена чувствует под ногами мягкий песок, но радость ее преждевременна, потому что на песке особой скорости не разовьешь. У нее уже болят мышцы ног, во рту пересохло.

Кто-то из старшеклассников затягивает речовку:

– Задающий темп, давай, давай!

– Эй, кто за нами – не отставай! – подхватывают остальные.

– Кто ношу тянет на своем горбу…

– Тот все осилит на бегу!

Слова речовки сбивают дыхание, и Озомена умолкает.

«Меня тошнит, тошнит, тошнит», – отдается у нее в голове, и она чувствует во рту кислый привкус.

– Переходим на медленный бег, – командует мистер Ибе.

Все издают вздох облегчения, переводя дух. Озомена сплевывает на землю, надеясь, что сейчас расправятся легкие. Она жадно хватает ртом воздух, в голове гудит, но она как-то пытается справиться с этим, отвлечься на мысли о ночной птице, о предстоящем завтраке, о своей любви к рисованию, но напряжение мышц упорно возвращает ее в настоящий момент, на эту тропинку.

И вот они уже очутились в бамбуковом лесу. На земле пляшут солнечные пятна, деревья поодиночке вспыхивают ярким светом и снова гаснут, дует ветерок, и вот уже пот высыхает на коже бегунов.

Хвала харматану, – думает Озомена.

Какой-то мальчик затягивает другую речовку, Озомена медленно бежит, тяжело отдуваясь, стараясь попадать в ритм левой ногой.

– Кен-кен-ке!

– Вперед!

– Ке-ре-рен-ке!

– Вперед, народ!

– Бегут, а не стоят в сторонке…

– Мальчишки и девчонки!

Мистер Ибе бежит вдоль всей линии, движения его легки и упруги, вот он уже все ближе и ближе к Озомене. Она мысленно представляет, как работают его легкие – словно мехи кузнеца, качая по венам разгоряченную кровь. Пот капает с его лица, и этим потом земля утоляет свою жажду.

Он с размаху наподдает ногой по щиколотке Озомены, подстегивая ее. Подпрыгнув от боли, девочка тихонько вскрикивает.

– Беги. – Он хоть и местный, но говорит без акцента. – Увеличь скорость.

Обида включает в ней чувство ярости, и Озомена начинает разгоняться. Она надела неудобный топ, его резинка натирает кожу под грудью, но это пустяки, потому что еще пару месяцев назад от такого бега она натирала ляжки чуть ли не до крови и всю неделю до следующего кросса залечивала их мазью. Зато теперь между ног свистит ветер – вот что делают с человеком легкое недоедание, трудовая дисциплина и занятия физкультурой. Р-раз, и весь детский жирок как корова слизнула.

Солнце прячется за облаками, становится прохладней, дети уже продвинулись глубоко в лес. Деревья тут стоят плотно друг к другу, окутанные паутиной, в недосягаемости от солнца. Листья засыпали дорогу хрустким, пружинящим ковром.

«Опасность, – вопиет тишина. – Опасность». Врожденная осторожность заставляет Озомену остановиться и оглядеться.

Слева от нее свистит ветер: через бамбуковую рощу со скоростью молнии летит чей-то темный силуэт. Озомена в тревоге делает пару шагов вперед, спотыкается, вглядываясь в сумрак, но видение исчезло.

А потом она несется вперед. Расплавленная от горячечного бега кожа отрывается от костей, разлетается, повисая лохмотьями на ветках деревьев или капает вместе с потом на устланную листьями тропинку. Грудь снова сжимает, девочка борется за каждый глоток воздуха. Мышцы ее напряжены, зубы сжаты, руки стиснуты в кулаки, ноги подгибаются. Мыслями она возвращается в школу: нет, она больше не бежит, а просто сидит на земле, читая книжку, а вокруг прыгают мячи, отлетающие от сетки. Ну а потом зрение ее начинает затуманиваться, как виньетка на фото.

Снова чей-то силуэт. Кто-то гонится за ней через чащу. Хочет схватить ее. Поступь лап беззвучна, но она знает: леопард тут и ему ведомо то, что она бежит по тропинке среди леса. И этот невидимый попутчик, словно сон на грани пробуждения, синхронизирует ее движения со своими.

«Дыши».

Озомена дышит жадно, спутанно. В груди вдруг появляется легкость, распространяясь все шире, размытость тает, все вокруг становится четким и ярким. Мимо нее несется сплошная зеленая стена из листвы, но теперь она может дышать с такой же легкостью, как если бы просто гуляла. О, какой восторг и удивление! Озомена изрыгает из себя лающий смех. Она обрела новое, более совершенное тело и знает, что если сейчас остановится, то лишится всего этого.

«Беги, юный леопард».

Опять этот голос, обращенный к той части Озомены, которая уже начала свыкаться со своей дикой сущностью. Напряжение спало, ее стремительное движение сдувает с кожи остатки пота. Наклонив голову, Озомена несется вперед, раскрыв ладони, растопырив пальцы, ноги ее пружинят, превращая бег в прыжки. Боковым зрением она видит, как плавно бежит леопард, поддразнивая ее. Рот Озомены открыт в неистовой радости. Она бежит так, как никогда прежде, а из ее глаз потоком льются слезы.

Впереди она видит овраг, где железистая земля оплыла под воздействием эрозии. Если сейчас резко остановиться, то она переломает себе все кости.

«Прыгай».

И она чувствует, как начинает парить в воздухе. «В конце концов, кто-нибудь да найдет меня потом», – думает она. Мистер Ибе и все ребята остались далеко позади. Озомена никогда еще не ломала себе костей и сейчас закрыла глаза, приготовившись к неизбежному. Друзья, которые получали переломы, говорили, что это не больно, по крайней мере поначалу.

«Прыгай».

Овраг уже под ногами, он огромен, она не справится.

«Прыгай!»

Озомена делает последний рывок…

…И опускается на мягкую глинистую землю.

Первый порыв – проверить, цела ли голова. Второй порыв, когда она видит над собой пульсирующее фиолетовое небо, – вскочить на ноги и оглядеться. Но несмотря на жгучее желание впитать в себя окружающий ландшафт, Озомена знает, с какой столкнулась угрозой. Ведь сейчас она не находится внутри леопарда, а значит, незащищена и более уязвима, чем в прошлый раз. Озомена видит в отдалении дерево, под которым в прошлый раз обнаружила плачущую девочку. Ветви дерева протянуты вверх, словно в желании обнять небеса. Озомена пытается определить, с какой именно стороны она появилась, но понять не может. Она стоит, притаившись, вслушивается в тишину. Сердце пульсирует даже в кончиках пальцев рук и ног. А еще она где-то потеряла свои парусиновые туфли. Голыми подошвами ног Озомена чувствует дыхание земли, что прогибается под тяжестью ее тела. Кровь гудит в ушах, словно волны, бьющиеся о прибрежный утес. Озомена бежит в сторону дерева.

Над головой кружит птица и громко трубит. Окпоко. Птица летит чуть впереди, летит в сторону дерева, взмахи ее крыльев овевают Озомену ветерком. Озомена несется во всю прыть, но окпоко все равно успевает раньше. Усевшись на ветку, птица снова издает трубный клич. Озомена бежит, прижав подбородок к груди, взмахами рук прорезая воздух. В отдалении, сквозь аметистовые переливы воздуха, она видит небольшой холмик. Добежав до дерева, девочка трогает руками ствол и выступающие из земли корни, но ничего не происходит. Птица крякает – видать, так смеется.

– Лучше бы объяснила все толком, – говорит Озомена, удивляясь своему спокойному голосу. Окпоко снова крякает, и Озомена подходит к холмику. Он возвышается над ее головой и увенчан шпилем, словно церковь, а шириной он с трехстворчатый шкаф, что стоит дома в ее комнате. По коже вдруг поползли мурашки, потому что холм этот оказывается муравейником.

Озомена не любит муравейники с тех пор, когда однажды Бенджамин толкнул ее на один и девочка упала, разрушив его. Она тогда встала, отряхнулась и увидела шевелящиеся под солнцем личинки. Тут же прибежали агбузи – муравьи-солдаты, что обычно защищают потомство. Они накинулись на Озомену, стали кусаться, и подружкам пришлось отряхивать ее от агрессоров. Озомена даже заплакала от боли. Этот муравейник устроен из множества камер: девочка глядит на них, и ей не по себе, хочется закричать, растоптать эти оголенные жилища, а затем броситься прочь. Но Озомена старается превозмочь свое отвращение, не поддаться порыву. Муравейник живет своей молчаливой жизнью, птица тоже молчит, и девочка отворачивается, глядит сквозь клубящуюся дымку, окутанную неземным сиянием.

И вдруг она видит: совсем рядом возле нее на земле лежит девочка. Озомена тянется к ней, дотрагивается до ее руки и чувствует под ее кожей мягкую плоть, как у сгнившего ямса. Озомена наклоняется над девочкой и прикладывает ухо к ее носу, чувствуя шеей тонкую струйку воздуха – девочка дышит, а значит, жива.

Она легонько стучит по ней пальцами. Веки девочки начинают шевелиться, приподнимаются, обнажая белки глаз, а потом снова закрываются. Вдруг девочка размахивается и огревает Озомену каким-то твердым предметом. Озомена вскрикивает и перехватывает запястье незнакомки. Та вдруг вскакивает на ноги и говорит:

– Ты не из их числа, у тебя есть запах.

– Что? – Озомена еле сдерживается, чтобы не ударить девочку в ответ, потому что та больно попала ей по руке. – О ком ты говоришь?

– О ком о ком – о духах. Ты не одна из них. Ты живая?

– Ну да. – Из глаз Озомены непроизвольно падают две слезы.

– Прости, – говорит девочка. – Но как ты оказалась тут? – Она глядит вокруг. – Ты знаешь, как отсюда выбраться?

Один палец на руке так ноет, что Озомена сует его в рот, чтобы хоть как-то унять боль. Она мотает головой и говорит:

– Я просто появляюсь и исчезаю, все происходит само собой.

– Прямо как стихи. Ты случаем не огбанье?[136]

– Что? Нет, конечно.

– Когда будешь уходить, не возьмешь меня с собой? – тараторит девочка, встревоженно оглядываясь.

Озомена всматривается в незнакомку повнимательней. Ее рука, которую она сравнила с гнилым ямсом, безжизненно свисает, как у куклы.

Незнакомка смущенно закрывает ее здоровой рукой, словно пытаясь защититься.

– Я не знаю, что со мной происходит, я хочу домой.

– А где ты живешь? – спрашивает Озомена.

– Не помню.

– А как тебя зовут?

– Огенна.

Окпоко издает двойной трубный звук, срывается с ветки и кружит над деревом.

– Окпоко говорит, что они приближаются. Нам пора уходить, – говорит Озомена.

– Так ты понимаешь язык птиц? – спрашивает девочка и испуганно пятится.

Озомене понятен ход ее мыслей. «Птицы равняется ведьмы». Ей так и хочется ляпнуть что-то вроде: «Я просто птичий адвокат», – но сейчас не до шуток.

– Ладно, ладно, – говорит девочка. – Я еще и не с таким сталкивалась. Но мы не можем уйти, бросив ее одну. Помоги мне.

– О ком ты говоришь? – не понимает Озомена.

Девочка возвращается к дереву и начинает разгребать гору сухих листьев, веток и каких-то белых волокон.

– Тельма? – Озомена опускается на колени и пытается поднять одноклассницу. – Тельма!

– Ты ее знаешь? – спрашивает Огенна.

– Мы из одной школы. Как она тут оказалась?

– Не знаю. Похоже, она вроде тебя – то появляется, то исчезает, при этом здесь она постоянно спит, у меня не получается разбудить ее. И поскольку сейчас она тут, мы не можем бросить ее.

Окпоко снова трубит.

Земля начинает содрогаться. Огенна хватает Озомену за руку, крылья ее носа воинственно трепещут. Она хватает палку, которой огрела Озомену, и поднимает ее вверх словно мачете. Огенна хорохорится, но палка в ее руках дрожит.

Озомена трясет Тельму, но ее действительно невозможно разбудить. Озомена поднимает безжизненное тело Тельмы, чтобы унести ее, но коленки подкашиваются, и она роняет девочку. Сжав зубы, Озомена начинает оттаскивать ее за ноги, но сверху налетает окпоко, требуя, чтобы она прекратила. Озомена кричит и отмахивается, но птица несколько раз взмывает вверх и пикирует на нее, размах крыльев окпоко огромен и устрашающ. Озомена просто в ярости: разве окпоко не положено приносить людям удачу? Эта птица словно настроена против нее, оттесняя Озомену все ближе к ужасному муравейнику.

Тут Огенна валится на землю и в ужасе смотрит на свою ногу.

– О боже!

Прямо на глазах нога деформируется, становясь безжизненной, как и одна ее рука.

Тельма не подает ни малейших признаков жизни, и Озомена начинает засыпать ее листьями, ветками, пустыми коробочками из-под белых волокон и самими волокнами.

– Я что-нибудь придумаю и вернусь. Я обязательно вызволю тебя отсюда.

И вдруг она начинает злиться: почему леопард не явился, не вмешался? Ведь ей нужна его сила.

Грохот камнедробилки приближается, а Озомена слишком уязвима, чтобы противостоять ей. Она подхватывает на руки Огенну, которая оказывается легкой как перышко. Окпоко трубит без остановки, трубит тревогу. За спиной осыпается муравейник, с каждым криком птицы отваливается очередной кусок земли. Озомена пятится назад с Огенной на руках. Она боится, что вот-вот из разрушенного муравейника на нее накинутся полчища муравьев-солдат, но вместо этого оттуда вырывается сноп света, похожий на указующий перст.

«Сюда».

Этот голос, и даже не голос, а безмолвное, спокойное волеизъявление достигает самых глубин духа Озомены, и она не отторгает его. Превозмогая отвращение, она закрывает глаза, прижимает к себе Огенну и падает навзничь на развалины муравейника.

Озомена ожидает встретить сопротивление почвы, всего, что тут навалено, но вместо этого муравейник растягивается, как один огромный мускул, и начинает затягивать Озомену в себя, издавая влажный чавкающий звук. Затем муравейник-мышца начинает сокращаться, зарастать, отделяя девочек друг от друга.

– Стой! – кричит Огенна. – Пожалуйста, не оставляй меня!

– Это не я! – кричит Озомена. – Это не во мне дело!

Она крепко держит Огенну за руку, надеясь протащить ее за собой, словно выдергивая из земли маниоку. Тянем-потянем! Но вот уже в полном одиночестве Озомена летит в бездну, и прореха в земле моментально зарастает.

Озомена сидит на дне оврага, а в руках у нее оторванная рука Огенны, легкая, словно бумажная трубочка, забитая белым волокном. После всего случившегося Озомена точно знает: это нечто, за которым гонится леопард, находится у них в школе.

Глава 30

Озомена: день сегодняшний

Озомена оглядывается, пытаясь придумать, как выбраться из оврага. Она хватается за сухие побеги, но они выдергиваются из земли, осыпая девочку красной пылью. Озомена снимает туфли с носками, засовывает все это в карманы своей спортивной юбки и, скрипя зубами, начинает царапать землю, чтобы сделать ямки для упора. Если леопарду так нужно стать ею, почему он просто не вернет ее на тропинку?

Когда Озомена наконец выбралась из оврага, под ногти рук и ног забилась земля, волосы в пыли, зрачки глаз порыжели, но она радостно хохочет, катаясь по земле. Отломив прутик, она вычищает грязь из-под ногтей, морщится, но все равно хохочет, пораженная собственной силой. Немного погодя она возвращается на тропинку и бежит обратно.

Ребята не сразу ее заметили, а потом кто-то крикнул:

– Вот она!

Подлетели подружки, начали забрасывать вопросами.

– Ты зачем убежала? – От изумления глаза Обиагели большие, как блюдца.

– Не знаю, так получилось, – говорит Озомена. Все ребята взмыленные от жары, уставшие, но по сравнению с остальными Озомена – самая растрепанная. Солнце палит нещадно, с ребят течет пот.

– Мистер Ибе прибьет тебя, – бормочет Чинонсо.

Тут и там слышится: «Вот она!», «Вернулась!» С какой бы радостью Озомена телепортировалась куда подальше, потому что к ней направляется физрук, злой, как незнамо кто. Он хватает ее за ухо и выворачивает его. Внутри ушной раковины слышится треск.

– Ты что, не слышала, как я приказал остановиться? Ты же первая в шеренге.

– Простите, сэр, но я не слышала. – Пристыженная, она сдавленно глотает слезы. Опустив голову, она видит ноги вновь подошедших, видит шикарные кроссовки Нвакаего.

– Нвокеке, пойдем-ка со мной, – цедит она сквозь зубы. – И надень обувь, ты же не животное, чтобы бродить босиком.

– Иду.

– А где вторая девочка? – вдруг говорит Амбобо.

Озомена хмурится и поднимает на него глаза.

– О ком это ты?

– Я не к тебе обращаюсь, – перебивает ее Амбобо.

– Одна из тройняшек, – говорит мистер Ибе. – Она же плохо слышит. Увязалась за тобой.

– Да, это была Этаоко, – подтверждает Нвакаего.

– Со мной никого не было, – отвечает Озомена.

– Но мы точно видели, что она бежала за тобой.

– Это не так, сэр, – говорит Озомена.

Она крайне озадачена. Да, она возглавляла шеренгу, но не слышала, чтобы кто-то последовал за ней. Надо же, оказывается, одна из тройняшек плохо слышит, Озомена даже не догадывалась об этом. Теперь понятно, почему девочки все время жестикулировали – это не игра, не тайный язык, а из-за Этаоко. Какая же она недогадливая. Озомена представляет, что бы сейчас сказала Мбу: тот еще леопард. Озомена охвачена злостью и гневом на саму себя.

– За мной никого не было. Я просто свернула на другую тропинку, пробежалась немного и вернулась обратно.

– Давай показывай маршрут, – требует мистер Ибе. Озомена молча кивает, натягивая вторую спортивную туфлю. Затем ведет за собой несколько старшеклассников и физрука к тому месту, до которого она добежала. Жаль, что нет наручных часов, но все равно на потной руке они бы начали глючить. Озомена пытается вспомнить хоть какие-то приметные деревья, какую-то зацепку, но бамбуковый лес кажется совершенно одинаковым. Зато она помнит место, где притормозила, прежде чем свернуть к оврагу, и ищет на земле оставшиеся следы.

– Ну? – Мистер Ибе останавливается рядом. – Это здесь?

– Вроде бы да.

Амбобо издает злобный гортанный звук, от которого у Озомены сводит зубы. Глаза щиплет от подступающих слез, в душе бушует буря эмоций – чувство вины, гнев, раздражение. Но плакать нельзя. Они ищут девочку, пока не начинают дуреть от жары. На обратном пути Озомена все время спотыкается, так она устала. Затем ребята разбиваются на две шеренги. Мистер Ибе убегает вперед, оставив вместо себя префектов. На развилке ребята сворачивают направо в сторону «Новуса», но физрук бежит налево, в сторону деревни – должно быть, хочет заглянуть в полицейский участок.

– Зачем ты так с ней поступила, ведьма несчастная? – грозно шепчет прямо на ухо Угочи. – Молись богу, чтобы с ней все было в порядке. Вот вернемся в школу, я тебя побью.

Озомена резко разворачивается, ей плевать, что тут старшеклассницы и мальчишки.

– А что откладывать? – с вызовом говорит она. – Давай прямо тут.

И Угочи толкает ее, угодив в солнечное сплетение, и Озомена складывается пополам от боли.

– Что ты из себя строишь, а? – говорит Угочи. – Сейчас я докажу тебе, что ты никто, половая тряпка!

Озомена отскакивает назад и рычит:

– Убери от меня свою мерзкую рожу.

Из конца шеренги подает голос префекта Нвакаего:

– Что там происходит? Почему все остановились?

Чувство неловкости и сожаления ушло, теперь Озомена испытывает одну лишь ярость.

– Разве тройняшки не ходят вместе? – спрашивает она. – Надо же так было достать Этаоко, что она захотела убраться от тебя куда подальше!

Угочи пятится.