Уехал сын в сентябре, а в декабре у меня раздался телефонный звонок.

Поскольку с детства отличался брезгливостью, то не употреблял горячительного, поэтому, когда «коллеги» были в «отгулах по слабости здоровья», Олег был неизменно готов ко всем услугам – и деньги у него всегда водились. Были у него лишь две слабости – женщины и карточная игра. С первой он, благодаря счастливой внешности и манерам, проблем не имел, а вот вторая периодически подтачивала: играть Перышкин любил, но – то ли по недостатку таланта, то ли пальцы неудачные – чаще проигрывал. Иной раз, увлекшись, спускал больше, чем мог себе позволить. И тогда приходилось позорно прозябать в жесткой экономии.

Ал. Нет! Как вы можете? Сейчас одно неверное движение может стоить нам жизни. Думаете, я хочу отправиться на тот свет?

– Мама, молчи, только слушай, нет денег на телефон. У меня две недели инфекционная желтуха. Прилетаю завтра, сделай что надо.

Тогда-то бес и привел его в зажиточную квартиру с финской сантехникой, французскими выключателями и чешскими люстрами. Хозяйка, пышная, радушная и скучающая, не просто дала жирнее жирного на лапу, но и стала поить кофе, строя глазки. Этот момент тогда не заинтересовал: подруга у Олежки была постоянная; но зачем-то, совершенно автоматически, когда дамочка отвлеклась, он прибрал в карман первое, что под руку подвернулось.

Клайнман. Тогда сообщите мне план.

Сообщение подействовало в высшей степени стимулирующе. Я договорилась в инфекционной больнице – зарезервировали койку. Заявила семейству – в аэропорт никого не беру, достала из шкафа дубленку – Ежи прилетит в летнем костюме, его осенняя куртка как раз путешествует в Алжир и находится где-то на полпути, а у нас четырнадцать градусов мороза. В больших количествах закупила риванол. Невестке запретила и думать о поездке в аэропорт – она была беременна и собиралась рожать под Новый год, контакт с желтухой ей явно противопоказан. Ее отец, человек обстоятельный, намертво блокировал справочное бюро «Лёта» и постоянно сообщал последние сводки с поля боя.

Этот казус был интересен, ведь он даже в детстве не воровал, поскольку всегда и так давали все, что хотелось. Возможно, наверстывал упущенное в зрелом возрасте. Жест был именно детский, без умысла – глянуть, а что будет.

Ал. Не могу.

Люцина заупрямилась – она тоже желает встретить Ежи в аэропорте.

Клайнман. Почему?

Так ничего и не произошло. Может, хозяйка так и не хватилась пропавшей из ванной аляповатой круглой коробочки, на крышке которой распластался невиданный и потому уродливый цветок. Или, что того вероятнее, давно забыла про нее, уж больно она была заляпанная, эта вещица, в перегородках лежала черная жирная грязюка, как под ногтями неопрятной уборщицы.

– Валяй, встречай, только собственными силами и под собственную ответственность, – безжалостно отрезала я.

Ал. Мне он неизвестен.

Однако знакомый товаровед из комиссионки, которому Олежка показал «безделицу», сделал стойку. Пряча лупу, так и заявил:

– Наплевать мне на тебя, сама могу и поехать, и вернуться.

Клайнман. Помилуйте, сейчас ночь, холодно… Ал. Понимаете, любому из нас известна лишь небольшая часть общего плана – то, что

Пусть! Пусть едет и возвращается, но без меня. Меня беспокоил Ежи, беспокоила невестка. На остальное семейство беспокойства просто не хватало.

– Это ж уникальная штукенция, Олег. То ли таблетница, то ли кокаинница. Чистейшее серебро, клейма французской фирмы Арлимань. Антик без дураков. Рискну предположить, что конец девятнадцатого века. Из какого сундука извлек?

он сам должен сейчас делать, причем рассказывать об этом другим запрещено. Это – мера предосторожности, чтобы маньяк не узнал, что мы задумали. Если каждый будет действовать как ему сказано, то и весь план завершится успехом. А до этого общий план не узнать, даже если кто-нибудь проболтается либо из него что-то вытянут принуждением или угрозами. Каждый отвечает только за свою небольшую часть плана, и даже если маньяк узнает ее, это ему все равно ничего не даст. Хитро придумано?

На следующий день я уверовала в телепатию. Навеки и неколебимо.

– Толкануть можно? – делано равнодушно осведомился Перышкин, пропуская вопрос мимо ушей, опуская веки, чтобы скрыть огонь в глазах.

Клайнман. Потрясающе. Я не понимаю, что происходит, и возвращаюсь домой.

– Трудно, – признал ученый друг, – атрибуция, комиссии, то да се. Но знаешь что? Я сам возьму. Как раз у тещеньки юбилей…

Ал. Больше ничего сказать не могу. А вдруг это вы всех убили?

И, продолжая что-то бормотать с зятьевской похвальной любовью, выложил на стол свежую, хрустященькую, как булка, пачку в банковской упаковке.

Клайнман. Я?

Мы сидели дома втроем, Ивона, Марек и я. Самолет должен был прилететь в шестнадцать часов. Ивона после нашего отъезда в аэропорт собиралась вернуться домой в такси. Ехать в аэропорт она не могла, но хотела побыть с нами до последней минуты. Богдан, ее отец, позвонил с известием – самолет запаздывает, будет в семнадцать тридцать. Сообщили в справочной три минуты назад. Марек вознамерился куда-то выйти и вернуться. Из-за опоздания самолета времени еще много – на часах около трех. Мы с Ивоной сидели за столом.

Ал. Убийцей может оказаться любой из нас.

Выйдя от приятеля, Олежка испытал такой прилив счастья, что немедленно купил эскимо и прямо на улице принялся потреблять как раньше – сначала выел середку, потом с особым удовольствием поглотил каждую шоколадную пластинку по отдельности.

Ни с того, ни с сего Марек вдруг впал в самую настоящую истерику. Обычно он даже скандалил спокойно, а тут пришел в бешенство.

Клайнман. Ну уж не я. Чтобы я разгуливал по ночам и резал людей, когда у меня полно работы!

– Сейчас же звони в справочную! – заорал он. – Мало ли что Богдану сказали! Сидят две фифы у телефона, и трубку им, видишь ли, поднять лень!!!

Так начал воровать, но аккуратно, с выдумкой и оглядкой. Совершая обходы и прибывая на вызовы, брал на карандаш квартиры, где было чем разжиться. После этого устанавливал наружное наблюдение, устраиваясь с оптикой на лестничных клетках домов напротив. Выяснял режим работы обитателей, в отсутствие таковых без труда вскрывал замки, все примеченное ценное собирал в плотные пакеты. Далее либо просто выносил с озабоченным видом в сторону помойки, либо, если у подъезда дежурили бдительные пенсионерки, спускал добро в мусоропровод, предварительно хорошо упаковав, а потом, переодевшись в подходящую робу, спокойно извлекал добычу. Сбывал в разных местах, от вино-водочных магазинов до комиссионных, в разных районах, рассказывая слезные истории про то, как позарез нужны деньги. Товароведы выдавали деньги тотчас, в аккурат на шестьдесят процентов меньше реальной стоимости. Однако по-настоящему ценные вещицы, если таковые попадались, приносил лишь приятелю-товароведу. Тот ждал его с нетерпением, оценивал, принимал, оформлял квитанции на свою любовницу и аккуратно выплачивал, удерживая для себя процентов тридцать от положенного. Олег не возражал, памятуя древнюю поговорку о том, что вдвое дает тот, кто дает быстро, и что конспирация дорогого стоит. Чуть позже решил, что куда выгоднее «работать» с теми, кто, случись что, сто раз подумает, прежде чем бежать в милицию. Он и философию подвел под это, робингудовскую.

Ал. Клайнман, простите.

Я с удивлением подумала: не спятил ли он? Не спорить же с безумцем; пожав плечами, я позвонила.

Олег работал один более полутора лет, за это время убедился, что приятная внешность и манеры – отличная ширма. Вообще никому не интересна степень твоего внутреннего гниения: если одет чистенько, гладко выбрит и вытираешь ноги, все будут тобой довольны.

Клайнман. Так что все-таки мне делать? Какова моя роль?

Потом, осмелев, допустил досадную оплошность.

– Ах, извините, – сообщила диспетчер в аэропорте, – прошла ошибочная информация. Самолет прибудет вовремя, в шестнадцать часов.

Ал. На вашем месте я бы сделал все, что в моих силах, еще до того, как эта роль прояснится.

Как-то, улучив момент, заглянул в черную бухгалтерию приятеля-скупщика, справедливо полагая, что тот не только с ним одним «работает». Разжился адреском, другим, третьим. По одному обитал морячок, ходивший в загранку, неженатый, но изо всех рейсов неизменно привозивший разнообразные дефицитные дамские вещи, почему-то разных размеров. По другому проживал заведующий овощной базой, по третьему – завмаг.

Марека вымело. Через несколько минут он вернулся, и мы вылетели из дому все вместе. Ивону я бросила на произвол судьбы – авось в Варшаве не заблудится. Села я за руль, выехала со стоянки.

Клайнман. Но что я могу сделать?

Как раз его квартира и обещала многое, в чем убедился Олежка по итогам «наружки»: кругом антикварные «мебеля», хрустальные горки, подписные издания, раззолоченные аки иконы, сами иконы по всей стене, удивительный, огромный, чуть ли не как в кинотеатре, телевизор.

– А теперь не пикни, – велела я Мареку. – Ни слова!

Как раз в обеденный дневной перерыв Перышкин быстро, бесшумно и умело потрошил укладку в шифоньере – породистом, красного дерева, – в которой, помимо тугих пачек наличных, имелись облигации и золотые украшения, как вдруг кто-то за спиной вежливо осведомился:

Перед самой Пулавской он разинул было рот.

Ал. Здесь трудно что-то советовать.

– И что же это мы тут творим, молодой человек?

– Молчать!!! – рявкнула я не своим голосом. Он послушно заткнулся. Я мчалась как на пожар.

Клайнман. Ну, хотя бы намекнули, что ли… А то чувствую себя каким-то идиотом.

Перышкин не смутился. Эту ситуацию он предвидел, неоднократно моделировал и разыгрывал, потому бросил грозно, не поворачиваясь:

Ал. Вам может показаться, что у нас нет общего плана действий, но это неправда.

Шла на обгон в третий ряд, пересекала сплошную осевую, пролетала на красный свет, словно ошалела. Часы на приборной доске исправные, показывали всего пятнадцать тридцать пять. Я прекрасно ориентировалась во времени: чуть-чуть поспешить – и от дома до аэропорта семь с половиной минут, самолет садится почти через полчаса, потом проверка документов минут пятнадцать. Короче, времени до черта и больше. Удивляясь, к чему такая спешка, я все-таки мчалась дальше.

– Вы вовремя, товарищ. Обыск с изъятием, – крикнул, точно обращаясь к соратникам, – заканчивайте там. Мальцев! Встань к двери, хозяин прибыл.

Клайнман. Вы так поспешно вытащили меня из дому! А теперь, когда я готов помочь, выясняется, что все ушли.

Люцина жила близ аэропорта – десять минут пешком. Она вышла из дому в половине четвертого и вдруг поймала себя на том, что бежит, высунув язык, в расстегнутой шубе, потная и запыхавшаяся. Времени еще много, подумала она на бегу, но темп не замедлила – что-то заставляло ее мчаться без передышки.

И деловито добавил:

Ал. Мне надо идти.

Люцина ворвалась в зал прибытия и за стеклом увидела Ежи в летнем костюмчике. Он расхаживал взад-вперед. «Если, к чертям собачьим, они сейчас не приедут, надену на него свою шубу», – решила она. Как раз тут подоспела и я.

– Сейчас завершим опись, подпишете – и пройдем. Можете пока вещи собрать.

Клайнман. Зачем же было меня торопить?.. Идти?! Что вы хотите сказать?

Самолет прилетел на сорок минут раньше, сейчас объясню почему, только закончу с Ежи. Парень не только пожелтел, но и загорел, поэтому желтизна не бросалась в глаза, к тому же зал освещался довольно слабо. У Ежи еще хватило сил сделать приятное выражение лица таможеннику, после чего он вышел, и багаж уже не поставил на пол, а уронил.

Но что-то пошло не так: вместо того, чтобы увять и потащиться складывать бельишко, хозяин, подойдя, четко заломал «милиционеру» руку…

Ал. Тут я уже сделал все, что требовалось. Теперь мне надо быть в другом месте.

– …Не расстраивайтесь, – с издевательским сочувствием утешал следователь, покусывая усы, – ну в кои-то веки наткнулись на порядочного завмага, свеженазначенного, за которым пока ничегошеньки нет. Обстановочка-то по наследству досталась, от тестя-профессора. А у самого завмага, верите ли, душа – алмаз.

Клайнман. Значит, я останусь здесь, на улице, один?

Он находился в пути тридцать шесть часов по причинам удивительным. Наши самолеты летали в Алжир и обратно разными трассами. Этот летал по маршруту Варшава – Будапешт – Тунис – Алжир – Варшава. В Варшаве стартовал по расписанию, затем почему-то полетел через Рим. В Риме была забастовка, и самолет задержали более чем на шесть часов. Самолет все-таки прибыл в Алжир, высадил часть пассажиров, забрал других (в том числе и моего сына) и направился в Тунис. Там экипаж отказался дальше работать без отдыха – в воздухе находились более шестнадцати часов, – а посему все переночевали в какой-то гостинице за счет фирмы. Затем самолет вылетел из Туниса и, миновав Будапешт, приземлился в Варшаве.

Ал. Возможно.

Поскольку доказать удалось только этот эпизод, ущерба значительного не причинено, характеристики адвокат представил блестящие, на зону Олег отправился всего-то на три года. На новом месте освоился быстро, к тому же, поскольку был отменным мастером, немедленно был представлен к делу. Работал он старательно, добросовестно, конфликтов избегал. Единственное, что совершенно не переносил – паразитов в любом виде, в особенности крыс.

Клайнман. Что значит «возможно»? Если сейчас нас двое и вы уйдете, то я останусь один. Арифметика простая.

Возможно, поэтому и случился конфликт с мужиком, которого звали запросто – Кучей Мусора, просто потому что «батя», начальник ИТЛ, за откровенно ругательные, нецензурные погоняла моментально сплавлял в карцер. Типус был откровенный неряха, даже после бани умудрялся моментально измазаться до состояния коробки из помойки. В целом безобидный, даже несколько поврежденный умишком. Однако поскольку экспертиза показала полную его вменяемость, то, подтибривши со двора чужое белье и пояснивши, что «приехал дружок, и постлать было нечего», он отправился по приговору отдыхать на год на общую зону.

Ал. Будьте осторожны.

Отсюда свистопляска со сроком прибытия, никто не был уверен, состоится ли посадка в Будапеште – планы менялись непосредственно в полете. Экипажу этого путешествия хватило по уши, моему сыну тем более. Добавочно он пересек еще пол-Алжира, выехав из Орана. Больше всех, конечно, повезло пассажирам, летевшим в Будапешт. Совершив красивый вояж через Северную Африку, они вернулись в исходный пункт.

Клайнман. Э, нет! Один я здесь не останусь! Шутите, что ли? Тут же этот псих где-то бродит! Я не умею общаться с психами. Я человек очень логичный.

Кучу Мусора Олег возненавидел со всей страстью, на которую способен исключительный чистюля. А тот как будто специально к нему льнул, что-то расспрашивая, о чем-то толкуя. Перышкин никак не мог от него отделаться, поскольку Куче покровительствовал Сам, сявка, разыгрывавшая из себя вора в законе, но сумевшая собрать вокруг себя стаю товарищей. Олег страдал, когда Куча появлялся рядом, он даже попытался поговорить с начальством, не переведут ли в другую камеру. Однако, выслушав его туманные жалобы, старший по режиму удивился: чувствительный какой, поди ж ты. И посоветовал почаще дышать ртом.

Телепатический приступ обуял нас всех, ибо ничем иным не объяснишь, казалось бы, бессмысленную спешку. Ежи, естественно, был в курсе, что они прилетят раньше, однако не увидев никого из семейства, впал в вялое отчаяние. На активное отчаяние у него просто не хватило сил.

Ал. По плану мы не должны быть вместе.

Так Олег и поступил, когда, вернувшись от руководства, увидел, как Куча преспокойно сидит на его койке и, что-то напевая под нос, тычет своими корявыми, грязными пальцами в подушку. Он дышал и дышал, считая про себя сначала по-русски, потом по-французски, сначала до десяти, потом до ста, и перед глазами взрывались кровавые шары.

Я везла сына через город, сперва домой (причем он упирался), а потом в больницу, и была свято убеждена – он бредит.

Клайнман. Послушайте, мы не влюбленная парочка. Мне не обязательно быть именно с вами. Меня устроят любые двенадцать сильных мужчин.

Через день Куча повесился у своего излюбленного места, то есть помойки. Поскольку основные признаки не отклонялись от канонических – странгуляционная борозда, никаких признаков борьбы, ссадин, кровоподтеков, одежда не загажена более обычного, – сошлись на том, что удавился сам.

– Как тут красиво, – твердил он расслабленным, восхищенным голосом, глядя на разъезженную, в грязном снегу, Варшаву. – Какой порядок... Чистота...

А л. Я должен идти.

Правда, от него немало несло спиртом, что удивляло: в этом нарушении режима Кучу никто не замечал – но, как говорится, никто не знает, что происходит, когда мужик пьет впервые. Олег, вымыв жесткую воронку от слюней и следов рвоты, аккуратно разбавив техспирт до прежних объемов, снова начал дышать, как и положено воспитанному человеку – носом. Он и не думал скрывать, что рад тому, что Куча перестал коптить небо и отравлять воздух. И что интересно: даже среди осужденных, людей более чем искушенных, и мысли не возникло о том, что к смерти убогого был причастен этот чистоплюй.

Клайнман. Я не хочу оставаться один. Я серьезно говорю.

* * *

Мозга за мозгу заехала, не иначе. Лишь значительно позже я поняла – сын вовсе не бредил...

Ал. Будьте осторожны.

Да, не любил Олег паразитов. Он и людей не особо жаловал. Поэтому-то не по душе ему Миша Усольцев, сальный паразит с апломбом, как у эстрадной звезды, которого – непонятно по каким причинам – привечает замечательная медсестра Майя. Не то чтобы Перышкин ревновал – к женщинам он относился спокойно, они его любили, – но было как-то неприятно. Все-таки знакомы давно, он пристраивается в «Нефтяник» с заднего крыльца вот уже третий год: тут отличные массажисты, а у него спина побаливает. Но вот никак Майя не отвечает на авансы, как выяснилось, прилепившись к этому вот никчемному паразиту.

Ну а в дальнейшем я пережила минуты исключительно веселые. Инфекционная желтуха, в конце концов, ничего особенного. Роды сами по себе сущая ерунда. Но инфекционная желтуха и роды вместе – такое сочетание можно пожелать разве что своему смертельному врагу.

Клайнман. Смотрите, вы еще не ушли, а у меня уже рука дрожит. Вы уйдете, и у меня начнет дрожать все тело.

Вот и сегодня – пошел бы он в этот притон, если бы она согласилась на прощание хотя бы прогуляться средь упоительно благоухающих сосен, олеандров да рододендронов? Отказала, хмуря красивые брови. Огорчена: вот, морщинка прорезалась от пленительного носика до уголка такого лакомого рта…

Каролина родилась перед самым Новым годом, отчего мой сын выздоровел в мгновение ока и радикально. Вскоре он вернулся в Алжир, а Ивона с ребенком присоединились к нему через восемь месяцев.

Ал. Клайнман, от вас зависят жизни других. Не подводите нас.



Майя, значит, ждет Мишу. А крыса Миша вот он, играется себе.

Клайнман. Не надо на меня рассчитывать. Я ужасно боюсь смерти! Согласен делать что угодно, только не умирать.

Ал. Счастливо оставаться.

К тому же, зачастив к Осиповичу в подвал фотоателье, наблюдательный Олег начал примечать неладное: вещицы, которые так красиво проигрывал пижон Усольцев, почему-то снова оказывались у него. Вообще в притоне было заведено ставить деньги, не барахло, но этот гад там на особом положении – почему, кстати? А пес его знает, это такая же великая тайна, как в деле с Майкой.

Клайнман. А как насчет маньяка? Есть какие-нибудь новости? Его еще где-нибудь видели?

* * *

Вот сегодня, в очередной раз крупно проиграв Усольцеву, Олег сам попытался поставить имевшийся у него портсигар с последнего дела – великолепная вещь, серебро, но с золотой короной и вкраплением брильянта, интересный шик, – старый гриб Майер немедленно отозвал его к «бару» и принялся пускать споры.

Ал. Полиция видела, как кто-то огромный и страшный прятался возле фабрики мороженого. Но точно никто ничего не знает.

– Дорогой мой, тут не барахолка. Я уж не раз замечал, что вы проигрываетесь и ставите какие-то странные вещи. Смотрите! Не стоит терять головы.

Дабы разнообразить жизнь, Роберт развелся с Анкой, которая осталась у нас в семье моей костельной невесткой. Значение такого понятия я объяснила в книге «Стечение обстоятельств», но могу пояснить и еще раз.

Уходит. Шаги удаляются и становятся все тише и тише.

– Отпускные закончились, Александр Осипович. Ожидал, что приятель выберется, да он мешкает.

Выдумал его мой отец. Вскоре после развода, когда мой муж еще навещал своих детей, отец однажды спросил:

Клайнман. С меня довольно! От этой фабрики надо будет держаться подальше. (Клайнман один. Завывание ветра.) Надо же… хорошенькое развлечение… оказаться ночью на улице… Не понимаю, почему я дома не мог дождаться, пока мне дадут конкретное поручение? Что это за шум?! Ветер… Ох, не нравятся мне эти завывания. Сейчас как сдует вывеску – и на меня! Так, надо успокоиться… Как-никак, на меня рассчитывают… Буду глядеть в оба и если замечу что-то подозрительное, сразу сообщу остальным… Правда, сообщать-то некому… Надо срочно с кем-то еще познакомиться… Пройти, что

– Если проигрались более чем задумывалось, извольте остановиться. Поверьте старому человеку. Не хватало еще суицидальных казусов на темной аллее.

– А костельный сегодня придет? Семейство воззрилось на него с удивлением.

Этот хмырь любил выражаться цветасто и наукообразно. Говоря же об аллее, имел в виду уединенную тропинку, на которую ход шел с задов его дома вдоль морского берега. Там со времен войны была разбита набережная, море наступало, образуя вымоины, берег становился все круче, тропинка – все уже, в некоторых местах приходилось идти, прислоняясь спиной к скале. Там и сям сосны склонялись над острыми торчащими камнями, и ребятишки устраивали на них тарзанки. Вид этих сооружений старшему поколению категорически не нравился, порождая воспоминания совершенно об иных петлях.

– Какой костельный?

ли, пару кварталов – вдруг встречу кого-нибудь из наших… Куда они запропастились? Или это входит в план? А может быть, Хэкер не выпускает меня из поля зрения, и если что-нибудь произойдет, то все придут мне на помощь… (Нервно смеется.) Уверен, что они не могли оставить меня одного ходить по улицам. Должны же они понимать, что этого психа мне не одолеть. У маньяка хватит сил на десятерых, а мне и с обычным человеком не справиться… Разве что я у них в качестве приманки… Это не исключено… Оставили меня здесь, как барашка?.. Убийца на меня набросится, а они с криками выскочат немедленно и схватят его, правда, они могут и медленно выскочить… Мне шею свернуть – ничего не стоит. (В глубине сцены мелькнул черный силуэт.) Что это было? Может быть, лучше пойти назад?.. Я уже забрел довольно далеко… Как же они найдут меня, чтобы передать инструкции? И потом, я совсем не знаю этой части города… что же делать? Нет, лучше, по-моему, возвратиться, пока я окончательно не потерялся… (Слышит, как кто-то приближается – медленно и зловеще.) Боже… Шаги… У маньяков, наверное, тоже по две ноги… Господи, спаси…

– Так, может, сами возьмете? – вкрадчиво спросил Олег, выкладывая перед старым чертом портсигар.

– Ну, мой костельный зять, – пояснил отец не доброжелательно. – Развелся с моей дочерью, а ведь костельный-то брак не расторгнут. Значит, остался костельным зятем.

Тот неторопливо снял очки, медленно принялся их протирать – Перышкину даже показалось, что нарочито медленно, то ли издеваясь, то ли избегая смотреть в глаза. Впрочем, какая разница? Он нервничал. Гадюка Усольцев явно собирался соскочить с реванша – и именно тогда, когда Олег желал его более всего. И вот, повертев в руках портсигар, старик, вздохнув, вернул:

Доктор. Это вы, Клайнман?

– Не возьму, дорогой мой. А вам советую: сплавьте его куда подальше.

По той же причине и у меня Анка осталась костельной невесткой. Немного позже она вышла замуж за Мацека, которого я, своим чередом, признала костельным зятем, а их ребенка, Агату, моей костельной внучкой.

К л а й н м а н. Что? Кто это?

– Это почему ж? – негромко спросил Перышкин, скрипнув зубами.

Доктор. Всего лишь доктор.

– Вы неглупый человек, а неглупый человек не может задавать таких глупых вопросов, – отозвался Майер, блеснув очками, и прикрыл дискуссию.

Роберт оставил бывшей жене квартиру и переехал на Грохов. Об этом, собственно, я не собиралась говорить – чепуха, не заслуживающая упоминания – но вижу, не получится. Все между собой связано.

Клайнман. Вы меня напугали. Скажите, Хэкер или кто-нибудь из наших вам ничего не передавали?

Миша встретил сочувственным вопросом:

Доктор. О вашей роли?

– Что, наподдали?

Несколько раньше умерла тетка Стаха, сестра моей бабушки по мужской линии. Ее квартиру, комнату с кухней, выкупил Ежи. То есть заплатил за нее, и тетка завещала квартиру ему. Ясное дело, еще при жизни. Она умерла, когда Ежи находился в Алжире, и в квартире после развода поселился Роберт. Он и отремонтировал эти апартаменты. Вполне бескорыстно. Но, едва закончив ремонт, он женился на Зосе и переехал в Прутков.

Клайнман. Да. Я тут как идиот болтаюсь по улицам и теряю время. То есть я, конечно, внимательно смотрю по сторонам, но если б знать, в чем мои функции…

Олег лишь отмахнулся.

Доктор. Действительно, Хэкер говорил о вас.

– Ничего, вещицу на стол – и считаем, что ставки приняты, – заявил Усольцев, шикарно выкидывая с десяток красненьких.

В детали грустных и мрачных событий я пускаться не намерена, однако коротко необходимо о них сообщить, иначе легко запутаться Приблизительно в это же время умер мой отец. Скончался дома, за четверть часа, в объятиях любимой жены – «скорая» опоздала. После смерти, вернув мне пинцет, отец сумел восстановить мир и согласие в семье.

Клайнман. Что?

– Маловато, – заметил Перышкин.

Доктор. Я не помню.

Тетка Стаха оставила в наследство двенадцать бонов по тысяче злотых, ежеквартально подлежащих розыгрышу. Получили их по наследству трое племянников: тетя Ядя, мой отец и дядя Юрек. Хранил все боны отец, обожавший проверять результаты розыгрышей. Он ходил на почту, сравнивал номера и пребывал в полном упоении. После его смерти обнаружилось, что никто представления не имеет, где он хранил боны.

– А пожалуйста, – сверху легли веером лиловые четвертаки.

Клайнман. Прекрасно. Всеми забытый Клайнман.

…Невероятные чудеса творятся на свете: понабрав сначала сплошной жир, в какой-то момент Олег с удивлением понял, что выигрывает. Усольцев пропустил явный, стопроцентный выигрыш – и немедленно поплатился. Итог: полные руки взяток и два туза «на погоны».

Доктор. Да, мне кажется, он что-то говорил. Но я не уверен.

Кроме матери, Люцины и меня на Аллею Независимости пришла тетя Ядя. Мы сидели на кухне, пытаясь отыскать бумаги, необходимые для похорон, и вдруг вспомнили про боны. Мать разнервничалась, по очереди принесла все ящики из стола, мы просмотрели – безрезультатно. Отцу после первого инсульта всякое могло прийти в голову. Он или спрятал бумаги или вообще потерял. Люцина упрекнула – не следовало доверять ему бумаги, тетя Ядя со слезами на глазах оправдывалась – не хотела его огорчать. А бонов нет как нет. Сумма в двенадцать тысяч, разумеется, не столь велика, но имелись дополнительные аспекты. Моя мать мрачно выдвинула аргумент: ее, мол, не замедлят обвинить в присвоении. Ни тетя Ядя, ни дядя Юрек и не напомнили бы о бонах никогда, однако мать не желала нести груз подозрений.

– Что ж, – он беспечно всплеснул своими бабскими пальчиками и вдруг ловко, как фокусник, сгреб в карман портсигар Олега. И на вопросительный взгляд охотно пояснил:

Клайнман. Слушайте, почему бы нам вместе не походить? Всякое ведь может случиться.

Тетя Ядя уехала домой, но пропажа бонов нам покоя не давала. Мы, уже втроем, перешли в комнату. Меня разозлила эта очередная семейная история, и я снова перебрала все содержимое письменного стола, бумажку за бумажкой. Обнаружилось множество удивительных вещей, в том числе четыре отцовские челюсти и довоенная косметическая шкатулочка с танцующей гуральской парой на крышке и вделанным внутри зеркальцем. Я растрогалась при виде вещи, которую помнила еще с детства. Бонов, однако, не было. Поискала еще кое-где – без толку. Я пообещала матери как-нибудь всерьез заняться поисками и отправилась домой.

– Все равно ж проиграешь, фраерок. У меня целее будет.

Доктор. Если желаете, пожалуйста, но только недолго. У меня другая задача.

Люцина ночевала в квартире моих родителей, и об открытии я знаю по ее рассказу. Открытие так ее потрясло, что, похоже, она ничего не приукрасила. Ночью без всякой необходимости Люцина проснулась, встала, извлекла из ящика эту довоенную шкатулку и, не размышляя, принялась портить вещь. Маникюрными инструментами она попыталась извлечь зеркальце, даже не предполагая, что зеркальце выдвигается. Никакой определенной мысли у нее не было. Она ободрала немного деревянную рамку, зеркальце вдруг сдвинулось, и из-под него выпали пропавшие боны.

Вся ненависть к паразитам, большим и малым, еще и обида за себя и за Майку, да еще и детское недоумение, с которым он, великовозрастный, до сих пор встречал всякую несправедливость (по его мнению, конечно), вспенили, вскипятили кровь.

– Верни.

Клайнман. Смешно как-то: встретить доктора среди ночи… Знаю я, как ваш брат любит ночные вызовы. Ха-ха-ха. (Доктор не смеется.) Ночь-то какая холодная… (Молчание.) Как вы думаете, мы его сегодня найдем? (Молчание.) Наверное, вам отвели какую-нибудь важную роль? А я вот своей до сих пор не знаю.

Усольцев нарочито потянулся, расправив плечища заправского пловца, сальным глазом издевательски подморгнул:

А через несколько недель после похорон мне приснился отец. Уважая чувства читателей, я не рассказывала своих снов, но на сей раз отступаю от правила.

Доктор. У меня интерес чисто научный.

– Закисни, Олежа. Вещь не твоя, и так ясно. Или пободаться желаешь? Смотри, мне только слово сказать, что против слова Осипыча барахло ставишь – вылетишь пробкой.

Мы встретились где-то на лоне природы. Отец выглядел превосходно, а я удивилась, поскольку четко помнила – он умер. Спрашивать, как он тут очутился, вроде бы неуместно, а потому я что-то неуверенно пробормотала. Отец сам все объяснил.

Клайнман. Да, конечно.

И снова, как много лет назад, у Перышкина перед глазами запрыгали, разрываясь, кроваво-красные шары.

– Послушай, – слегка замялся он, – мне разрешили навестить семью...

Доктор. Есть возможность исследовать его душевную болезнь. Узнать, почему он стал

Паразит. Крыса.

Получалось, чуть ли не за хорошее поведение. Я поняла – можно и спросить кое о чем.

* * *

– Пап, как ты там? Отец просиял.

таким. Что толкает человека на подобные антиобщественные поступки. Нет ли у него каких-нибудь других странностей. Подчас те же импульсы, что побуждают маньяка к убийству, рождают в нем высокие творческие устремления. Это весьма сложное явление. К тому же мне интересно, сумасшедший ли он от рождения, ведь это может быть и результатом болезни, несчастного случая или враждебного окружения. Надо выяснить множество обстоятельств. К примеру: почему средством самовыражения для него является убийство? Делает ли он это по своей воле или слышит чьи-то голоса? Когда-то ведь считалось, что сумасшедших вдохновляют божественные силы. Словом, все это заслуживает самого тщательного изучения.

– Ах, если бы ты видела! – с безграничным восхищением сказал он. – Какая тут рыба!..

Темно, тепло. Ночное море то тихонько вздыхает, разбиваясь о камни, и брызги разлетаются веером, то стихает, лишь изредка ерошась от свежего ветра. Луна стояла полная, прямо к ней от берега бежала фосфорическая искрящаяся дорожка. Кто-то где-то жег костер и пел. Вопили цикады, где-то взлаивали шакалы, которым многообещающе отвечали огромные овчарки, охраняющие частные дворы. Среди сосен и зарослей ежевики шуршали неведомые ночные твари, и роились над кустами светляки.

Клайнман. Конечно, но прежде его надо поймать.

На рыбе сон кончился, а я убедилась навсегда: отец на том свете счастлив.

Доктор. Да, Клайнман, и если я добьюсь своего, то сам детально исследую это существо, разрежу его всего до последней хромосомы. Я изучу каждую его клеточку под микроскопом. Разберусь, из чего он состоит. Разложу его соки. Исследую кровь, препарирую мозг, пока он не будет предо мною весь как на ладони.

По темной аллее, идущей от ярко освещенной улицы Морской, шагал человек, явно навеселе, походкой озорного гуляки. Даже по его тени читалось, что это честный отпускник, скромный ударник производства, премированный от профсоюза путевкой, который все свои кровные двадцать с хвостом дней добросовестно отдыхал, поглощая должное количество калорий и витаминов, не забывая отдать должное знаменитому крымскому вину, а то и дамскому полу. Ведь грех проходить мимо всего этого великолепия, в полном ассортименте выставляемого напоказ на каждом камне. Грех не повздыхать ни о чем на пару с какой-нибудь временно родственной душой около ласкового моря, а потом разбежаться по своим норам, ибо не те времена сейчас – носиться за каждой дамой с собачкой, тратя на нее время и нервы.



Товарищ, посвистывая, шагал себе, руки в карманы, нагуливая аппетит перед вечерним кефиром. Вот он вошел под сень высоченных сосен, как бы в восторге запрокинул голову, любуясь звездами – и тут сзади шарахнулась из кустов тень, послышалась возня, хрип, взвилась серебристая пыль, замелькали руки, ноги, головы. Врезалась в руки тонкая проволока, брызнула цевкой на песок кровь.

Клайнман. А можно ли познать человека? Понимаете, не просто узнать о нем что-то, а познать его, то есть познать до конца, когда

* * *

* * *

дальше уже познавать нечего, я имею в виду полное познание, вы понимаете, что я подразумеваю под познанием? Понять. Постигнуть. Уяснить. Уразуметь.

– Не надо дергаться, – попросил Чередников, поливая перекисью изрезанные руки Миши.

Доктор. Клайнман, вы идиот.

В какой-то момент, несколько раньше, нас начал развлекать младший сын Марека, Славек. Тут самое время вспомнить о книге «Дикий белок».

Тот, пошипев, укоризненно заметил:

Клайнман. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Хорошо вам говорить, товарищ лейтенант, а мне-то каково? Это ж все-таки руки, рабочие.

Доктор. Делайте свое дело, а я буду делать свое.

Книга появилась во многом под влиянием Марека. Однако это вовсе не значит, что он вдохновлял меня писать. Напротив, вдохновлял на любые другие почины – например, сделать генеральную уборку, следить за прической, заняться общественной деятельностью и так далее. Нет, я неточно говорю, не вдохновлял, а осуждал отсутствие энтузиазма ко всем этим сферам деятельности и стремился всячески искоренять мою незаинтересованность.

– Ну-ну, – прервал Гоманов, – прям уж рабочие, мозолистые. Завел шармань. Молчи уж. И так бога благодари, что поспели. Какого лешего, проказник, отклонился от маршрута? Тебе ясно сказали: по Морской иди, а ты куда?

Клайнман. Я не знаю, что мне делать.

– Я и шел по Морской, – огрызнулся Солист, – что я, виноват, что она в аллею переходит, а вы, простите, понятия не имеете о местной топографии?

Доктор. Тогда не надо критиковать.

– Ты спасибо должен сказать, что вообще поспели! – разорался Генка. – Лежал бы сейчас, скучал в морге, а то и крабы бы доедали!

Я уже более или менее ориентировалась в его проповедях и считала: кое-что можно оставить и для харцеров младшего возраста. Переводить через улицу старушек, носить им покупки, чинить замки в квартирах пенсионеров и писать им же заявления – все это как-то, честно говоря, не вызывало у меня восторга, и я согласна, чтобы меня за это осудили. Даже публично. Я предпочитала писать книги. Не говорю уже о чтении – каждый, в конце концов, имеет право на дурацкие увлечения.

Клайнман. Никто и не критикует. (Раздается чей-то вопль. Оба вздрагивают.) Что это было?

– Да спасибо, спасибо, – послушно повторил Миша, – в особенности за этот вот ошейник. Отличная вещь, сроду такой не видел.

Доктор. Слышите, шаги за спиной?

«Дикий белок» – результат Марековой страсти к критике. На похвалы он скупился как Гарпагон, а все плохое вызывало в нем гейзеры осуждения. Сама я наверняка не обратила бы внимания на разные идиотизмы, а он ловил их с талантом. К тому же Марек отличался обостренным чувством катастрофизма и дважды убедил меня в конце света. Один раз он спрогнозировал его в семьдесят втором году, а второй раз попозже, не помню когда. Продукты, продаваемые в магазинах, уже давно должны были отравить все человечество, а страна пока что не превратилась в бесплодную пустыню только по недосмотру или по ошибке.

– Это да, – подтвердил Гоманов, любовно поглаживая названную вещь, похожую на корсет для шеи, только с часто напаянными стальными пластинами, на манер рыцарского доспеха, – последняя новинка с загнивающего Запада, изобретена для таксистов, чтобы защищать шею. У них, видишь ли, при капитализме чрезвычайно нервная клиентура, чуть что не по ним – и удавку на шею.

Клайнман. Я их с восьмилетнего возраста слышу.

Другое дело, что все идиотизмы, о которых я пишу в книге, действительно взяты из жизни. Теперь вам снова следует обратиться к книге, не стану же я ее переписывать. Подтверждаю целиком и полностью post scriptum, помещенный на последней странице. Добавлю лишь, что пакостный эпизод с мясом тоже правда. Разные государственные мужи в самом деле снабжались прямо на бойне.

Снова вопль.

Сама удавка – безобидно выглядевший кусок провода с двумя стальными трубочками на концах, – лежала теперь на столе перед тихим примерным Перышкиным, Олегом Валерьевичем, год рождения – двадцать девятый, род занятий – электрик второго ЖЭКа, Москва, Проектируемый проезд.

Кур и петухов с зелеными хвостами, я разглядывала совершенно огорошенная. В реальной жизни история их зеленых хвостов расцветилась дополнительными красками.

Доктор. Кто-то идет.

– Смотрю я на вас, Перышкин, и свято недоумеваю, – искренне признался Дементьев, – вы вроде бы воспитанный, образованный человек, сдержанный. Что это нашло на вас?

Началось с того, что Славек, младший сын Марека, пошел учиться на ветеринара и воспылал любовью к лошадям. Вместе со своим приятелем на паях они купили кобылу, полукровку с хорошей родословной. Таким манером Славек сделался обладателем половины лошади.

Клайнман. Может, ему не понравилось, что его мозг собираются препарировать?

– Да так…

Собственно говоря, в другой руке сейчас вам надо держать «Флоренцию, дочь Дьявола». Именно здесь и начинается ее настоящая история. Эти «пол-лошади» ожеребились кобылкой, и Славек произвел обмен – отдал свою половину лошади за целого жеребеночка и превратился в полного хозяина Фрезии, послужившей прототипом Флоренции. Я изменила лишь ее происхождение, сделав кобылу чистокровной, и присочинила ей спортивную карьеру.

– У вас сотрясений мозга не было?

Доктор. Клайнман, шли бы вы лучше отсюда.

Кроме Фрезии Славек имел невесту, тоже любительницу лошадей, в свою очередь имевшую собственного мерина. Некоторое время все три лошади находились вместе – Циния, мать Фрезии, Фрезия и мерин Зух. Позже хозяин забрал Цинию в другое место, и общество друг другу составляли уже только Фрезия и Зух.

– Нет.

Клайнман. С превеликим удовольствием.

– А сифилиса, часом?

Естественно, лошади должны обитать в подходящих условиях. Славек с невестой держали их во владениях пани магистерши. Как раз среди зеленохвостых петухов, неподалеку от Варшавы, кажется, в направлении Радзеевице, точно не помню. Не собираюсь намеренно порочить Славека, однако, сдается, для работы конюхом он годился так же, как я для оперы. Сено у них сгнило, потому что не ворошили его и не сгребли, все пошло к чертовой бабушке – никто этим не занимался, и вместе с пани магистершей они образовали дружный дуэт. Лошади вышли живыми из всех переделок только благодаря нам, Мареку и мне.

Доктор. Сюда! Быстро!

– Нет, – вежливо ответил задержанный, и на этот раз развил мысль: – Я исключительно разборчив в связях.

Приближаются чьи-то тяжелые шаги.

– Разборчив, а зачем же играли тогда абы с кем?

Клайнман. Там тупик. Доктор. Я знаю, что делаю. Клайнман. Да, но нас поймают и зарежут.

– Да так, – повторил Перышкин, – а вот нет ли у вас одеколону, товарищи? Опасаюсь инфекций.

Очень быстро между пани магистершей и Славеком возник конфликт, отразившийся на безвинных жертвах. Деталей не помню, зато последствия забыть невозможно. Целый месяц лошади стояли в стойле, закрытом на ключ, их никто не выводил, а кормили овсяной соломой. Славек пребывал в отчаянии, но справиться с ситуацией не умел, вломиться в стойло не решался. Различные перипетии сложились столь идиотски, что просто в голове не укладывается. Действовал Славек вяло и неумело и, кажется, ограничился тем, что впал в отчаяние, пока до него наконец не дошло, что обожаемая Фрезия того гляди сдохнет. На взлом стойла в присутствии комиссии он уже решился, однако для этого требовался ветеринар. С самого начала его лошадьми занимался доктор Оконьский. Между прочим, он жил в то время на территории служевецкого ипподрома. Фрезию он знал с рождения, и при взломе замка его присутствие было необходимо.

Доктор. Вы что, со мной спорить будете?

Глядя на это вполне симпатичное, приятное существо, фантик от человека, Вадим Дементьев почему-то вспомнил явление совершенно иного рода. Он познакомился с ним тогда, когда увидел в Криминалистическом музее молоток-рекордсмен, на счету которого было три десятка размозженных черепов. Это был не простой и мирный инструмент для строительства и ремонта, а орудие убийцы Комарова с Шаболовки. Долго стоял тогда еще стажер Дементьев перед целым стендом, на котором была представлена история преступлений и их раскрытия, разглядывая фото «героя»: обычный пожилой москвич, лицо самое обыкновенное, никаких признаков не то что вырождения, но и скверного нрава. Довольно долго Вадима не оставляло недоумение: мотив? Каков мотив? Деньги? Однако комаровская выручка была не особо велика, можно было бы заработать другим путем, в особенности извозчику. И вот – разгадка. Старший товарищ, которому он за рюмкой чаю поведал свои терзания, поднял его на смех:

Когда мы приехали на ипподром, Славек сидел на скамейке около дома доктора. Не поручусь, удалось ли мне подавить раздражение. Во всяком случае я спросила, почему он тут сидит и что вообще происходит?

Кто из нас доктор? Клайнман. Но я знаю этот переулок —

– Вадик, родной! Молодой ты еще, идеалист. Есть такие и будут, для которых люди – ну все равно что таракан, муха, только еще и с ценной «шкурой» – ну, там, часики-бусики. Прихлопнуть – и двойная польза: от дряни избавишься и прибыль получишь.

здесь тупик. Отсюда не выбраться! Доктор. До свидания, Клайнман. Делайте

Вот нечто подобное и торчало, сложив ручки, по ту сторону стола. И хотя было это нечто с образованием, чистенько одетое и все еще гладко выбритое, но до такой степени премерзкое, что и словами не описать. Выгребная яма, кишащая жирными червями.

что хотите!

Доктора Оконьского не оказалось дома, и никто не знал, где его искать, посему Славек ждал. Задницей прирос к скамье и готов был ждать до скончания века, с тупой удрученностью, без единой мысли в голове. Марек пытался добиться от него решительных поступков, но педагогические приемы тут явно не годились, я их отмела. Впрочем, Марек быстро понял: пока Славек сдвинется с места, успеют передохнуть все лошади на свете. Мы занялись проблемой сами и нашли жену доктора, сообщившую, что доктор завтра в восемь утра уезжает в Англию. Домой вернется, только чтобы собрать вещи, а в данный момент пребывает где-то в конюшне под Варшавой. Славек, правда, готов был броситься под колеса стартующего самолета, однако нам такой способ представлялся не наилучшим выходом из положения.

– …Попытка убийства и как минимум хранение краденого, – вступил в разговор капитан Ругайн, – к тому же непогашенная судимость – все это далеко не в вашу пользу.

Убегает в сторону тупика.

Кто-то подсказал, где находится доктор, и я рванула туда. Солнце клонилось к закату. Доктор Оконьский, проинформированный мною о положении дел, очень забеспокоился, оставил осматриваемых лошадей и сразу же поехал к пани магистерше.

Перышкин лишь развел исключительно чистыми, старательно оттертыми руками:

Клайнман (зовет Доктора). Подождите! Я извиняюсь! (Слышно, как кто-то приближается.) Надо успокоиться! Так что делать – бежать или прятаться? Побегу и спрячусь. (Бежит и сталкивается с молодой женщиной.) Ох!

– Не в мою, согласен. А вам какой резон за меня переживать? Насколько я понимаю, вы ждете от меня какой-то помощи.

Запертые лошади находились в состоянии, которого описывать не стану – от одного только воспоминания мне делается плохо. Славек поплакал – реакция естественная, но абсолютно бесполезная. Доктор рекомендовал терапию. С пани магистершей так или иначе предстояло порвать всякие отношения; если мне память не изменяет, она продала свое хозяйство, а новому владельцу о лошадиной истории было невдомек. Во всяком случае, другое место уже намечалось. С помощью Марека Славек выторговал маленькую конюшню у крестьянина в Трускаве, под Кампиноской пущей. Лошадей надлежало туда транспортировать. Переход был им не по силам, так что срочно понадобился фургон.

Джина. Ах!

– А вы неглупый человек, когда в своем уме, – заметил Дементьев. – Не помощи, но добровольного содействия. Поскольку за решетку вам и так, и так отправляться, но если вы пойдете навстречу…

Клайнман. Кто вы?

Я сама уже не входила в подробности – у Славека тоже полно знакомых в Служевце. Подстегнутый состоянием любимой Фрезии он сумел-таки договориться, и лошадей перевезли на новое место. Когда я под вечер приехала в Трускавь, потная Фрезия еще нервничала, у нее поднялась температура. Но к счастью, на следующий день все прошло. Зух (во-первых, мерин, во-вторых, старше) перенес путешествие спокойнее.

– Стучать не стану, в наседки не пойду, – немедленно прервал Дементьева Перышкин.

Джина. А вы кто?

Разумеется, уже через месяц лошади обрели хорошую форму и поправились. (Фрезия даже слишком, а в результате расхлебывай я.)

– Из вас не получится наседки, – успокоил Ругайн.

Марек со Славеком отстраивали небольшую конюшню и сидели на крыше, невеста Славека объезжала лошадей и уехала на Зухе. Фрезия осталась в конюшне одна, а к одиночеству она совсем не привыкла и требовала общества. Не помог сахар, она даже не взглянула на свежую морковку, совсем обезумела и ржала так, что эхо разносилось по окрестным лесам. Пытаясь разнести строение, Фрезия била в стену задними ногами. Деревянный желоб попался ей под копыта – она разнесла его в щепки, норовя выпрыгнуть в маленькое окошко. Когда она зацепилась передней ногой за лестницу на сеновал и повисла, я помчалась за помощью – своими силами лошадь мне не поднять, а Фрезия того гляди сломает себе ногу. Вывели ее во двор – продолжала буянить. Славек боялся к ней подойти. Вот тогда-то энергично вмешался Марек; сумел придержать ее за морду и положить руку на шею. За десять секунд дикая фурия обернулась кроткой овечкой. Эту метаморфозу я наблюдала собственными глазами.

Клайнман. Клайнман. Вы слышали крики?

Тот немедленно заинтересовался:

Джина. Конечно. Я так перепугалась. Не знаю даже, откуда они доносились.

– Это почему ж?

Дальнейшая Марекова педагогическая деятельность очень пришлась мне по душе. Он решил показать Славеку, откуда берется дешевое сено для лошадей. Национальный парк за гроши сдавал в аренду лесные поляны – неровные, бугристые, никакая косилка не возьмет. Их приходилось обкашивать вручную. Никто не желал этого делать. Марек взял в аренду семь гектаров, из них четыре прямо-таки дли «Крымских сонетов» [11]. На лужайке росла даже зубровка душистая. Позднюю весну, все лето и раннюю осень я провела на сельскохозяйственных работах, с упоением ворошила и сгребала сено – невесомые грабли Марек сделал собственноручно. Первый раз в жизни у меня в распоряжении оказался луг, по которому можно ходить сколько душе угодно. Мареку мои хождения не мешали. Вот я и ходила и срезала по стебельку самые красивые травы. Большая часть декораций на трубах у меня в квартире происходит из Трускавя.

Клайнман. Это неважно. Главное, что кто-то кричал, а это не сулит ничего хорошего.

– Требуется внимание к людям, умение слушать, корректно реагировать и делать правильные выводы, – пояснил капитан. – У вас нет ни этих необходимых навыков, ни малейших навыков общения. Я бы предположил в вас психопатию, но не имею никакого желания…

Джина. Я боюсь.

– И правильно делаете, – одобрил Перышкин, – у меня все справки чистые.

Клайнман. Надо отсюда убираться.

Дементьев поделился своим удивлением сам с собой:

Результаты этого педагогического замысла оказались многочисленны и неожиданны.

Джина. Я не могу уходить слишком далеко. У меня задание.

– Чему радуется этот человек – бог весть, – и обратился уже к задержанному: – У вас изъяты вещи, похищенные с места убийства семейства Каяшевых в дачном поселке Морозки Московской области, с последующей попыткой сокрытия следов преступления особо опасным способом.

Лето выдалось по большей части дождливое. А сохнущее сено предпочитает солнце, иные атмосферные условия ему не на пользу. Однако Марек решил настоять на своем. К тому времени первое увлечение им у меня уже миновало, и, полная критицизма, я тем не менее отдавала ему должное. Мало того, что косой он махал без всякой устали, так еще и умудрялся обойти одеревеневшие стебли и щавель, выбирая траву самую сочную и ароматную. Метод просушки Марек придумал гениальный – сделал навесы из полиэтиленовой пленки, прикрепленной к шестам. Длинные гряды сена, закрытые от дождя и хорошо продуваемые ветром, сохли как миленькие. В конце концов он сметал семь стогов, из них один огромный – всю живность Трускавя можно бы сеном прокормить. Это-то неожиданно и заприметило окрестное население.

Клайнман. Вы тоже участвуете в плане?

– Ах, это, – после паузы протянул Перышкин, – ну это еще доказать надо…

Еще в начале сенокоса к нам подходили двое крестьян, молодых здоровяков. Присмотрелись подозрительно, удостоверились, что Марек и в самом деле намеревается выкосить лужайки, покачали головой.

Джина. А вы разве нет?

– За нас не переживайте, докажем, – пообещал Вадим. – Взяли вас на попытке удушения – таким же способом были умерщвлены жительницы дома. На руках у вас имеются драгоценности и предметы, которые – и это подтверждено экспертным мнением – принадлежали погибшей Ирине Владимировне Каяшевой. У вас судимость связана с проникновением в чужое жилое помещение.