Она устремилась в сторону комнаты и вцепилась в ручку двери, силясь ее открыть. Дверь не поддавалась. У Роберта пошла носом кровь. С трудом поднявшись на ноги, он оттолкнул Карлоту и несколько раз с силой дернул дверь на себя, пока та наконец не поддалась. Когда он вбежал в комнату, мужчины не было. Мэри Энн лежала на кровати. Она спала. Это казалось совершенно невероятным. Такого просто не могло быть! На нижнем этаже послышались шаги и голос Амелии, потом кто-то взбежал по лестнице и понесся по коридору в их сторону. Алан влетел в комнату, как взмыленная лошадь. Его глаза испуганно заметались, пока не остановились на спящей Мэри Энн. Затем он обратился к Роберту:

– Возьми платок и прижми покрепче. Если что, я рядом.

Джим подошел к Мэри Энн, чуждой к происходящему.

– Клянусь: две минуты назад она разговаривала с каким-то человеком, – проговорил он.

– Ничего не понимаю.

– Дверь захлопнулась. Роберт был впереди, а возле Мэри стоял мужчина. Когда мы подходили к дому и посмотрели в окно, нам показалось, что это ты!

– Мэри, ты меня слышишь?

– На нем был темный костюм. И жилет. Клянусь, здесь только что был какой-то человек!

– Мэри Энн, – повторил Алан, проведя рукой по ее безмятежному лицу.

– Мэри Энн! – крикнула Карлота.

Своим воплем она чуть не оглушила Джима. В следующий миг он одним прыжком оказался у шкафа и дернул дверцу:

– Куда он делся, черт возьми?

– Мэри? – Алан беспокоился все сильнее, но глаза Мэри Энн наконец открылись. – Мэри…

Мэри приподнялась на локте и растерянно огляделась. Выражение ее лица было не заспанным, а скорее удивленным: какой-то незнакомый мужчина как одержимый рыскал в ее шкафу. В углу безутешно рыдала Карлота. Алан следил за Мэри Энн с беспокойством и любопытством.

– Что происходит? Кто этот человек?

Обернувшись к двери, она увидела пастора с окровавленной рукой и платком, прижатым к носу.

– Ничего не понимаю, – проговорил Джим Аллен.

Он заметил, что красивая худая женщина, лежавшая на кровати, внимательно за ним следит, и взгляд ее выражает сомнение, удивление и растерянность.

Мэри была точной копией Амелии Морелли, но на несколько килограммов меньше. Такие же черные волнистые волосы, чудесные глаза. Крайняя худоба делала ее еще более нежной, изящной и в то же время уязвимой.

– Вы – знаменитый писатель, – пробормотала она, посмотрела на Алана и моргнула. – А что случилось? Кажется, я спала. Но что вы все тут делаете?

Алан потянулся к ней, чтобы обнять, но она испуганно отодвинулась, догадываясь, что на нее все смотрят и что-то явно произошло.

– Он был здесь, Мэри. Рядом с тобой, понимаешь? То существо, человек…

– Карлота, прошу тебя…

– Алан, объясни ей все. Мы его видели. Он был с тобой, Мэри, и ты…

Алан ощутил глубокую печаль, заглянув в огромные глаза Мэри Энн: та явно была удивлена тем, что только что услышала. Ее состояние его беспокоило: Мэри была сильной женщиной, но сейчас она выглядела испуганной и беззащитной.

– Я видела его во сне… Я сидела на кровати, а он говорил мне на ухо всякое-разное…

– Это был не сон! – крикнула Карлота. – Он дверь захлопнул! И нос пастору разбил!

Все еще не проронив ни слова, Роберт подошел к кровати Мэри и уселся в ногах.

– С тобой действительно кто-то был, Мэри. Мы все его видели. Скажи, эти видения, которые тебя преследовали после смерти Виктора, – ты о них рассказывала, когда хоронили Пенни – как-то связаны с этим существом?

Что она могла ответить на эти расспросы? Алан был врачом и смотрел на нее так, словно она его пациентка. Никто не понимал ее страха и отчаяния. Никто бы не поверил, сколько тоскливых лет провела она у кроватки дочери, дожидаясь, пока призрак появится и отнимет ее девочку. Зарыдав, она обняла Алана и отрицательно покачала головой.

– В комнате был мужчина, Алан, – произнес Джим, он остановился посреди спальни, сложив на груди руки. – Стоило ему нас увидеть, как дверь захлопнулась перед нашим носом. Это не бред, не коллективная галлюцинация – или как вы, врачи, такое называете. Этот парень стоял перед Мэри Энн и улыбался.

– Где моя дочь?

– Не беспокойся, Мэри: она с Амелией в гостиной, – отозвался Алан.

– Я нормально себя чувствую, – сказала она, приподнимаясь. – И хочу ее увидеть. А еще мне нужно принять душ и одеться. Но главное, я должна знать, что с девочкой все хорошо.

– Я тебе помогу, – сказала Карлота.

Джим силился привести свои мысли в порядок. Вокруг сестер хлопотал Алан, все еще крайне взволнованный и испуганный. Мэри Энн по-прежнему горько плакала: ей было жаль себя. Было очевидно, что сознательно она не участвовала в этой загадочной встрече и теперь чувствовала себя беспомощной, не способной противостоять тому, чего не понимала ни она сама, ни кто-либо другой.

Чуть позже, в гостиной, сцена по-прежнему выглядела странно: Алан ни на шаг не отходил от Мэри Энн, Карлота нервно барабанила ногтями по столу, а Роберт, запрокинув голову, прижимал к носу платок, который дала ему Амелия.

– Надеюсь, таблетки ей больше не понадобятся, – вздохнула Амелия. – Какое счастье, что Алан с нами. Сестра в самом деле чувствует себя лучше. Каждый раз, когда она встречает это существо, у нее случается приступ паники. Сейчас ей подобного не вынести.

– Долго же они разговаривают… – заметил Джим.

– Иногда простая беседа помогает лучше всяких таблеток, Джим, – отозвался Роберт, низким голосом напомнив популярного телеведущего.

– Мистер Аллен, – Элизабет посмотрела Джиму в глаза. – Я хотела вам показать библиотеку отца. Пойдемте?

Джим улыбнулся.

– Разумеется, мисс, с превеликим удовольствием.

Они пересекли первый этаж и вошли в просторную комнату, уставленную стеллажами с книгами. Джим украдкой наблюдал за девушкой. Разумеется, она позвала его вовсе не за тем, чтобы показывать эти в самом деле бесценные книги. Перед ним была одна из частных коллекций, которая в другой момент поглотила бы его с головой на долгие часы. Но только не после того, что произошло, и не рядом с этой девушкой.

– Мне жаль, что я тебе соврала, – прошептала Элизабет. – Но тетушки никогда бы не отпустили меня с тобой познакомиться. С тех пор как умерла сестра, они носятся со мной как с хрустальной вазой. Мне сложно куда-нибудь вырваться одной.

Лицо девушки, освещенное тусклым светом люстры, выглядело до крайности опечаленным, она явно раскаивалась из-за этой досадной оплошности, которая для Джима не имела ровным счетом никакого значения.

– Тебе не стоит ни в чем себя винить, Элизабет. Я все понимаю, мне тоже когда-то было шестнадцать. Я лишь немного растерялся, но в твоем поступке нет ничего предосудительного.

Элизабет подошла ближе. В этот миг Джима осенило: он объехал весь мир, но лишь здесь, в этом затерянном в глуши городишке, обнаружил наконец истинное воплощение своей Катрины: Катрина в джинсах и розовой майке, Катрина с чудесными каштановыми волосами, отливающими золотом. А эти изумрудные глаза! Он вспомнил зловещий силуэт рядом с ее матерью, и у него перехватило дыхание.

– У меня кое-что есть для тебя, – прошептала она и бережно взяла его за руку. – Прошлой весной мы нашли на чердаке письмо. Мы с Пенни часто там играли. Тетушки о нем не знают, и мне бы не хотелось, чтобы они его видели.

– А почему ты решила показать это письмо мне? – спросил он, рассматривая листок пожелтевшей бумаги.

Она опустила глаза и пожала плечами.

– Сама не знаю. А разве с тобой такого не случалось: вроде бы должен что-то сделать, а зачем – непонятно? Мне кажется, тебе надо его прочитать. Быть может, ты единственный, кто поймет значение всех этих слов.

Джиму страстно хотелось обнять ее, защитить, но он сдержался. Элизабет почти касалась его плеча. Она не догадывалась о сильнейшем впечатлении, которое производило на него все, что было с ней связано.

«Глупенькая Катрина, – подумал он, – если бы ты знала, какой властью надо мной обладают твоя красота и печаль».

– Александр.

– Шурик, приступаем к нашему фронту, отрабатываем контакты. Ты как с людьми, умеешь?

– Твое доверие – большая честь для меня, – в конце концов проговорил он. Все его чувства были поглощены юным очарованием Элизабет. Он сунул листок в карман и тыльной стороной руки прикоснулся к ее щеке. – Я прочитаю письмо сегодня же вечером и скажу, что о нем думаю.

– Не жаловались, – бодро солгал Чередников.

Сдержанная обстановка библиотеки и скупой желтоватый свет, падавший девушке на лицо, делали ее похожей на призрака.

– А ну вот и славно. Да нам с тобой что попроще достанется, фигурантов пофигуристее да поинтереснее приберут старшие…

– Это кто?

– Если хочешь знать, я не боюсь этого человека, – призналась Элизабет. Она оперлась о массивный деревянный стол, на котором также лежали книги, и вздохнула. – Он не желает нам зла. Но иногда меня пугает то, что я чувствую.

– В нашем случае – Дементьев и Лапин. Нам они не доверят интересных, нам с тобой достанутся дела кастрюльные: всякие там подружки по работе, маникюрши, массажистки, молочницы…

– Не надо молочницы, – попросил Чередников.

– Что ты имеешь в виду?

– Нет так нет, могут и мясники достаться. – Гоманов с сомнением глянул в стакан с компотом, решительно закинул в рот остатки сухофруктов.

– Мне кажется, он на кого-то очень злится. Вчера вечером я многое от тебя скрыла. Вдруг ты решишь, что я чокнутая, а мне не хотелось производить на тебя плохое впечатление. Но, после того что случилось сегодня у нас дома, тебя, надеюсь, не испугает, если я кое в чем признаюсь.

– Понятно. Что же, с «А» начнем? – спросил Чередников, изображая энтузиазм. Помнил он эту книжечку. Толстовата.

– Не, уж распределили, – успокоил Гоманов. – Выдадут выборку лично для тебя, ну и для меня. Скорее всего, по букве «В». Проглатывай то, что во рту, и по коням, то есть к телефону.

– Честно говоря, – откликнулся Джим, – я и сам почему-то подумал, что ты от меня что-то скрываешь.

* * *

Девушка прикусила губу и попыталась осознать все то, что в этот момент проносилось у нее в памяти. Затем с достоинством вскинула голову, и в ее красивых, все еще детских глазах вспыхнул недобрый огонек, плохо сочетавшийся с нежным обликом.

Вот уже третью неделю проработал Шурик на Петровке, подвига никакого пока не совершил, разве что приходилось кататься домой за тридевять земель, то есть вставать затемно и возвращаться так же. Иной раз он просто плевал и оставался ночевать на составленных стульях. Работа заключалась в сидении на телефоне, прозванивании, выяснении, кто там, на другом конце телефонной линии, далее, в зависимости от ситуации, или приглашении для разговора, или, что куда чаще, приходилось метаться по городу. Потом, вернувшись, отчитываться об очередной непричастной ни к чему личности. Пока все было неинтересно и тщетно.

Хорошо еще, что Генка Гоманов оказался не таким уж и зверем. Да и с чего: сам он всего-то на два года был старше, правда, опыта у него было куда больше. Сам откуда-то то ли с Кубани, то ли со Ставрополья, отличился в каком-то крупном деле, после чего был вызван в главк. В чем он проявил себя до такой степени зрелищно – не рассказывал. Шурика это полностью устраивало: можно было не рассказывать о том, как он сам тут очутился.

– Мама испугана. Она считает, что этот человек охотится за ее дочерьми. Она винит его в смерти Пенни, потому что несколько раз видела его возле кроватки, когда Пенни спала. Я никогда не относилась к этому всерьез и постаралась не выглядеть испуганной, когда на похоронах мать сказала, чтобы я держалась от него подальше. Я думала, что эти истории со временем забудутся, пока сама его не увидела. И это был не единственный раз.

Генка был умный, опытный, юморной и по-своему снисходительный; единственное, что совершенно не переваривал – глупые вопросы. Просто корчило от них. То есть один задать было можно, второй уже с трудом проходил; если же, упаси боже, последовал третий, то, как говорится, прощайся со спокойной жизнью на ближайшие двадцать четыре часа.

Наверное, таким был в далекой молодости старый язва Беленький.

– Ты рассуждаешь как взрослый человек. Мне бы хотелось, чтобы ты была со мной откровенна, Элизабет.

Выпотрошив, пронудив до костей, тянул он волынку (поскольку, как выяснилось, нос у него был сломан, еще и гундосил):

– Шурик, нет ничего хуже вот этого вот невнимания к мелочам. Вот скажи, за каким лешим сейчас ты мне тут отчитываешься, что товарища Вахрамеева по указанному телефону не имеется?

Панцирь, который до поры до времени скрывал ее чувства, стремительно таял. Губы ее задрожали.

– Так ведь…

– А вот, изволь увидеть, справка из телефонного узла, из которой следует что?

– Я знаю: случится что-то плохое. Я знала про это, когда умирала сестра. И еще раньше – в тот день, когда увидела этого человека в саду над лилиями. Он зол, очень зол. Понятия не имею, на кого он злится. У него внутри лютая ненависть, Джим. И все же я уверена: причина этой ненависти – не мы. Сестра умерла от лейкемии, и он знал, что она умрет, когда увидел ее в кроватке. Поэтому он являлся, следил за ней. Уверена, что после ее смерти, после того как ее закопали на кладбище, это существо нарочно поджидало меня в саду.

– И что?

– Есть товарищ Вахрамеев! Я с ним даже пообщался уже. Просто товарищ лейтенант Чередников не в ту дырку сунул свой корявый палец.

– Оно с тобой разговаривало?

Повисла напряженная пауза.

Саша, вспомнив опыт общения с Беленьким, оставил любые попытки оправдываться и лишь послушно, смиренно кивал. Покойная Ирина Владимировна испытывала нежную любовь к людям, чьи имена-фамилии начинаются на букву «В», с хронически молчащими телефонами. Вахрамеев, Вахрушева, Ваграм, Варя. Следующие дни, иной раз и вечера – если телефон оказывался домашним, – слились в один, одинаковый, проходящий по плану: накрутить на диске номер, представиться, пригласить «для разговора» или же, в зависимости от того, кто на другом конце телефонной линии, договориться о встрече.

– Элизабет, он пытался с тобой заговорить? Он сказал тебе что-нибудь?

Люди были вполне обычные, разве что мясник Ваграм попытался всучить полтуши несчастного барана, не без оснований полагая, что делает нечто из ряда вон выходящее (откуда ж ему было знать, что перед ним сын одного из лучших стоматологов Москвы, к тому же ненавидящий баранину сызмальства). Тряся бараньей тушей, Ваграм умолял:

– Бери, дорогой. Свежайший же, на чистой траве, в чистом поле откормленный. Кому другому не предложил. Как Ирине-джан предлагаю! – а Саша, вежливо подавляя отрыжку, вежливо же отказывался.

Джим пытался разобрать выражение ее лица, но видел только щеки, покрасневшие от переполнявших ее чувств. Он сделал шаг, взял Элизабет за руку и крепко сжал, словно желая чувствовать ее еще ближе.

– Ну и дурак, – заметил Генка, – что хорошему барану пропадать. Интересно вот только, откуда в Москве скотина, на чистых травах кормленая…

– А она у вас только есть, трава чистая, – огрызнулся Чередников.

– Пенни его любила… Она рассказывала про этого человека, когда еще никто не знал, что нас ждет, даже мама. Она напевала песенку, когда качалась в саду на качелях. Как-то раз она призналась, что этой песенке ее научил грустный человек и, когда она ее пела, ему было приятно. Он выглядел чуточку более счастливым, и Пенни это нравилось. Она всегда говорила, что этого человека прислал папа, чтобы он за нами присматривал. Но она ошибалась. Он был здесь еще до нас…

– И у нас не везде, – изображая объективность, согласился Гоманов, – потому тем более интересно, откуда на Белорусском рыночке столицы взялся такого рода баран.

– Ты мне так и не сказала, удалось ли тебе с ним пообщаться, – напомнил Джим.

Этот вопрос так его заинтересовал, что он сбегал с ним сначала к «старшим», потом, когда его, по всей видимости, отослали заниматься насущными проблемами, отправился к «смежникам», в отдел к хозяйственникам. Вот там его приняли, по всему судя, как родного. Во всяком случае, очень скоро с тов. Адамяном Ваграмом Ашотовичем Чередников столкнулся в коридоре: чисто одетый и побритый, но очевидно полинявший, утративший лоск да блеск, он отыскивал нужный кабинет отдела борьбы с хищениями социалистической собственности и спекуляцией, сверяясь с повесткой…

Элизабет вздохнула и машинально коснулась его пальцев.

– Прав я был, – важно поведал Генка, в очередной раз вылавливая из компота столь презираемую, но все-таки съедаемую грушу, – он, конечно, не простой уголовник. Привлекался три раза: в Ереване, потом в Ессентуках, последний раз были попытки уже тут, когда устроился рубщиком мяса на рынок. А тут же как получается: приезжают колхознички сдавать мясо и выстраиваются в очереди то в лабораторию, то дирекцию, то еще черт знает куда. Не хочешь весь день в очередях потерять – иди к Ваграму, он примет.

– И принимал.

– Я видела, как он плачет, – ответила она. – А потом все как-то спуталось. Я думала, что сплю и вижу сон, но он действительно стоял у окна. Он горько рыдал и что-то бормотал. Тихо, едва слышно. А потом внезапно умолк, и лицо исказила ненависть. «Их боль за мою боль», – вот и все, что он сказал. И исчез.

– И принимал.

– А какой ему интерес?

– Ну как же. Дает, скажем, меньше госзакупочной цену… а может, если поинтересоваться по месту работы, и обвешивает. Надо гирьки проверить, наверняка в них высверлено.

13

– Это зачем?

Генка глянул изумленно:

– Родное сердце, ты с какой пальмы слез? И этого не ведаешь? – Он бесцеремонно отобрал у Шурика горбушку, которую тот выпросил для себя, выставил ее перед чередниковским носом. – Вот у тебя пятикилограммовая гиря. – Взяв ножик, проковырял в корочке три мышиные дырки. – Просверлил, залил свинца – и порядок. Лапотник тебе на весы давно уж пять кило положил, а ты держишься молодцом: как же, дорогой товарищ? Честные, советской лабораторией поверенные весы говорят одно, а ты все свое гонишь, кто врет?

Услышав на другом конце телефонной линии дрожащий голос шерифа Ларка, Алан сразу понял: что-то произошло. И, скорее всего, произошло что-то скверное. Старик был так встревожен, что потерял обычную уверенность в себе. Он не стал объяснять, почему доктор Фостер понадобился ему так срочно. Все знали, что Ларк – человек непростой. Так было с тех пор, как он овдовел. Вечно чем-нибудь раздражен. Хотя Алан понимал, что раздражение – всего лишь маска, за которой шериф пытается скрыть печаль или одиночество. Он давно уже заметил это свойство в людях ранимых, хрупких. Особенно если они потеряли друзей или близких. Спасаясь от одиночества, Ларк с головой уходил в работу. Вначале ему помогал Томми Нортон, парень из большого города, решительный, влюбленный в свое дело, к тому же приятный в общении. Затем появилась Элен Дункан, женщина внушительных габаритов, отважная и мужественная, как сержант кавалерии. Родственников в Пойнт-Спирите у Элен не было, и она проводила в участке много часов, что саму ее нисколько не волновало. Ее умений и сноровки хватало, чтобы сработаться с неуживчивым шерифом. Кое-кто в шутку поговаривал, что ей даже передались ужимки Ларка: его манера посматривать искоса, склонность к крепкому словцу, когда что-то его не устраивало. Но, несмотря на все, жители Пойнт-Спирита симпатизировали Ларку и вот уже много лет чувствовали себя в безопасности. Все знали старого шерифа, все его уважали. Ему прощали его едкий и временами склочный характер, охотно его терпели и даже по-своему любили.

– Ловко.

– Это они могут. – Генка явно собирался вцепиться в горбушку, но все-таки, разделив, половину вернул Саше. – Помяни мое слово, шурует товарищ Адамян, да не один.

– Тут такое дело, доктор Фостер, – заговорил шериф, едва Алан прижал к уху трубку, – у нас проблемы, и было бы здорово, если бы вы приехали. Срочно приезжайте, слышите? Дело важное.

Он еще что-то восторженно бормотал, рассказывал какие-то красочные случаи из своей прошлой практики; Чередников автоматически кивал, думая о том, что вот еще несколько часов потеряно напрасно. Пустышка за пустышкой.

Однако Гоманов, точно услышав его мысли, прервал свои охотничьи рассказы, подчеркнул:

Алан уселся за руль автомобиля. Несколько секунд он рассматривал дом Мэри Энн, уютные окошки, белые занавески с незамысловатым узором, фасад из красного кирпича и маленькие оконца с окантовкой в виде арок.

– Пустышка – тоже результат, размер которого не имеет значения. Ты ж другим облегчаешь труды; вот наработаешь опыт, станешь ценным сотрудником – так другой будет тебе же прямую, ясную дорогу расчищать. А пока работай как следует – и будь что будет.

– Так что там случилось, Ларк?

И Саша, понимая, что желчный Гоманов прав, самоотверженно расчищал. Впрочем, ничего сложного в этой работе не было. Беспокоили и раздражали прорехи, которые никак не удавалось заштопать, и Чередников прекрасно понимал, что «замазать» их, как выражался адвокат Беленький, не удастся.

Возможно, что и у Гоманова были такого же рода «черные дыры», но поскольку старший он, то в дураках окажется именно Шурик и никто другой. И это беспокоило. В сотый раз он со скрупулезностью отчаяния заказывал переговоры на номер с телефонным кодом Ленинградской области, помеченный в книжке как «Валаам» и «о» с точкой, и получал отлуп: с утра рано, утром поздно, днем, рано-поздно вечером и так далее, – молчал телефон.

Комиссар помолчал. Затем откашлялся и произнес:

– И что? – требовательно спросил Гоманов, в очередной раз задав вопрос и получив в ответ порцию блеянья. – Что сказать желаешь? Или думаешь отскочить, отрапортовать: нету, мол? Выясняй, где установлен телефон, на кого зарегистрирован, и выезжай на место.

– В Ленинградскую область? – ужаснулся Чередников.

– Лучше бы вы подъехали. Терпеть не могу мобильные телефоны. Эти их антенны посреди пшеничных полей излучают всякую дрянь, вы что, не знали? Лично я уверен в этом.

– А что пугаешься? Мама не отпустит? – поддразнил Генка, но тотчас великодушно успокоил: – Не плачь, не плачь. Просто уточни, что за номер и на кого зарегистрирован, а там решим по ситуации.

Ответ на запрос не то что обескуражил, но удивил. Номер, обозначенный в запросе, принадлежит двадцатке верующих, зарегистрированной в Ленинградской области. Старостой значится Скорин Вячеслав Игнатьевич.

– Вас понял. Сейчас буду.

– Вот это номер. Любопытно, что общего у модистки-выпендрюхи с попами. – Гоманов, забывшись, взлохматил свои лохмы и тотчас, спохватившись, принялся приглаживать снова. Ему было назначено на ковер к руководству.

– Что же? – поинтересовался Чередников, почему-то свято уверенный, что Генка-всезнайка немедленно ему ответит.

Какой смысл спорить об антеннах? Ларк – один из тех людей, которым всюду мерещатся заговоры. Его последнее замечание вообще ни в какие ворота не лезло, и, прежде чем нажать отбой, доктор с трудом сдержал переполнявшую его ярость. Тем не менее через двадцать минут он был на месте. Припарковался на стоянке, специально огороженной для полицейских машин. Несколько человек, одетых в костюмы, которых он прежде никогда не видел, вышли из дверей, сели в чудной автомобиль, припаркованный неподалеку от машины Алана, и умчались в неизвестном направлении. Медленно разматывая шарф, доктор растерянно смотрел на облако пыли, поднявшейся из-под колес.

Но тот предложил:

– А поехали посмотрим. Я не прочь. Давно в Ленинграде был?

– Идемте, доктор Фостер, – раздался голос Ларка, поджидавшего его на крыльце. – Берите свой чемодан и следуйте за мной.

– Давно, на эти белые ночи, – не подумав, брякнул Шурик и тотчас прикусил язык.

– Тогда и сиди дома, – съязвил Гоманов, но тотчас сжалился: – Ладно, не плачь. Что у тебя там по книжке, все понятно? Только один этот телефон?

Какого черта тут происходит? Кто все эти люди? Доктор пытался что-то понять, всматриваясь в сутулую спину Ларка, которая мелькнула между двумя колоннами, подпиравшими козырек полицейского участка. Затем сложил шарф и спрятал в карман пальто.

– Ну, в целом…

Однако Генка, перед которым уже маячили Адмиралтейский шпиль, «Аврора», Медный всадник, бескрайняя Нева и кто знает еще что, не стал дожидаться окончания, а бросив:

– Что случилось?

– Надо Филатычу доложиться. Тут сиди, – ушел.

Чередников поднялся, потер натруженные уши, прошелся по кабинету, помахал руками на манер производственной гимнастики. Открыл бутылку нарзана, уселся на подоконник. Все-таки жарко в Москве летом, душно, не то что в Зеленограде. Никак не привыкнуть к этой пыли и шуму. Во дворе Петровки какие-то девицы толпились, платьица в талию, каблучки тоненькие, и что-то важно втолковывала им Галка Таушева, самая красивая из всех возможных красавиц. И тотчас почему-то повеяло свежестью, прохладой, точно от ее серого морозного взгляда.

– Спросите лучше, чего не случилось, доктор. Форменное несчастье. Просто ужас один.

«Просто поливалка проехала по бульвару. Тьфу, отставить», – строго приказал он сам себе и, гордясь своей дисциплинированностью, снова обратился к списку телефонов.

Надо было бы как-то исправлять ситуацию, ведь он душой покривил, уверив Гоманова в том, что с другими все понятно.

Судя по всему, «несчастье» и правда должно было быть форменным. Элен сидела на своем рабочем месте, изможденная и очень бледная. Ее щеки пересекали темные полоски потекшей туши. Алану показалось, что в руках она держит что-то вроде марионетки, точнее, то, что от этой марионетки осталось: веревочки перепутались, руки и ноги вывернуты и сломаны. Элен вытащила из ящика носовой платок и громко высморкалась. Она не заметила, что кто-то вошел. Уронила на стол ворох веревок и дощечек и, положив голову на ладони, безутешно зарыдала.

Была в списке, который он должен был отработать, еще строчка, по-прежнему неясная. Конечно, при желании можно было бы отбрехаться, поскольку номер телефона был старательно, с сильным нажимом замаран химическим карандашом.

Вот был отличный повод сгонять на поклон к Таушевой, нижайше просить помощи и содействия в расшифровке этой страшной тайны, но сдержался: вооружившись лупой и терпением, через какое-то время Саша почти готов был поклясться, что этот номер телефона принадлежит Вале, номер К 3-86-23. Он звякнул по этому номеру и как раз с тупой добросовестностью слушал гудки, когда вернулся Гоманов.

– Господи, да что у вас тут происходит?

– Шурик, пляши. Выбил командировку аж на целый день, выезжаем завтра.

Смолчать в данном случае было бы верхом коварства, и Саша решился:

– Сегодня в полдень мы обнаружили на склоне холма «Шевроле» Гранта. Его увидели туристы, которые проезжали мимо на автобусе и остановились сделать свои дела. Патрик и Брэди Роуз погибли в аварии. Парни откуда-то ехали, машина была набита пивными банками и гашишем. Похоже, не справились с управлением и улетели в кювет. А все эта чертова дорога вокруг лесопилки – чего там только не случалось. Сплошные повороты.

– Гена, это не все еще, не дозвонился я до одного… – выложил все, приготовился к потоку площадной брани.

Однако Гоманов, вопреки ожиданиям, не разорался. До того красноречиво молчал Гоманов, что Шурика передернуло.

– Они мертвы? – воскликнул Алан. – Патрик и Брэди погибли?

То ли стих на него умный напал, то ли о чем-то переговорено было в кабинете руководства, но он, всего-то старлей, взирал с милой, понимающей улыбкой, с теплотой в глазах, как на многообещающего, но старательного недоумка. Он, Генка, знает, что перед ним именно недоразвитый, который и сам понимает свою ущербность, испытывая при этом надлежащий уровень нервозности и неуверенности. В его цыганских глазищах терпение, всепрощение, готовность к самопожертвованию – что ж, придется помогать, поддерживать, втолковывать, делиться ценными знаниями, жемчужинами опыта. Это ведь будущее советского правопорядка перед ним, и другого не будет. Придется выращивать то, что есть…

Ларк вытаращил на него свои маленькие серые глазки и медленно покачал головой.

Заложив за голову длинные не по росту, жилистые руки, Генка потянулся, как кот, и заговорил, глядя в потолок:

– Ничего страшного, товарищ! Новичок в вашем положении может быть несколько неорганизован, не всегда понимает, как работает коллектив. Но вы не отчаивайтесь. Пытайтесь эволюционировать из зародыша в человека. Шурик! Надо работать постепенно, поступательно… или как там? Ты ж с высшим образованием?

– Да, а ты?..

– Философию не прогуливал? – уточнил Гоманов, проигнорировав вопрос.

– Именно так. Их семьи отправились в Портленд несколько часов назад. Когда парней нашли, оба находились в машине. Не хочу вдаваться в детали, но результаты срочной экспертизы показали, что умерли они мгновенно. Оба тела – сплошные раны и ушибы. У мальчишки Грантов перелом основания черепа, а у Брэди… лицо так изуродовано, что его едва опознали. Бедняги забыли пристегнуться. Скоро придут результаты вскрытия, но, думаю, они лишь подтвердят мои слова.

– «Отл.» у меня.

– Вот и давай действовать диалектически. Для начала отправляйся собирать вещи, только много не тащи, сидеть нам некогда будет. Надо поспеть отыскать эту двадцатку и этого Вячеслава Игнатьевича.

– Это же ужасно. Чудовищно, – пробормотал потрясенный Алан.

– Гена, в книжке записан не Вячеслав, а Валаам, к тому же «о».

Гоманов нетерпеливо прервал:

– Будь я проклят, если хоть что-то понимаю в современной молодежи. Напьются, накурятся и лезут на дорогу. Воображают себя хозяевами мира. Родители уже у нас побывали. На них лица нет. В общем, хорошего мало, доктор. Ох как мало.

– Ну кто их, этих сектантов, знает. Может, он по паспорту Вячеслав, а по-ихнему сакральному – очень даже Валаам. «Тучи над Борском» видал?

– Не досмотрел, – признался Шурик.

– Боже… Просто поверить не могу. Только вчера встретил Патрика в кафе на заправке. – Алан вытер ладонью лоб и покосился на зареванную Элен. – Но я-то чем могу вам помочь? Мне сказали, что судебная экспертиза уже занялась этим делом. Те люди, которые недавно от вас вышли, скорее всего, из полиции Портленда.

– А зря. Программное, можно сказать, произведение. В общем, поезжай домой, собирайся, встречаемся на вокзале.

…На последней электричке Саша отчалил от Ленинградского вокзала. День был долгий, бестолковый, но все-таки неплохо все получилось: и к маме наведаться сумел, и вещи собрать. Как ни старался вести себя тихо, все-таки разбудил, а скорее всего, мама и не спала. По крайней мере, выслушав сбивчивый, невнятный доклад, она поняла все очень быстро и правильно. И спросила по сути, прочитав чередниковские трусливые мыслишки, стыдливо загнанные в самый темный, никому не ведомый угол:

Шериф посмотрел на него немного странно и сжал челюсти так сильно, что на щеках заиграли желваки. Он неуверенно переминался с ноги на ногу и то и дело прикасался к шляпе. Было заметно, что он нервничает.

– Может, все-таки вернуться в адвокатуру? Чем ты занимаешься целыми днями, как это соотносится с твоим образованием? Развиваешься ли ты – нет и нет. Леонид Моисеевич как-то наведывался, спрашивал, как дела, успехи – ведь и сказать-то нечего.

– Какое дело Моисеичу до моих дел? – проворчал Чередников, пожирая мамины бесподобные котлеты по-киевски.

– Он к тебе очень хорошо относится. Считает тебя перспективным правоведом. Беспокоится, как бы не пропали твои таланты… вот так, за здорово живешь.

– Есть еще кое-что, – в конце концов проворчал он. – Это не связано с нашим делом, но есть причины, по которым мы пригласили именно вас. Вчера ночью мой помощник заехал на лесопилку. Ничего особенного, просто мы увидели огни вдалеке и решили, что это мальчишки. А сегодня он не вышел на работу. Элен ему позвонила домой. Рация не отвечала, и мы начали волноваться. В одиннадцать утра старик Джонс, лесоруб, который когда-то там работал, обнаружил его машину неподалеку от фабричного корпуса. И никаких следов Томми. Старый дурак то и дело охотится в лесу и знает Брайдел-Вейл как свои пять пальцев. Я отправил агента Перкинса. Черт побери, а? В этом мерзком городишке с двумя тысячами жителей никогда ничего не случалось. У Перкинса выпало несколько выходных подряд, вот он и заехал глянуть, какого черта там происходит. Джонс обнаружил пятна крови на склоне возле реки. Мы решили, что парень споткнулся и упал вниз. Но раз так, откуда взялись две пустые гильзы среди веток? Вот чего мы понять не можем. Когда летишь с чертового пандуса, ружье не выстреливает.

Саша, вспомнив красноречивую, немногословную речь Гоманова, внушительно начал:

– Мамочка, привыкни, пожалуйста, к мысли о том, что я выбрал свой путь. Уж не маленький и даже работаю в МУРе…

– Да, но при чем тут я?

Но маму на эти театральные эффекты не купишь. Она, вздохнув, закруглила дискуссию и снова спросила прямо и по сути:

– Красивая она?

– Погодите, доктор. Часа через два Томми Нортон нашелся – он брел куда глаза глядят по дороге на Брайдал-Вейл. В трех километрах от места, где нашли погибших парней. В руке – полностью разряженный служебный пистолет. Не буду рассказывать, в каком виде был Томми, когда его нашли. Сами сейчас увидите. Одна нога изуродована – должно быть, где-то ударился. А главное, парень сильно не в себе. Полностью спятил.

– Очень, – чистосердечно признал он, плюнув на конспирацию и понимая, что мама все равно все поймет.

– И командир хороший? И товарищи?

– Вы говорите, он здесь? А почему не в больнице?

– Хорошие все. А начальник – не то что начальник, он ненамного меня старше. Но гораздо, гораздо умнее…

– Да, здесь. Его заперли в одной из камер.

– Что, завидно? – с сочувствием спросила мама.

– Не то слово. У него и образования-то, думаю, что никакого. Может, и в самом деле ты права: пока не поздно, пока не опозорился, не вернуться ли к Моисеичу…

Последние слова Ларка окончательно сбили Алана с толку.

И тут мама Вера Владимировна снова удивила. Вот ведь знает ее всю свою жизнь, а она все как книга непрочитанная.

– Заперли? Но что он сделал?

– Возвращаться куда бы то ни было надо с триумфом, а не как побитая собака. Если тебя твоя служба чему-то учит, пусть и с тумаками, с самолюбием отдавленным, то служи. Сбежать всегда успеешь, правда?

Ларк снял шляпу.

– Умеешь ты вдохновить, – заметил сын. – Но мысль твою я понял и даже разделяю.

– Ну вот и славно. – Мама запросто, не считаясь ни с двадцатью тремя годами, ни со званием, ни с ростом, просто встала и чмокнула его в макушку. – Это хорошо, когда у ребенка все хорошо. Вещички выложила, выбери, что тебе понадобится. Свитер положу.

– Черт возьми, доктор, – прорычал он сквозь зубы, – никто его не запирал. Перкинс посадил его в машину и доставил сюда. Томми не произнес ни слова: молча вылез из машины и вырвал у меня из рук ключи от камер, чтоб его черти взяли. И там, внизу, запер сам себя.

– Не надо.

– Надо. Это Ленинград, – мама погрозила пальцем, по-прежнему маленьким, изящным, но на котором уже проявлялись на суставах артритные узлы от постоянной, тяжелой, тонкой работы. – Доброй ночи, малыш.

– А заодно сломал мою куклу, – прорыдала Элен, убирая с лица намокшие от слез волосы. – Он обезумел. Спятил. Видели, что он сделал? Мне ее племянник подарил!

Быстро собрав белье, рубашки, носки и воровато отложив в сторону свитер, Чередников с огромным удовольствием растянулся на собственной – не с панцирной сеткой! – кровати.

«Как хорошо все-таки дома, спокойно… проспать бы все, и ну их всех в баню…» – снова завозилась крамольная мысль, но теперь лейтенант Чередников, странно ободренный маминой поддержкой, решительно одернул себя: «Отставить глупости! Служба есть служба» – и заснул с чувством огромного, но выполненного долга. Одержал-таки победочку, пусть и малюсенькую, без микроскопа не разглядишь. И все-таки одержал.

– Выходить наружу отказывается категорически, – продолжал Ларк. – Бормочет себе под нос какую-то галиматью. Понятия не имею, где черти его носили и какого фига он спятил. Кричит, что его преследует огромная марионетка. Вы слышите? Марионетка за ним гонится! Что за чертово дерьмо! Ворвался сюда перекошенный, весь какой-то потерянный, как будто наглотался таблеток и тычется теперь, не разбирая куда. Увидел марионетку Элен – и давай ее колошматить. Остальное вы знаете. Сидит внизу и отказывается выходить из камеры.

* * *

Встретились на Ленинградском вокзале, погрузились на «Красную стрелу». Генка, невыспавшийся, но чем-то ужасно довольный, травил какие-то байки, анекдоты, говорил о чем угодно, кроме одного: как будем решать стоящую перед ними задачу. Что ж, становилось понятно, что с Гомановым можно и поладить, и в разведку сходить. Саша понял, что тащат его в колыбель революции просто за компанию, что там вдвоем делать? Ведь едут не в притон, не на хазу или как это там у них называется. Не на медведя идут, а на поиски обычной недозакрытой двадцатки, то есть церквушки под Ленинградом.

Алан был в шоке. Но потряс его не путаный и бессмысленный рассказ Ларка, а известие о трагической гибели двоих подростков. Боже правый! Остался ли в этом мире еще хоть какой-то здравый смысл? Привидение, угрожающее его любимой женщине, соседка, полезшая в петлю, а теперь еще это. Что происходит? Мысли беспорядочно толпились у Алана в голове, пока он вслед за Ларком спускался по лестнице, ведущей на цокольный этаж, где располагались камеры. Никогда прежде не был он в этом лабиринте, состоящем из узких коридоров. Справа показалась металлическая дверь с крошечным стеклянным оконцем посередине; судя по скрипу и тому усилию, с которым шериф ее отпер, весила она не менее тонны. За ней открылось просторное помещение, с двух сторон которого тянулись ряды камер с толстыми стальными решетками. Общим числом их было шесть. Вскоре он увидел и Томми: тот сидел на лежанке в последней из камер, дальней от двери. Он все еще был в полицейской форме. Голова, свисающая между колен. Взгляд, устремленный в пол. Правая штанины Томми представляла собой сплошные лохмотья, сквозь которые виднелась исцарапанная нога, безобразная рваная рана и остатки травинок и мелких веток. Вся форма была перепачкана глиной и пропитана водой. Когда он поднял голову и посмотрел на вошедших, Алан увидел темные круги вокруг глаз, отекшие веки и ссадину на губе, которая тянулась до самой щеки. Выглядел Томми ужасно, не считая выражения паники, отразившейся у него на лице при виде Ларка.

В поезде Генка тотчас заснул; Чередников, который твердо решил не спать всю дорогу, радовался первой служебной командировке – до той поры, как Гоманов растолкал его уже на Московском вокзале, пока не вылезли они на перрон. И летний Ленинград поприветствовал их такой ударной порцией свежести, что Шурикова радость по поводу нежданной поездки моментом улетучилась. Ветра в колыбели революции гуляли лютые, пронизывающие, можно сказать, трезвящие. Немедленно захотелось обратно в Москву, в теплый кабинет. Снова полезли в голову различные пораженческие мысли: никак, Гоманов потащил его с собой в воспитательных целях, показать салаге работу без прикрас? Что, один не мог смотаться? «Да и дернул черт меня брякнуть про белые ночи. Этот-то небось отдыхать ездит только на картоху… и какого лешего я выложил свитер?!» – запоздало каялся Чередников, плотнее заворачиваясь в свой замшевый пиджачок, мамин подарок.

– Я никуда отсюда не пойду! – крикнул он. – Слышите? Пока эта тварь не сдохнет и не отправится прямиком в ад!

Говорили, и не один раз, с самого детства: слушайся старших, в особенности маму! А ты, московский щеголь, уже на полпути к тому, чтобы дать дуба на ленинградских узких тротуарах.

– Томми, я Алан. Ты меня узнаешь?

Тьфу ты, как холодно-то.

– Лапсердак у тебя знатный, как на танцы, – позубоскалил Гоманов, поднимая горло верблюжьего свитера.

Полицейский с трудом оторвал взгляд от шерифа и взглянул на Алана.

Мерзавец! «Не набирай вещей!», а сам с чемоданом. И наверняка назло так долго и нудно изучает расписание электричек. Чередников не выдержал, взмолился:

– Я не идиот, доктор Фостер, и проклятую память мне не отшибло. В том-то и проблема… Боюсь, что никогда она не очистится, эта чертова память… – он всхлипнул.

– Да пошли уж, поехали, сейчас дуба дадим.

– Смотря кто, – бессердечно заметил тот. – А я вот интересуюсь, куда ты так торопишься. К обедне уже не поспели, днем наверняка никого нет, до ближайшего жилья там – я по карте прикинул – километров пять.

– Томми, я должен войти в камеру и осмотреть твои раны, – продолжал Алан. – Тебе придется отпереть дверь и пустить меня внутрь.

– И что? Не успеем на электричку – будем в лесу ночевать?

Синие глаза Томми вновь уперлись в Ларка долгим, пронзительным взглядом. Алан понимал, что парень слишком напуган и не владеет собой. Вежливо обратившись к Ларку, он попросил оставить их с Томми наедине. Тот выбранился сквозь зубы, но отошел от камеры и исчез в коридоре.

– Ну а что? – хладнокровно произнес Гоманов. – Если где-нибудь не приютят, то придется так. Или на попутках на вокзал, до поезда, если решится кто. А тебе чего, «Асторию» подавай?

Чередников разумно промолчал, потому что задень старлея – он несколько дней булькать будет, исходить желчью. Лекцию прочтет еще минут на тридцать, тут ему, теплолюбивому москвичу, и конец придет.

– Томми, – начал Алан, – давай-ка я осмотрю твою ногу, а заодно и рану на губе. А потом просто уйду. Я не буду заставлять тебя выходить из камеры, если тебе так этого не хочется. Обещаю.



Шурик смирился. И от безысходности вспомнился чокнутый сосед по дому, помешанный на индусах и йоге. Он настаивал на том, что если сконцентрировать внимание на макушке, смотреть глубоко в себя, то вообще ничего не станет вокруг – ни жары, ни холода, сплошная нирвана. Чередников попробовал сосредоточиться и направить взор внутрь души и чуть не вывихнул глазные яблоки. Впрочем, стало потеплее. Или ветер сменил направление?

– Не разрешайте им меня отсюда вытаскивать, доктор, – простонал Томми. – Эта штука… эта штука поджидает меня снаружи. Я всю ночь от нее удирал. Здесь она меня не достанет, правда же? Нет, здесь она меня не тронет.

Наконец погрузились в нужную электричку. В ней тоже было свежо, к тому же в вагоне ехали сплошь хладостойкие ленинградцы, смеющиеся в лицо ветрам, поэтому все окна были распахнуты, и зверски дуло. Генка, демонстрируя очередную сторону своего многогранного характера, вручил ему шарф, теплый и кусачий. На вялые возражения огрызнулся: мне, мол, ни к чему, у меня свитер с горлом. От шарфа вниз по всему телу расплывалось такое удивительно-колючее тепло, что Шурик сам не заметил, как задремал, и очнулся, когда Генка начал пихать его под ребра:

Он судорожно ощупал лежанку, затем посмотрел на потолок и стены камеры.

– Эй, сурок, вставай, не спи – замерзнешь.

– Томми, пожалуйста, открой дверь. – Неприятное чувство бессилия охватило Алана. С каждой секундой Томми становился все более возбужденным, более взвинченным. – Смотри, у меня с собой саквояж. Я мог бы обработать твою рану на ноге, если ты мне, конечно, позволишь это сделать. Дам тебе лекарство, чтобы ты почувствовал себя лучше и мы могли бы поговорить, если ты этого хочешь.

Выгрузились на ветхой платформе, чья старость наступила еще до Великой Октябрьской революции – приходилось внимательно смотреть под ноги, чтобы не провалиться в тартарары. Выловили бодрую старушенцию, похожую на местную дачницу, которая сначала решительно отнекивалась, что и понятия о «таких-то вещах» не имеет. И все-таки, изучив предъявленные удостоверения, несколько успокоилась и подробным образом указала азимут, упоминая при этом такие подробности – вплоть до третьей сосны на втором просеке, – что возникали смутные подозрения, не шпионка ли. Само собой, следуя столь детальным указаниям, они заплутали. Уже заметно смеркалось, железная дорога была невесть где, а где залив, понять можно было легко, по ветру. И по тому, что где-то за соснами маячила светлая водяная гладь и переругивались чайки. Наконец откуда-то со стороны рявкнул маневровый паровоз, и Шурик успокоился: стало быть, не так далеко железка, часа полтора-два. О том, где там, на железке, хоть какая-то остановка, он решил не думать. Вокруг, впрочем, было хорошо, ветер между деревьями гулял свежий, балтийский, пахло прелью и почему-то медом. Но вот куда они брели – совершенно было непонятно до тех пор, пока глазастый Гоманов не увидел пляшущий между деревьями огонек.

– А вот и наши мракобесы, – порадовался старлей и уверенно устремился на свет.

– Поговорить? – взвизгнул Томми и дико заржал. – О чем говорить? Мне никто не верит. Все считают, что у меня съехала крыша. Знаете, что я вам скажу? Ваши таблетки мне ни черта не помогут. Мне поможет только одна таблетка, доктор: та, которая отключает память. Вы и представить себе не можете, что это было. Я ее видел собственными глазами, – проговорил он, раскачиваясь. – Вы не поверите: это была кукла. Представьте себе, марионетка! И знаете еще что? Я в эту тварь выстрелил. Да, я это сделал. А что мне еще оставалось? Она бросилась на меня, как гиена. Я был уверен, что она меня убьет. Вы не представляете, что значит бежать вниз по чертовой горе, когда за тобой гонится такая гадина.

Тропинка извивалась среди высоких сосен, словно блуждающие болотные огоньки. Хрустели ветки под ногами, точно снег, таинственные туманные тени блуждали среди сосен, ледяной ветер, точно поддразнивая, гулял по вершинам, незаметно все ниже спускаясь. Уже показалась мерцающая луна, совершенно не летняя, и путь она не освещала, а лишь путала, отражаясь от всего мало-мальски светлого. По такой тропинке в темном холодном сосновом лесу было бы неплохо пройтись тепло одетым в приятной компании, а уж никак не на пару с раздраженным начальством, когда из теплого – только чужой шарф на шее.

Он умолк. Руки дрожали, глаза перебегали с места на место. Алан не мог прийти в себя после того, что услышал. Как такой опытный, закаленный человек, как Томми Нортон, мог оказаться в такой бредовой ситуации и выглядеть так плачевно? Внезапно он заметил, что Томми пристально на него смотрит. Его глаза наполнились слезами.

По счастью, тропинка вывела-таки к нужному месту. Церковью оказалось одно крыло обычного барака, двухэтажного, дощатого, порядком потрепанного жизнью. Доски стен, побитые просоленными ветрами, прямо-таки молили о покраске, зато купол над крышей возвышался свежесрубленный, недавно покрытый каким-то особо пахучим составом, чуть ли не корабельным лаком, как предположил Генка, потянув носом.

– Откуда достают, черти? – проворчал он. – Вот же контра.

– Я не вру, доктор Фостер. Клянусь Богом, – всхлипнул он. – Эта штуковина пряталась на лесопилке, а потом на меня бросилась. А я же марионеток терпеть не могу! Как раз говорили про них с Элен, когда я собирался в это проклятое место. Я думал, это кто-то решил пошутить. Патрик забавляется и его чертова компашка.

Впрочем, тут почему-то было умиротворенно и уютно, из приоткрытых дверей веяло теплом, особым свечным духом – не парафиновым, а мягким, даже показалось, что пахло воском. Было слышно, как мерный, красивый, чуть надтреснутый от простуды женский голос читал какие-то слова. Сквозь тщательно вымытые стекла пробивался уютный свет. Начал накрапывать дождь, такой вкрадчивый, многообещающий, какими могут быть осадки на берегу холодного морского залива, – так что так и тянуло войти погреться.

– Как ты сказал? Ненавидишь марионеток?

– Пошли, что ли? – предложил Саша, ежась.

Генка кривился, как от кислого, по его физиономии было видно, что он из непримиримых атеистов. Шурик же в церкви был лишь однажды, в Загорске, с набожной подругой на Пасху, и выскочил как ошпаренный, когда поп попробовал поднести ему крест, обцелованный сотнями бабуль. Как раз ходил по Москве какой-то заморский грипп, а они тут лобызают… да, струсил! Но ни одна подруга не стоит отвалившихся легких.

– Не выношу! – запальчиво воскликнул Томми. – С детства. Сколько себя помню, всегда они меня с ума сводили. Короче, я сделал свою работу и хотел было ехать домой… Тут-то он и выпрыгнул на меня… Господи…

Дождь усиливался. Генка колебался и как-то неуверенно оглядывался, точно стесняясь.

Алан совсем растерялся. И все же какая-то часть его сознания готова была поверить словам парня.

– А теперь выслушай меня, Томми. Я хочу, чтобы ты открыл дверь и я мог сделать свою работу.

– Нет никого, – зачем-то заметил Чередников. – И сейчас как польет.

Кому тут быть-то? Церковь стояла на отшибе, жилья вокруг не видать. В подтверждение же последнего тезиса сверху как будто душ включили, и Гоманов решился:

– Да с какой стати мне вас пускать, доктор? Чтобы меня вытащили отсюда и отправили домой, а там ко мне снова явилось это чудище?

– Заходим.

– Нет, Томми. Я просто должен обработать твои раны. И еще потому, что я тебе верю.

Они вошли, аккуратно прикрыв дверь, и оказались в обычной прихожей обычного барака. Слева за причудливым фанерным ящиком, на котором был выжжен крест, сидел бодрый дядька, крючковатый, лысый. Он перестал перебирать бумажки, глянул остро поверх очков и осведомился, вроде бы радушно:

От удивления парень открыл рот.

– Вам кого, граждане?

Гоманов открыл удостоверение, спросил в ответ:

– Вы это просто так говорите.

– Вы Скорин Вячеслав Игнатьевич, староста?

– Не просто так. Не могу тебе назвать причину, по которой верю, но причина есть. Тут кое-что произошло, и я вынужден тебе верить. А больше я ничего пока сказать не могу.

Тот нисколько не удивился, не испугался, подтвердил:

– Так точно.

Алан вспомнил о человеке в комнате Мэри, о свистящем шепоте. Он заметил, как Томми потянулся рукой куда-то за спину и с болезненной гримасой почесал поясницу. Он не знал, что и думать: не ожидал от местного доктора, что тот поверит в его бредовую историю, и на всякий случай пытался просчитать, что все это значит. В следующее мгновение он с трудом поднялся на ноги и подошел к решетке. Вблизи он показался Алану еще более жалким. Губы дрожали, правая щека раздулась и превратилась в сплошной синяк.

– У вас тут некий отец Валаам присутствует?

– Числится. Служит, – подтвердил тот. – Вам вызвать или обождете?

– Не вздумайте шутить надо мной, доктор. Прошу вас, не обращайтесь со мной как с чокнутым. Если я выйду отсюда, тварь меня прикончит.

– Обождем, – сказал Генка. – Войти можно?

– А как же, милости просим.

– Я не хочу, чтобы так случилось, и вовсе не издеваюсь над тобой. Мои личные обстоятельства сложились таким образом, что я готов тебе поверить, но больше я ничего сказать не могу. Я не выгоню тебя отсюда, Томми, однако сильно сомневаюсь, что это решение проблемы. Ты сам прекрасно знаешь, что не сможешь провести остаток жизни здесь. В последние дни в Пойнт-Спирите кое-что случилось, и не у всякого наготове есть рациональное объяснение. Не знаю, утешит это ли тебя, но поверь: не ты один попал в странную ситуацию. Томми… – пробормотал он, – позволь тебе помочь.

Открыв дверь, староста посторонился, впустив гостей.