Кирилл не возражал против непродолжительной ссоры – лишь бы увидеть и поговорить с Вероникой. Пока она согласна общаться с ним, пусть даже по необходимости, у него есть шанс.

В гостинице он предъявил удостоверение и под бдительным взглядом администратора у стойки прошел к лифту.

Должно быть, Вероника стояла у двери, потому что открыла сразу, едва он успел постучать. Она открыла ему дверь, кутаясь в покрывало.

– Я привез все сразу, решил, что ты туда больше не вернешься.

– Да. – Ее передернуло. – А как же…

– Остальное получишь потом. – Воспользовавшись ее замешательством, Кирилл с двумя чемоданами шагнул вперед. Веронике пришлось посторониться. Поставив груз на пол, он повернулся и закрыл за собой дверь. Ника сделала все возможное, чтобы обстановка не выглядела интимной, – зажгла все лампы, даже оправила постель. Но одеться она не успела. Под покрывалом она была обнаженной. Интересно, понимает ли она, что этим выдает себя? В любом другом случае Кирилл ответил бы утвердительно, но после всего, что она сегодня пережила, понимал, что ей все равно.

Она покрепче вцепилась в покрывало и вскинула подбородок.

– Спасибо. А теперь – уходи.

– Прямо девственница Викторианской эпохи, защищающая свою честь, – усмехнулся Кирилл.

Вероника по-прежнему была бледна, ее лицо выглядело осунувшимся, но после его слов она зло прищурилась и слегка покраснела. А она неплохой стратег, подумал Кирилл: заподозрив, что он намеренно злит ее, она сдержала возмущение.

– Уходи.

Он шагнул к ней. Если повезет, она разозлится и бросится на него с кулаками. Но для этого ей понадобится избавиться от покрывала.

– Попробуй, выгони.

– И не подумаю. – Ника покачала головой. – Если понадобится, я позвоню твоему начальству и обвиню тебя в домогательствах. Все кончено. Ничего у нас не вышло. Конец истории.

– Нет, – не согласился он. Однажды Шурочка сказала, что он мог бы давать уроки упрямства, и не ошиблась. – Ника, я люблю тебя.

Она вскинула голову, в ее глазах блеснула ярость.

– Нет! Не любишь!

Он прищурился:

– Мне виднее.

Ника шагнула к нему, придерживая покрывало одной рукой и указывая на него пальцем.

– Ты даже не знаешь, кто я такая! – гневно выпалила она. – Если бы знал, то ни на одну секунду не поверил бы, что я убила человека – да не кого-нибудь, а Майю Григорьевну, которую я искренне любила! – У нее задрожал подбородок. – И Аркадия Юрьевича я любила тоже, – дрогнувшим голосом добавила она, стараясь не расплакаться. – Но любить можно только того, кого знаешь, а я для тебя – чужой человек.

Теперь дрожал не только ее голос. Ее всю била крупная дрожь. У Кирилла в груди что-то сжалось. Слова Ники больно задели его. Ему не понравилось ни выражение, которое она выбрала, ни то, что оно подразумевало.

Вероника вдруг сжалась и метнулась к нему. Выругавшись, Кирилл подхватил ее, прижал к себе, без труда отразив попытку ударить его в грудь. Ника безудержно и горько разрыдалась.

Кирилл сел на кровать и усадил ее к себе на колени, шепча слова утешения и упрекая себя за то, что не сделал этого утром.

Ее губы были солеными от слез. Его поцелуи сначала вызвали у нее протест, но прошло несколько секунд, и она сама прильнула к нему и обвила его шею рукой.

Ника всхлипнула и затихла, глядя на него сухими глазами.

Обычно она откликалась на любое его движение, не отставала от него ни в чем, но сейчас была уязвима и беспомощна. Возможно, он совершил ошибку, набросившись на нее именно сейчас, но он не мог придумать другого способа разрушить возникшую между ними стену. Он спешил вновь создать любовные узы, а единство двух сердец – самое древнее утешение и надежное спасение от одиночества.

Если бы понадобилось, он утешал бы ее всю ночь. Он постоянно целовал ее, уверял, что любит, надеясь услышать ответное признание. Никогда прежде он не сосредотачивался на женщине так, как сейчас на Веронике. Замечал каждый глубокий вздох, взмах ресниц… Таким наблюдательным и ласковым он еще никогда не был. Он понимал, что от этого зависит, выживет ли их любовь.

– Не может быть… – хрипло выговорила она.

Кирилл приподнялся на локте и вытер большим пальцем ее мокрую щеку.

– Если бы я мог, я бы отменил этот день, – сказал он. – Я очень виноват перед тобой. Дело не в том, что я полицейский: после того, как я сглупил, доверившись бывшей…

– Я не твоя бывшая жена! – яростно выкрикнула она и оттолкнула его. – Мне плевать, что она натворила. Убирайся.

Черт! Он перекатился на бок. Она резким движением села на постели и уставилась на него мокрыми глазами.

– Вот что я тебе скажу, – заговорила она. – Ты дал мне жестокий урок. Раньше в аду станет холодно, чем я поверю… – Она оборвала себя и устало вздохнула. – Ну вот, теперь я заговорила, совсем как ты.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Как прежде.

У нее поникли плечи.

– И я тоже. Но думать об этом пока не хочу.

– Я подожду. – Он провел ладонью по ее голове. – Сколько понадобится. Только не руби сплеча. Не принимай поспешных решений. Поживем – увидим, что будет дальше.

Ника посмотрела на него в зеркало и обреченно вздохнула:

– Хорошо. Если бы во мне не осталось любви, я не впустила бы тебя сегодня… Только не торопи меня, ладно? Дай хоть немного прийти в себя.

Кирилл вздохнул. Ему казалось, что он выиграл новогодний миллиард или избежал казни.

Вероника поморщилась:

– Кстати, одно поспешное решение я уже приняла. Я нашла новую работу.

Кирилл оцепенел:

– Что?.. Как? Когда?

– Здесь. Встретила знакомого, он предложил поработать у него. Сразу же, не сходя с места. Я согласилась.

– Как его зовут?

– Щуров. Петр Викентьевич. Адвокат. – Ее голос прозвучал устало, временный прилив энергии завершился.

Этого адвоката Кирилл не помнил.

– Ты никогда не говорила о нем.

– Ты не спрашивал.

– Тогда почему же ты сразу приняла его предложение?

– Чтобы спрятаться, – откровенно призналась она.

Глава 27

На следующее утро Ника проснулась от ноющей боли во всем теле. Она лежала в постели, стараясь придумать, ради чего стоило бы встать. Ночью она спала крепко, но теперь чувствовала себя такой же измученной, как вчера вечером. Да еще этот ночной приезд Кирилла…

Вчера она отправила его домой. Он не хотел уезжать, но на этот раз своего не добился. У Вероники он забрал ключи от машины, чтобы доставить ее на стоянку возле гостиницы. Ника подозревала, что он сделает это собственноручно, чтобы загладить вину, и не знала – радоваться ей или плакать. Наверное, все сразу.

Ей по-прежнему не верилось, что вчера она занималась с Кириллом любовью – после всего, что случилось. Но он был с ней сокрушительно нежен, она нуждалась в ласке. Его тело было горячим, запах – привычным, вселяющим спокойствие. Она так хорошо знала рельеф его тела, шероховатость подбородка, форму пальцев на ногах. Больше всего она мечтала свернуться клубком в его объятиях и уснуть, потому и не стала сопротивляться.

Никогда прежде он не был таким нежным и внимательным. Она уснула, чувствуя, как ее тело медленно покидает возбуждение.

А проснулась от боли: казалось, все ее мышцы свела судорога.

Чертыхнувшись, Ника с трудом подавила желание перекатиться на живот и зарыться в подушку.

У нее начались месячные. Вот откуда взялась эта боль. Точно в срок, как всегда. Но вчерашние события заставили ее забыть обо всем.

Застонав, она поднялась. Хорошо, что вчера Кирилл привез ее вещи, иначе сейчас она очутилась бы в затруднительном положении. Отыскав в чемоданах все необходимое, она направилась в ванную, принять горячий душ.

Ей требовалось хоть чем-нибудь занять себя, но дела не находилось. После смерти Виленского все было иначе: она знала его родных, привыкла к ним, они ей доверяли. А с дочерьми Сапруновых она ни разу не виделась. Она искренне сочувствовала им, но понимала, что для них она чужой человек, которого вряд ли попросят о помощи. Да и она сама на этот раз никому не в силах помочь. Она слишком опустошена и измучена.

Мытье утомило, но ей захотелось не спать, а поговорить с близким человеком. Вытащив из сумочки мобильник, Ника набрала мамин номер.

– А, привет, солнышко! – откликнулась ее мать необычно взвинченным голосом.

Сколько Вероника помнила себя, ее мама была воплощением спокойствия и организованности. Она сразу насторожилась.

– Мамуля, что случилось?

К ее ужасу, мать разразилась слезами, но почти сразу взяла себя в руки. Ника уже не знала, что думать.

– Мама!

– Я не хотела говорить тебе, но вчера ночью папе стало плохо. Заболело в груди. Мы провели ночь в больнице. Его обследовали и выяснили, что это не сердечный приступ.

Вероника перевела дыхание.

– А что же?

– Пока неясно, но подозревают, что это или невралгия, или остеохондроз шейно-грудинного отдела. Боль немного утихла, хотя не прошла. Но держится он молодцом. – Мама вздохнула. – Наверное, я перепугалась только потому, что привыкла видеть его здоровым. Вчера, когда он вдруг стал таким беспомощным, я совсем растерялась.

– Я могу приехать… – начала Вероника и осеклась, не зная, разрешат ли ей покинуть город. Что говорил ей Кирилл после убийства Аркадия Юрьевича? «Никуда не уезжайте из города». Но с нее уже сняты подозрения. Вдруг она вспомнила про Щурова и застонала: вместо поездки к родителям ей придется приступить к новой работе.

– Не вздумай! – заявила ей мать. – Это не инфаркт и не инсульт. Какой смысл нестись сюда сломя голову. Если сегодня что-нибудь выяснится, я позвоню тебе.

– А может, я все-таки приеду?

– Это ни к чему, Вероника. И хватит об этом. Как у тебя дела на новой работе?

Нике безумно хотелось выплакаться на мамином плече, но обременять ее сейчас она не решалась.

– Привыкаю, – ответила она.

– Мне казалось, что Сапруновы тебе понравились.

Так и было. У Вероники перехватило горло.

– Дело в том, что им пришлось неожиданно уехать, а мне – искать новую работу. – Придумать более убедительную ложь она не успела.

– В жизни всякое случается. – Как жена военного, мать Ники привыкла к кочевой жизни. – Все наладится, Никуша. Постарайся устроиться. С папой все будет в порядке – он сейчас уже ворчит, что никакое обследование ему не нужно. Наверное, придется насильно тащить его к врачу.

– Обязательно позвони мне, ладно? В любом случае.

– Позвоню. Целую.

Отключившись, Вероника долго сидела неподвижно, пытаясь справиться с приступом тревоги. Ничего предпринимать она не могла, по крайней мере пока. Сначала следовало позаботиться о себе – на случай если ее помощь вдруг понадобится родителям.

Разыскав в сумочке пенталгин, она приняла его с таблеткой аспирина, рухнула в постель и через пару минут уснула.

Мобильник зазвонил в два. Ника открыла глаза, изумленно уставилась на время и ответила на вызов.

– Я привез твою машину, – сообщил Кирилл. – До дома Сапруновых меня подвезли. Вставай, отвезешь меня на работу.

Ника заморгала и сонно прокашлялась.

– Я разбудил тебя? – виновато спросил Кирилл.

– Да. Ночь выдалась бурной. – Пусть делает какие угодно выводы.

– Через минут десять я буду у тебя. – И он отключился.

Вероника поднялась и поплелась в ванную. Одежда в чемоданах измялась. Взглянув в зеркало, Ника убедилась, что выглядит как северный шаман.

Кирилл неудачно выбрал время для визита.

Не открывая дверь, Вероника велела ему подождать. Кирилл остался недоволен, но смирился и спустился в вестибюль. Уже покидая номер, она поняла, почему ее сегодня никто не потревожил, в том числе и горничная: на двери висела табличка «Не беспокоить». Наверное, ее прицепил на дверную ручку Кирилл.

Ника спустилась в вестибюль.

– Новости есть? – спросила она по пути к полицейскому управлению.

– Только одна: всех четверых человек застрелили из одного и того же оружия. Ты сегодня читала газеты или смотрела телевизор?

– Нет, а что?

– Просто хотел узнать, не вспомнила ли ты Подольского?

– Четвертого?

– Да.

– Эта фамилия мне не знакома.

Через несколько минут он попросил остановить у киоска «Печать» и купил одну из утренних газет, которую бросил на колени Нике.

Статью она не прочла.

Ей никак не удавалось сосредоточить внимание на мелких строчках. Зато она внимательно рассмотрела нечеткую черно-белую фотографию темноволосого крупного мужчины, буквально излучавшего силу и здоровье.

Этого человека она видела впервые.

– Нет, я его не припоминаю. – Она покачала головой, втайне радуясь, что ее не пришили к этому убийству.

Не доезжая до здания полиции, Кирилл попросил остановить машину.

– Журналисты шныряют повсюду, – сообщил он. – Отсюда я дойду до работы пехом, чтобы никто не заметил тебя. – Он коснулся ладонью ее щеки. – Вечером позвоню. И постараюсь приехать. Но мы работаем как проклятые. Я не знаю, когда освобожусь.

– Ты не обязан навещать меня. Со мной все в порядке. – Она солгала с расчетом на будущее, когда у нее и вправду все будет в порядке. Сейчас ей надо подвести итоги, отоспаться, а потом начать забывать об убийствах. И немного отдалиться от Кирилла. Выяснять с ним отношения она пока была не в состоянии.

– Ради моего спокойствия, ладно? – настаивал он. – Я понимаю, ты еще не простила меня, но я хочу, чтобы мы виделись почаще.

– Я никуда не денусь, Кирилл, – возразила она. Значит, он считал, что она способна трусливо сбежать! – Об отъезде я сообщу тебе заранее. Кстати, ведь я уже согласилась поработать у адвоката Щурова.

Кирилл нахмурился. Выяснить, что это за человек, он не успел.

– Похоже, с полицией, кроме работы, он дела не имел.

– Само собой. Я позвоню ему и договорюсь о переезде.

Кирилл встревожился:

– Может, отдохнешь еще денек? Ты выглядишь измученной.

Ника знала, что она бела как мел, только под глазами чернели огромные круги. Даже многочасовой сон не освежил ее. Проблема заключалась не в физической усталости, а в сильном стрессе.

– Будет лучше, если я сразу займусь делом. Это никому не повредит.

* * *

Переезд в дом к Щурову отнял совсем мало времени и не потребовал лишних усилий. Впрочем, немыслимо было назвать «домом» это поместье, крепость, замок на огромном участке, обнесенном высокой каменной стеной. Монументальные чугунные ворота открывались автоматически, над ними располагались камеры наблюдения.

Само здание было трехэтажным, выстроенным из серого камня, что придавало ему средневековый вид. Парк поражал ухоженностью: здесь каждая травинка и листок находились на своем месте, газон был идеально подстрижен.

В доме царил такой же безупречный порядок. Либо Щуров предпочитал монохромную гамму, либо его дизайнеру недоставало фантазии. Во всех комнатах доминировал серый цвет. Стерильные ванные комнаты были отделаны серым мрамором, ковровое покрытие имело холодный светло-серый оттенок. Мебель, как на подбор, была белой и различных оттенков серого цвета. В целом комнаты напоминали ледяные пещеры.

Однако Щуров гордился своим домом, почти по-мальчишески хвастливо демонстрировал Нике каждую комнату, и ей пришлось похвалить дизайнера. Любой роскоши он предпочитал стерильность. Вероника издавала уместные возгласы восхищения, гадая, почему новый хозяин так настойчиво выясняет ее мнение. Ведь она не будущий покупатель.

Ника порадовалась, что заранее условилась о временном найме. Дом ей совсем не понравился, особенно отведенные ей комнаты. Она предпочитала жить отдельно, чтобы хоть в свободное время отдыхать от работы. Щуров показал ей просторную комнату, напоминающую номер люкс в дорогом отеле. Комната была слишком велика. Огромная кровать с четырьмя резными столбиками казалась в ней крохотной.

Веронику почему-то знобило. Прилегающая к комнате ванная была отделана гладким темно-серым мрамором, на котором четко выделялись отполированные хромированные краны и вешалки. Даже полотенца были серые.

Нике стало не по себе.

Щуров же разрумянился от возбуждения.

– Я приготовлю чай, – пообещал он, довольно потирая руки. – Мы посидим и обсудим ваши обязанности.

Вероника надеялась, что обязанностей у нее будет немало. В таком большом доме должна быть и другая прислуга. Дом Виленского был вдвое меньше, но в нем чувствовалось дыхание жизни. А этот серый мавзолей поражал пустотой и холодностью.

Распаковывать чемодан Ника пока не стала.

Машину Щуров предложил ей поставить в гараж, рядом с неприметным темно-синим «Фордом». По мнению Вероники, Щурову гораздо больше подходил стоящий рядом белый «Ягуар».

Когда она вернулась в кухню – темно-серый мрамор и нержавеющая утварь, – Щуров уже разливал чай в две чашки.

– Вот так… – пробормотал он, выставляя на стол сахарницу и крошечный сливочник. Он вел себя как старая дева в присутствии потенциального жениха.

Вероника вдруг догадалась, что ему одиноко и тоскливо в этом безжизненном доме, и ей стало неловко.

Ее учили вести хозяйство, а не создавать атмосферу физического и эмоционального уюта. Между Никой и Аркадием Юрьевичем Виленским сразу возникли близкие, доверительные отношения. Но обстоятельства в тот раз были другими. А что касается Щурова, то этот пустой, стерильный дом не соответствовал первому впечатлению, которое создалось у Ники о его хозяине. Казалось, его деловая жизнь никак не пересекается с частной. А личной жизни у него попросту нет. Во время экскурсии по дому Вероника не заметила ни единой семейной фотографии, ни одной личной вещицы, свидетельствующей о вкусах адвоката.

Нет, работать здесь она не сможет. Но тут в ее услугах и не нуждаются – во всяком случае, успешно справляются и без нее.

Усталость и отчаяние сыграли с ней злую шутку.

– Вот так… – повторил Щуров, перенося поднос с чайной посудой на стол. Он сам поставил перед Никой чашку с блюдцем. – Надеюсь, чай вам понравится – я получаю его из Англии. Вкус необычный, но изумительный.

Вероника отпила чаю. Вкус и вправду оказался странным, но довольно приятным. Правда, слегка горьковатым. Ника добавила в чай тонкий ломтик лимона.

Щуров так пристально и выжидательно наблюдал за ней, что ей пришлось сказать:

– Чай замечательный.

Он просиял:

– Я знал, что вам понравится! – Он взялся за свою чашку, и Ника отпила еще глоток, размышляя, что еще сказать.

Через несколько минут она поняла, что придется поговорить начистоту.

– Петр Викентьевич, я совершила ошибку.

Он отставил чашку и недоуменно заморгал:

– Что это значит, дорогая?

Нику передернуло от такого обращения.

– Мне не следовало принимать ваше предложение. Я чрезвычайно признательна вам, но решение было принято поспешно, без учета нескольких важных обстоятельств. Не могу высказать, как мне жаль, но работать у вас я не в состоянии.

– Но вы же привезли вещи… – еще быстрее заморгал он.

– Да, и сожалею об этом, – подтвердила она. – Если я доставила вам какие-либо неудобства, нарушила ваши планы, я постараюсь помочь вам осуществить их, разумеется, не требуя оплаты услуг. У меня путались мысли, поэтому я и приняла необдуманное решение.

Он молча пил чай, склонив голову, потом вздохнул:

– Не расстраивайтесь: всем свойственно ошибаться. К сожалению, на выходные у меня уже есть планы. Не могли бы вы пробыть здесь до следующей недели и помочь мне?

– Разумеется. Намечается вечеринка?

– Да, что-то в этом роде – ответ на приглашения, которые я недавно принял. Соберется человек пятьдесят.

Вероника воспрянула духом. Среда уже заканчивалась. Значит, придется как следует потрудиться, чтобы подготовиться к встрече гостей. Организатор застолий наверняка привезет своих официантов. Только бы удалось найти фирму, которая примет заказ.

– Я обо всем позабочусь, – пообещала она.

– Жаль, что все складывается именно так, – вздохнул Щуров.

Глава 28

Вероника разочаровала его, но он понимал, как она измучена – отчасти и по его вине. Просто он не ожидал, что она окажется такой… непостоянной, хотя это слово здесь неуместно. Нерешительной. Да, вот так лучше.

Сердиться на нее он не мог, помня о недавней трагедии, которую она пережила.

Но был очень недоволен.

Как ей пришло в голову отказываться от такого предложения? Неужели она не видит, что этот дом создан для нее, что они оба – совершенство в своем роде? Никуда она не уедет, этого он не допустит. Он уже давно мечтал, как Вероника будет заботиться о нем. Что ж, сначала ему придется позаботиться о ней.

Скорее всего у нее сильный стресс. Она не в себе. Она слишком бледна, ее мягкое сияние, которое так нравилось ему, исчезло. Надо удержать ее здесь, помочь оправиться, а когда ей станет лучше, она сама поймет, что должна остаться.

К счастью, он был готов ко всему. Нет, не случайно, а потому что привык продумывать все до мелочей. Это и есть ключ к успеху, будь то в бизнесе или в личной жизни. Ему и в голову не приходило, что Веронике может не понравиться его дом, но такая вероятность существовала. И потому он не был застигнут врасплох. Еще вчера он видел, как потрясена Вероника, как она несчастна и растеряна. Вскоре ей станет гораздо лучше, и она перестанет болтать чепуху.

* * *

В распечатках, доставленных из телефонной компании, обнаружились три звонка Сапруновым, сделанных воскресным вечером из той же самой телефонной будки возле торгово-развлекательного центра. В четвертый раз им позвонили в понедельник вечером, примерно в то же время, когда были совершены убийства. Но, судя по всему, убийца собирался побывать у Сапруновых вечером в воскресенье. По словам младшей дочери погибших, ее родители в воскресенье приезжали в Москву поужинать с ней. Расстались только в одиннадцать вечера, плюс два-три часа обратной дороги. Значит, Сапруновы домой попали около двух часов ночи. Это продлило им жизнь почти на сутки и позволило дочери в последний раз увидеться с родителями.

Кирилл отчаянно жалел, что эти распечатки не попали к нему во вторник: Вероника никак не могла сделать этих телефонных звонков, поскольку в воскресенье они не расставались ни на минуту. Он вообще жалел о многом – и о том, что познакомился с бывшей женой, и о том, что стал недоверчивым. Он уже понял, что попался в ловушку прошлого. Но больше такого не повторится! Чтобы ни случилось, он будет думать о Веронике, а не пропускать недавние события сквозь призму воспоминаний о Шурочке. Два года назад он освободился от нее эмоционально, а теперь – полностью. Бывшая жена потеряла всякую власть над ним.

Эти многочисленные звонки навели его на удачную мысль… Съездив к торгово-развлекательному центру, Кирилл нашел наиболее удобно расположенную камеру и взял запись, отснятую вечером в воскресенье и понедельник. Качество видео по-прежнему было дрянным, но Кирилл увидел того самого таинственного незнакомца. Тот же стиль одежды, прическа, телосложение.

Вот он, убийца! Мерзавец!

Сообщение Кирилла привело в негодование весь отдел.

Но преступника по-прежнему никто не узнал. Несколько кадров было увеличено, и выяснилось, что он старательно прятал лицо от камер. Поэтому полиции требовался прорыв, слепой случай, чудо.

Жена Подольского не узнала убийцу, но ее так напичкали транквилизаторами, что она не узнала бы и родную мать. Никто из детей супругов не был знаком с таинственным незнакомцем – значит, другом семьи он не считался. Дочери Сапруновых тоже не знали, кто он такой. Оставалось последнее предположение – коллега по работе или деловой партнер.

Но кто-то же должен был знать его!

В дверь просунул голову Игорек, компьютерный гений отдела. Его глаза были широко раскрыты от возбуждения, волосы взлохмачены.

– Шеф, слушай, кажется, я поймал этого ублюдка!

Все присутствующие толпой повалили к нему в кабинет.

– Видите, на телефоне Майи Сапруновой есть кнопка мгновенной записи: например, если бы кто-то начал угрожать ей по телефону, достаточно было бы нажать кнопку, и весь разговор записался бы. Она ничего не пыталась записать, она была до смерти перепугана, пыталась набрать номер полиции и случайно нажала на ту кнопку.

Я прослушал все записи и наткнулся на какие-то странные шумы. Не знаю, чем они заинтересовали меня… просто звучали странно. Я переписал их, пропустил через одну программку, и…

– Не надо подробностей, – перебил Кирилл. – Выкладывай главное.

Игорек ответил ему оскорбленным взглядом гения, мечущего бисер перед невеждами.

– Ладно, слушай. Запись надо еще немного подчистить, убрать стати… – Под взглядом Кирилла он осекся и молча нажал на кнопку.

Треск, шорох, хриплое дыхание перепуганного человека. Потом негромкий шелест, еле слышный скрип и глухой хлопок.

– Что это было?

– Последний звук – выстрел, – деловито объяснил Игорек. – Пистолет с глушилкой. А теперь послушайте, что было до того.

Все напрягли слух, и Кириллу показалось, что он слышит чей-то голос.

– Он что-то сказал. Этот подонок заговорил. Что это? Ты можешь разобрать?

– Как раз сейчас пытаюсь. Слова уже можно различить. – Пока Игорек снова колдовал над записью, в комнате воцарилась мертвая тишина.

Голос звучал еле слышно. Кирилл прищурился и сосредоточился:

– Кажется, «девчонка»…

– Браво! – воскликнул Игорек. – Это были слова «скверная девчонка». – Он снова включил запись, и теперь все разобрали два слова и похолодели.

«Скверная девчонка». Почти упрек, ласковая укоризна. Потом хлопок выстрела – и зловещая тишина.

Запись убийства Майи Сапруновой.

Когда преступника поймают, можно будет сопоставить его голос с записью.

– Попался! – жизнерадостно заключил Игорек.

* * *

– Вероника, не хочу вас обидеть, но вы не похожи сами на себя, – мягко произнес Щуров. – Вам пришлось нелегко. Мир не перевернется, если вы присядете ненадолго и выпьете чаю, верно? Чай придает силы. Сейчас заварю свежий, – предложил он.

Вероника была бы не прочь перекусить – она не помнила, когда в последний раз у нее во рту было хоть что-нибудь посущественнее чая. Кажется, суп вчера вечером, в обществе Щурова. Значит, более двадцати четырех часов назад. Она только что подала ему ужин. Кухарка приходила в три и приготовила еду, но ушла прежде, чем Вероника вернулась домой. На нее ни кухарка, ни хозяин не рассчитывали, но это не беда. Освободившись, она сумеет что-нибудь приготовить.

Щуров постоянно вертелся вокруг нее, стеснял, раздражал, но только теперь она поняла: он опасался, что она упадет в обморок. Эта мысль вызвала у нее улыбку.

– Петр Викентьевич, вам никто не говорил, как вы милы?

Он широко раскрыл глаза и покраснел:

– Что?.. Нет, никто…

Милый, одинокий человек! Ника искренне сочувствовала ему – но не настолько, чтобы жить в этом жутком доме и составлять компанию его хозяину. Подумав, она решила, что крепкий чай поможет ей подольше продержаться на ногах.

– От чая я не откажусь, – добавила она, и Щуров просиял.

– Вот и славно! Вам сразу станет лучше.

Он вскочил, но Вероника поспешно остановила его:

– Прошу вас, сначала доешьте ужин. Чай я принесу сама.

– Нет, лучше я. Заваривать чай – моя обязанность.

Поскольку он придавал чаю такое значение, а ужин все равно был холодным, Ника не стала протестовать. Но жить здесь и получать зарплату она тоже не собиралась.

Щуров отправился на кухню, поставил греться воду, потом вернулся в столовую и сел за огромный стол из стекла и хромированного металла доедать свой куриный салат с орехами и виноградом. Вынужденная ждать Вероника отступила в угол. Редко когда ей случалось чувствовать себя такой бесполезной, как сейчас, в этом доме. У нее создалось впечатление, что Щуров ждет от нее не работы, а просто… присутствия. А ей хотелось поскорее покинуть этот дом: здесь не было ни покоя, ни умиротворенности – только скука и смутное ощущение неловкости.

От усталости она едва держалась на ногах. От голода у нее разболелась голова. Даже кофе сегодня утром ей не удалось выпить, поэтому она с особым нетерпением ждала чая. Пожалуй, она могла бы выпить и две чашки.

Щуров покончил с салатом, когда чайник на кухне уже засвистел.

– Вода вскипела, – объявил он, словно Ника не слышала свист. Он ушел на кухню, а Ника собрала посуду и понесла ее к посудомоечной машине.

К тому времени, как она расставила посуду, Щуров уже разливал заваренный чай.

– А вот и чай! – удовлетворенно объявил он, внося поднос в столовую.

Веронике пришлось идти за ним и по его настоянию сесть за стол.

Наверное, от сильной усталости или по какой-то другой причине она вдруг ощутила… легкое опьянение. У нее закружилась голова, она вцепилась в край стола.

– Прошу прощения, Петр Викентьевич, у меня кружится голова. Сегодня я ничего не ела – наверное, потому и ослабела.

Он встревожился:

– Ничего не ели? Почему же вы молчали? Напрасно вы стояли и смотрели, как я ужинаю: надо было присоединиться ко мне. Садитесь, я сейчас что-нибудь принесу вам. Чего бы вам хотелось?

Вероника по-совиному заморгала. Откуда ей знать, что есть в доме? И потом, ей надо просто перекусить, а не выбирать любимое блюдо. Меньше всего ей хотелось бы…

– Мороженое, – пробормотала она. Выговорить это слово оказалось очень трудно.

– Мороженое? – Щуров замер и уставился на нее. – Кажется, мороженого у меня нет. Может быть, чего-нибудь другого?

– Нет, – попыталась объяснить Вероника, – не хочу. Меньше всего я…

Она сбилась с мысли и ошеломленно огляделась по сторонам. Комната начала медленно вращаться вокруг нее. Нике вдруг показалось, что она падает в обморок. Такого с ней никогда не случалось.

Щуров начал отдаляться – а может, это она уплывала от него. Ника уже ничего не понимала.

– Постойте! – позвала она, пытаясь встать, но у нее подкосились ноги.

Щуров метнулся к ней и подхватил неожиданно сильными руками.

– Не волнуйтесь, – услышала Ника, когда у нее перед глазами поплыли пятна, а в уши словно забилась вата, – я позабочусь о вас.

Глава 29

Очнувшись, Вероника сразу почувствовала сильную головную боль, резкую пульсацию внутри черепа. Так вот в чем дело! Боль уложила ее в постель. Лежать было неудобно, но она боялась пошевелиться – каждое движение сопровождалось новым взрывом мучительных ощущений. Нику подташнивало, с каждой минутой все сильнее. Что-то случилось, но она никак не могла понять, что именно.

Она пыталась вспомнить хоть что-нибудь. Но напрасно. Она перестала ориентироваться во времени и пространстве, все вокруг пугало ее. Внезапно ощущения стали знакомыми, и она поняла, что лежит в постели.

Уже лучше.

У нее болит голова, и она в постели. Она легла… нет, Ника решительно не помнила, как улеглась в постель. Последнее, что ей запомнилось… но и воспоминания ускользали от нее. Вероника перестала напрягать память и провалилась в темноту и забытье.

Придя в себя в следующий раз, она решила, что у нее грипп. Иначе чем объяснить такое обилие болезненных ощущений? Ника редко хворала, даже насморк не мучил ее, но серьезная болезнь вполне могла свалить ее с ног. Впервые в жизни она поняла, что имеют в виду люди, говоря, что они слишком больны, чтобы идти к врачу. Врача к ней пришлось бы вызывать.

Вероника вдруг почувствовала, что кто-то прикасается к ее голове, осторожно тянет за волосы, смягчая боль, заглушая ее.

У нее ныли руки. Ника попыталась пошевелить ими, но не смогла.

Испуг проник даже сквозь плотную завесу тумана в голове. Она опять попробовала пошевелить руками, но результат получился таким же.

– Руки… – простонала она жалким, сиплым голосом.

– Бедняжка, – послышался негромкий голос. – С тобой все будет в порядке. Разве тебе не приятно?

Ритмичное подергивание продолжалось. И Вероника поняла, что кто-то расчесывает ей волосы.

Ей было приятно, но она никого не просила причесывать ее. Ей хотелось поднять руки. Несмотря на головную боль и тошноту, Ника поерзала на постели и обнаружила, что ноги тоже не слушаются ее.

В приступе паники Вероника широко открыла глаза. Перед глазами поплыли расплывчатые пятна. Кажется, здесь мужчина… но не Кирилл, а это невозможно. Кому, кроме Кирилла, понадобилось расчесывать ей волосы?

– Сейчас принесу воды, – проворковал неизвестный. – Ты ведь хочешь пить, дорогая? Холодная, чистая вода – как раз то, что надо, когда пересохло в горле. Ты спала так долго, что я уже встревожился.

Прохладная ладонь приподняла ее голову, к губам кто-то приставил стакан. Холодная вода хлынула в рот, впиталась в потрескавшиеся губы, смочила сухой язык. Желудок отяжелел, но, к счастью, ее не вырвало. Она глотала воду, пока стакан не опустел.

– Пока хватит, дорогая. Тебе очень плохо.

Видимо, да, если ее парализовало. А может, этот человек не знает, что она не может пошевелиться? Вероника закрыла глаза, собираясь с силами, но поняла, что их у нее не осталось. От слабости она чувствовала себя мягкой, рыхлой массой без костей.

– Попозже я принесу супчик. Тебе необходимо хоть что-нибудь съесть. Я понятия не имел, что ты голодна. Потому тебе и стало дурно.

Ника вдруг поняла, кому принадлежит этот тихий голос.

– Петр Викентьевич?

– Да, дорогая, я рядом.

– Мне нездоровится, – прошептала она, открыла глаза и поморгала. На этот раз туман немного рассеялся, и она увидела озабоченное лицо Щурова.

– Знаю и сожалею об этом.

– Не могу шевельнуться…

– Конечно. Я не мог допустить, чтобы ты пострадала.

– Пострадала? – постепенно Вероника выигрывала битву с туманом, с каждой секундой он отступал, предметы виделись отчетливее.

Ей казалось, что она приходит в себя после наркоза – она хорошо запомнила, как в шесть лет сломала левую руку. Кости совмещали под общим наркозом, а гипс она возненавидела гораздо сильнее, чем сам перелом.

– Если попытаешься уйти, – объяснил Щуров, но Ника все равно ничего не поняла.

– Но я не могу. И даже не пыталась… – Уйти? Ника вспомнила, как попробовала встать из-за стола.

– Знаю, знаю, не волнуйся. Сохраняй спокойствие, и все будет хорошо. – По ее волосам мягко скользила щетка. – У тебя чудесные волосы, Вероника. В целом я очень доволен тобой, вот только твоя нерешительность меня неприятно удивила. Но ты слишком много вынесла. Думаю, со временем ты успокоишься.

Вероника ничего не понимала. Успокоиться? Она нахмурилась, и он разгладил ее переносицу пальцем.

– Не хмурься, не порть свою чудесную кожу. Я не ошибся: кулон тебе к лицу. Но в твоих вещах я его не нашел. Почему ты его не носишь?

Кулон?

Вероника оцепенела, охваченная ужасным подозрением. Ее вновь начало подташнивать – на этот раз от страха.

– Так почему ты не носишь кулон, который я тебе прислал? – настойчиво допытывался он.

Значит, вот какой он. Тот извращенец, невидимка, присутствие которого она постоянно ощущала. Он выждал время и воспользовался случаем. А она вовсе не больна, ублюдок чем-то опоил ее, и поскольку она ничего не ела, снадобье подействовало слишком сильно.

Надо что-то ответить. Только не раздражать его. Усыпить его бдительность. «Думай! Надо чем-то оправдаться. Думай!»