– Мы девчонок не обижаем.

– А между прочим, в чем обида-то? – изображая равнодушный интерес, спросил сержант. – Выкладывайте уж запросто, без свидетелей.

Защитники колебались. Наконец Санька угрюмо признал:

– Да нам-то откуда знать, Иван Саныч? Приперлась за полночь сеструха, опухшая от рева, мордасы кулачками трет, аж икает: Яшка, мол, как так?! Я ее тормошу: что сказал, что сделал? А она, дура такая, молчит и икает…

Он замолчал. Помолчал и сержант, потом, уразумев, что продолжения рассказа не будет, уточнил:

– Так что, это все?

– Все.

– На этом вот основании морды бить? Ну вы эти, лыцари. Не разобравшись, в драку лезть, к тому же двое на одного.

– Для такой крупной сволочи пары кулаков маловато, – вставил Маслов.

– А коли наврала девка, тогда что?

– Это как? – ошеломленно спросил Санька, пораженный поворотом темы.

Маслов, который чуть спокойней и куда умнее, признал:

– Тогда, конечно, беда. Только ведь, если Светке не верить, то кому тогда?

– Это да, как-никак Светка, – поддакнул сержант. – А ежели другой кто – лучше не надо вот так просто кулаками крутить. Не по-взрослому, нехорошо.

– А как хорошо? – требовательно вопросил Санька. – Терпеть, когда кого-то при тебе обижают?

– Не надо терпеть, – успокоил паренька Остапчук, – но и задаром не надо махач устраивать, потому как при таких раскладах можно и правому за решетку угодить. Очень просто.

– И как…

– Надо организованно. Тянет вас убогих и юродивых защищать – подрастите и записывайтесь в бригадмил. И сражайтесь на здоровье. А, Приходько? Ты ж у нас известный правдоруб, правдоискатель, тебе и карты в руки.

– Не, я других счастливить более не желаю. Да и ждать долго, – уже посветлев, отозвался Санька. – Ладно, Иван Саныч, пойдем мы, что ли?

– Да идите, что тут с вами, – разрешил добрый Остапчук. – Но впредь чтобы ни-ни. Усекли?

Пацаны заверили, что вполне.

«Ишь ты, дон-кихоты, заступнички, – думал Саныч. – Главное, чтобы это вот ценное качество не прошло, как блямбы на мордах, а там каким-нибудь дальновидным девчатам повезет… Эх, молодость».

8

Саныч отправился в отделение. Там тоже было не все блестяще – с тех пор как начальник в очередной раз загремел в больничку.

Хотя много чего подобное предвещало, а все равно случилось неожиданно. С неделю где-то капитан был не в себе, ходил рассеянный, невпопад отвечал, под нос бубнил. То ли давление скакало, то ли сердце пошаливало. Потом стало с ним совсем худо, еле сидел – бледный, весь в испарине, веко над глазом набухло и нависает капюшоном.

И все-таки оттягивал на себя самый паскудный участок, то есть работал с населением. Кротко, беспрекословно выслушивал всех – пока не заявился самый скверный посетитель, путевой обходчик Машкин, Иван Миронович. Он и его весеннее обострение.

Говорят, для смирения и воспитания характера каждому жизнь подсовывает персональную свинью и личные точильные камни. У Сорокина таковым был Мироныч, его сосед, помешанный на шпионах, вредительстве, диверсиях.

И ладно был бы он дурак набитый – нет. Машкин – человек умный, надежный, заслуженный. Сам откуда-то с югов, что и видно: по-калмыцки скуластый, раскосый, по лысой голове идет шрам наискосок, усы лихие, почти чапаевские, – но в районе он обосновался еще до войны. Толковый работяга и не летун, как пришел, так и по сей день трудился на железной дороге. Герой: когда в декабре сорок первого случилось грандиозное несчастье, благодаря Машкину – тогда он служил дежурным по станции – два вагона с фугасами удалось отвести от платформы. К тому же он, подхватив пожарный шланг, упавший из рук убитого огнеборца, несколько часов тушил пожар – пока самого осколком не тюкнуло. Чудом выжил мужик, но, как только заделали ему череп, тотчас сбежал на фронт, откуда вернулся вконец комиссованным инвалидом.

И все-таки в нем была видна большая сила, и ковылял он на своих двоих кривых весьма бодро, исправно неся свою службу. В общем, по всем статьям положительный, бывалый, безукоризненно выполняющий свою работу.

На редкость добрый и безмолвный: ни слова не сказал за все те годы, когда его, как одинокого, все отодвигали с жилплощадью. Так он и остался один в полуразрушенной казарме, а когда подселили Сорокина, то Мироныч немедленно настоял на том, чтобы поменяться комнатами. Причем возражений не принимал.

– Никаких! Сами судите, товарищ капитан: и больше площадь, и прихожая какая-никакая, и можно организовать вход отдельный, чтобы в любой момент можно было принять агентуру.

Все его хорошие черты сводила на нет его единственная странность: помешательство на вредительстве и шпионах. Бесспорно, бдительность необходима, но на Мироныча по весне и осени она находила нездоровая. Тогда он днем и ночью рыскал и по путям, что по его профессии объяснимо, и по окрестностям, обязательно находя «железные» доказательства того, что кто-то где-то кому-то вредит, пакостит и что-то замышляет.

Ладно бы держал свои «открытия» при себе, но ему нужны слушатели – и, посоветовавшись со своими товарищами в голове, Машкин утвердил на эту должность товарища капитана Сорокина. Во-первых, сосед и всегда под рукой, во-вторых, чуткий, бдительный и бывалый товарищ, умеющий единственным оком проникнуть в суть вещей. В-третьих, как раз ему Мироныч всецело доверял. От последнего обстоятельства Сорокин, который всегда уделял большое значение работе с населением, был не в восторге. К тому же если по месту проживания еще как-то удавалось уклоняться от общения – достаточно было таинственно намекнуть на то, что ждет «нужного человечка», – то на службе это было невозможно.

Хорошо еще, что недуг наваливался на него лишь по весне и осени. В остальное время года из Мироныча слова не вытянешь. Было дело, он и от Акимова скрывал ценные данные без особых мук совести – просто молчал. По весне же и осени из него сведения ценные – на его взгляд – так и перли, причем выдавались сугубо товарищу капитану Сорокину. Другие такой чести не удостаивались.

В тот несчастный день Мироныч снова завалился в отделение и битый час бубнил свое капитану, тыча пальцем в вещицу, выложенную на чистый платок, а Сорокин покорно кивал да кивал, выглядел как обычно, но было видно, как кожа на голове постепенно становится красной.

Остапчук, помнится, пригляделся: снова пуговица. С виду – не более чем полезное изобретение для застегивания, к тому же старенькая, грязная, неоднократно втоптанная в грязь, вон как дырки забиты. Вроде бы кайма какая-то, то ли узор, то ли буквы.

«Так из-за чего собрание? Что следует из этой пуговицы?»

Даже любопытно, какие дедукции из этого пустякового предмета вывел бдительный Машкин.

Иван Саныч прислушался.

– Товарищ капитан, вы человек опытный, сами понимаете: мелочей в нашем деле не бывает. Гляньте: от кого такая-то могла отвалиться? От вас? От меня? От Иван Саныча… товарищ сержант, наше почтение.

Остапчук поздоровался.

– Во-о-о-т, не исключено, что к этой пуговке пристегнуты такие штаны… – он задумался, но закончил решительно: – Вражеские.

– С чего же вы взяли, что это вражеская пуговица? – терпеливо спросил Сорокин, и видно было, что он не в первый раз задает этот вопрос. – Ее мог потерять кто угодно…

– Кто?

– Военнопленные, кто-то в трофейной одежде.

– Если бы все так было, то не стали бы ее затаптывать, – с уверенностью возразил Мироныч. – Гляньте, это вот земля, в дырочках. То есть ее не просто скинули с гравия, с пути, а старательно маскировали путем втаптывания в грунт.

– Раз так, то видели, что потеряли пуговку? Почему не подобрали, зачем втаптывать? – спросил Остапчук, которому без шуток было интересно: а как из этого вопроса выкрутится хитроумный Мироныч?

Однако тот с ответом на вопрос справился с блеском, хотя несколько мгновений и молчал, открывая и закрывая рот.

– А вот на ложный след навести. Может, сам натворил что, а есть личный вражина, а у того на штанах как раз такие вот пуговки. Надо оторвать эту вражескую пуговицу и подкинуть, чтобы сконьпрометировать…

– Все, – вдруг сказал Сорокин, легонько хлопая ладонью, целя по столу – и промахиваясь, – простите, товарищ Машкин. Саныч, валидолу.

Какая-то каша заваривалась у него во рту, Остапчук глянул на начальство, запаниковал и попытался запихать ему таблетку, а тот лишь мычал и пытался ухватить ее рукой. Иван Саныч помог, валидол отправился под язык, Сорокин откинулся на спинку стула и затих.

Мироныч продолжал сидеть с видом человека, готового заговорить вновь в любой момент, и Остапчуку пришлось ставить вопрос ребром:

– Товарищ Машкин, отложим. Сами видите, здоровье.

– Если здоровье, то на пенсию надо, – заметил Мироныч, поднимаясь.

Все-таки удивительный мужик. Как это он умудряется говорить правильные вещи так, что убить его охота?

Иван Саныч, конечно, сдержался. Просто выпроводил товарища за порог и бегом вернулся в кабинет. С облегчением увидел, что капитан Сорокин сидит уже ровно, и глаз держался в орбите, не посягал вылезти за пределы, и кожа на голове уже бледнела, принимала обычный, не алый оттенок.

– Заездил, подлец, – отдуваясь, пожаловался капитан. – Обострение у него, а страдаю я.

Саныч решительно снял с рычагов телефонную трубку:

– Николаевич, звоню в больничку. Надо отлежаться, Маргарита поможет.

– Нет, – отрезал капитан слабо, но твердо. – Слухи пойдут, толковать начнут, пятое-десятое… в нашу нельзя.

– Куда как лучше прям тут кончиться, на боевом посту, – ворчал Саныч.

Начальник, жалко и криво улыбаясь одним краем рта, пообещал, что свинью такую не подложит.

– Я в свой госпиталь…

Он встал, но, качнувшись, чуть не рухнул, и сержант подхватил его под локоть.

– Давай хоть до хаты провожу.

– Зачем? – резко спросил Сорокин.

– Вещи собрать.

– Не надо. Все с собой у меня на всякий случай. Я теперь без укладки никуда.

Примерно через час Николай Николаевич, позвонив, сообщил, что он уже без пяти минут под капельницей, и предписал не паниковать.

– Мне-то что сепетить? Это Серега начнет.

– Ему тем более передай. Пусть привыкает. По всему видать, изъездился я…

В трубке послышались чужие голоса, какая-то гражданка бесцеремонно приказывала больному слезть с телефона и отправляться в палату, иначе пусть на себя пеняет.

– У меня все, – с поспешностью сообщил Сорокин и дал отбой.

Еще через полчаса Иван Саныч не без сожаления испортил настроение Акимову, сообщив о случившемся. Сергей заметно скис.

– Второй приступ за полгода. Саныч, ты опытный. Что делать?

Сержант, не оценив комплимента, уныло отозвался:

– Смотря кому. Ему – лежать тихо и дышать через раз, а что нам с тобой тут делать – не ведаю. Туго без него придется. Вместо него…

– Вместо него мы можем лишь бредни Машкина заслушать. Что ж, не знаешь, что делать – работай, – невесело сострил Акимов. – Так, как у тебя с…

Остапчук вздохнул. Всегда Серега норовит не с той стороны подойти к проблеме. Впрочем, технологию укрощения начальства Иван Саныч освоил в совершенстве: надо лишь кивать, травить байки из своей насыщенной практики, да поярче, чтобы аж челюсть у него отпадала, и с умным видом писать хотя бы по одной бумажке в день.

9

Яшка ошибочно полагал, что если тихо проникнуть в общагу и залечь в койку, то никто ничего не заметит. Расчет не оправдался. Стоило отмыться в тазу, с грехом пополам оттереть запекшиеся сопли-кровищу и замочить одежу, которую как будто кошка с помойки приволокла, как немедленно появилась эта, комсорг Маринка с говорящей фамилией Колбасова.

Вечно она колбасилась по всей фабрике, не давая людям дышать, ни с кого не спуская глаз. С чего она вязалась к нему, некомсомольцу, он не понимал и серьезно подозревал, что Маринка просто сживает его со свету. Правда, на этот раз она почему-то не заорала, как обычно, а просипела, как пробитая камера:

– Канунников, – и Яшка изумился: надо же, оказывается, и его фамилию прошипеть можно, – у тебя прогул, два дня!

Анчутка вяло сделал вид, что ужаснулся:

– Неужто?

– Требую объяснений. На каком основании?

– Захворал я, – заявил он, томно глядя в потолок.

Маринка с подозрением потянула курносым носом, но Яшка не испугался. Ничем особо он не рисковал, ведь после ночных приключений, употребленной полбуханки да потасовки и духа хмельного в нем не осталось.

– Знаешь ли, Мариночка, в сердцах так и давит, что даже в ногу отдает, правую.

Он потер указанную конечность. Въедливая девка, фыркнув, указала на свою коленку, круглую, как фонарь.

Яшка не понял, в чем дело.

– Что? – спросил он с недоверием и подумал: «Как, и эта туда же? Заигрывает?»

– Вот это правая, тундра ты уральская, – просипела Маринка, тыча пальцем в ногу. – Эта!.. Немедленно вставай на проработку.

– Не могу я, Мариночка. Помираю, – простонал Анчутка и пообещал: – К утру кончусь.

– Вставай, говорят тебе. Вышвырнут тебя с работы с волчьим билетом по статье – допрыгаешься. А ну пошел!

Уже совершенно невежливо скинув его с койки, влезла в чужую тумбочку, вынула одежу и чуть ли не как пупса целлулоидного принялась одевать.

– Да ты сдурела совсем! – возмутился Яшка, прикрываясь. – Что я тебе?..

– Это я тебе! – пообещала Маринка. – Сорок пять секунд у тебя, а потом на проработку! И очень не советую опаздывать!

Вышла, грохнув дверью. Анчутка, вздыхая, принялся собираться. Вот она, оседлая жизнь…

…Яшка, смирно сложив руки, сидел в «позорном» углу. Вид у него был показательно-сокрушенный, и он никак не мог понять, за что ему такая честь: быть прорабатываемым комсомольским активом.

Он-то уже губы раскатал: просто вызовут в кадры, сунут в зубы трудовую книжку – и гуляй на все четыре стороны без выходного пособия. Снова воля вольная.

«А тут нудят, нудят, тянут волынку – ну как самим не надоест? Неужто вздумали за меня того… бороться? Тогда крышка. Завоспитают».

Докапывался кадровик Лебедев:

– Что делать-то будем, Канунников? Неужели увольнять?

Анчутка горестно развел руками: мол, ничего не поделаешь, придется. Увольняйте.

– …а ведь парень-то ты неплохой, развитой, старательный, – докучал Марк.

Вторила Маринка Колбасова:

– Доверяют тебе такое ответственное дело, от тебя ж люди зависят! Сначала прогул, потом вредительство!

Кивая болванчиком, Яшка то ли мечтал, то ли тосковал: «Да вышвыривайте уже, и не будет тогда никаких бед и вопросов: не сам с работы ушел, погнали как недостойного – я и пошел…»

Мысли его обратились к хорошему, от предвкушения которого под ложечкой приятно засосало. Быстрые, радостные сборы, Три вокзала, пара пива на дорогу – и ту-ту куда глаза глядят!

Перед глазами уже маячил цветущий Кишинев, дышали жарким маревом степи украинские до горизонта, загадочно мерцали хрустальные прозрачные латвийские озера и метались зайчики среди светлых сосновых лесов. Вспомнилось, как прекрасно было греть замерзшие за ночь пятки в ласковом Черном море, вгрызаться в недоваренную ворованную молдавскую кукурузу, жмуриться на закат с левого берега Дона, ловить вот такенных раков!

Вот, оказывается, сколько чудес было в его жизни, сколько райских мест были его собственными (раз уж никто более на них не претендовал). Все эти красоты продал он за миску жидких щей, койку с панцирной сеткой… и плаксу Светку.

– …и в особенности моральную распущенность!

Яшка очнулся.

– Это с чего?

Слово взял комендант общаги, самый осведомленный в этой сфере Анчуткиной жизни:

– А вот с того! Что, скажешь, нет? Прописался на девчачьей половине, а куры эти и рады! Кудахчут вокруг, хлопочут, откармливают-отглаживают. Вон морду-то какую отожрал…

Лебедев призвал к порядку:

– Иваныч, ты все-таки повежливее.

– …как на курорте! – твердо закончил комендант. – Вот как бы с этого курорта не случилось бы аборта. Знаем мы эти вежливости.

– Еще вот намедни Анна Филипповна приходила, Приходько, – подхватила Колбасова, – да наговорила про него такого…

– Ну мало ли она скажет, – прервал кадровик. – Ты-то лично сам что предлагаешь, Илья Иваныч?

– Как это что? – удивился комендант. – Вышвырнуть. А перед тем – уволить за прогул, по статье то есть, пусть в скотники идет, коровам хвосты крутить. Насчет закона вы ж сами подтверждаете – есть все основания.

«Ну же, ну!» – Яшка уже чуть не подпрыгивал, ощущая жжение в пятках. Однако тут подала голос Анчуткина начальница:

– Уволить проще всего, Илья Иваныч. Он только рад будет. А вот перевоспитать – задача куда труднее.

Вечно она все наизнанку выворачивает.

Антонина Сергеевна была женщина тихая, очень строгая и во всем очень точная, как ее секундомер, и иной раз она пугала Яшку каким-то нехорошим, нездоровым умением проникать в суть процессов и вещей.

– Я голову даю на отсечение, что данный молодчик спит и видит, как бы его уволили, пусть и по статье. Сам он не решается уйти, поскольку его все устраивает: зарплата хорошая, работа непыльная, крыша над головой, но при этом наблюдаются, как бы это сказать помягче… – На этом месте она изобразила нечто вроде улыбки: – Недоразвитость, незрелость и тяга к приключениям.

– Что же предлагаете вы, Антонина Сергеевна? – поинтересовался Лебедев.

– Я бы высек, – вставил комендант Илья Иваныч.

– Права не имеете, – уверенно заявил Яшка, ощущая, однако, что «хвост» позорно поджимается.

– А что тебе, талоны на повидлу? – спросил комендант.

Антонина Сергеевна же, дождавшись, пока иссякнут аргументы и контраргументы, продолжила:

– Полагаю, что необходимо, во-первых, вынести строгое предупреждение…

– Сто первое китайское, – вставил комендант, но, уловив укоряющий взгляд Антонины Сергеевны, сконфузился.

– Во-вторых, дать возможность товарищу Канунникову проявить себя на общественной работе.

– Вот так-так, – разочарованно произнес Иван Ильич. – Такому-то балбесу!

– Тут такого рода соображения. Вы вот, товарищ Лебедев, сформировали дружину…

У Маринки от возмущения даже голос прорезался:

– Это же только для комсомольцев, к тому же по рекомендации! Кто за него поручится… за такого-то!

– Вот и будет дополнительный воспитательный момент, положительный пример перед глазами. Товарищ Канунников, несмотря на расхлябанность, тянется к порядку. Он хорошо справляется с работой, когда есть на кого равняться. Вот и возьмете на буксир. Пусть берет примеры и растет.

– Генеральную линию я не оспариваю, Антонина Сергеевна, – проговорил Марк. – И все-таки нарушителя трудовой дисциплины в бригадмил? Кто знает, что ему в голову взбредет…

Тут Антонина Сергеевна впервые проявила признаки нетерпения:

– Мне, что ли, Лебедев, читать вам лекции по трудовому перевоспитанию? Идите в библиотеку и возьмите книгу Макаренко. Якова я наблюдаю уже давно и могу с уверенностью сказать: если парня не хотим потерять – надо с ним работать, поставить его в такие условия, чтобы он осознал свою необходимость, незаменимость, роль в построении нового светлого будущего…

Тут она резко оборвала речь и, сухо заявив «У меня все», села на место.

– Товарищи, прошу прощения, товарищи.

Оказалось, что в помещении присутствует Андрюха-Пельмень и теперь стоит, теребя в руках замасленную ветошь:

– Я вот что. Вы нас вместе запишите в эту, в бригадмил. Присматривать за ним буду и поручусь. Яшку знаю сызмальства, и Сергеевна… прощения прошу, Антонина Сергеевна правильно говорит: он ждет и видит, как бы его сейчас турнули в шею. Коли выгнать – точно пропадет. Слаб он. А так, может, пару раз схлопочет по морд… то есть поработает, человеком станет. А?

– Кто тебя просил! – орал Яшка шепотом уже в комнате. – Просил кто? Кто поставил хозяином? Кто за язык тянул?

Пельмень не ответил, словно его и не было в комнате: он, пристроившись у самодельного верстака у подоконника, паял. После того как фабричные электрики посвятили его в тайны припоев, флюсов, сред и прочей черной магии, Андрюха паял все, что позволяли. Причем, как отмечали даже наставники, получалось у него отменно. Теперь он колдовал над захандрившим приемником, и запах канифоли, который Яшке всегда нравился, его почему-то взбесил.

– Не желаю я этого вашего порядочного! Правильного! Постного вашего не желаю!

Пельмень продолжал молча возить своим паяльником. Курился в полуоткрытое окно ароматный дымок, там уже слышались приглушенные, хотя и веселые голоса.

Пора к Светке идти, туда, в потаенное место у железнодорожной насыпи, где так хорошо слушать соловья и палить костерок. Конфет подарить… Но там не ждут.

Яшка, психанув, схватил Пельменя за плечи, тряхнул:

– Андрюха, друг! Пропадаю же!

Жало паяльника с шипением проехалось по хрупким проводкам, резко запахло жженым – Пельмень не удержал рукоятку, раскаленный прибор упал на пол, и вокруг него по доскам пола пошло расползаться черное пятно. Андрей выдернул вилку из розетки, бережно поднял паяльник – все это время не поднимая глаз.

– Ну же?! – вздорным голосом поторопил приятеля Яшка, сжимая кулаки. – Ну! Скажи что-нибудь!

Андрюха сказал:

– Завтра после работы патрулируем. И попробуй только в сторону вильнуть.

Яшка аж задохнулся:

– Да ты… ты!

Пельмень, не отрываясь от изучения пострадавшей детали, поднял палец, узловатый, с уже въевшейся в кожу черной грязью:

– Не дури. Поломаю.

Яшка не стал. Андрюха сильнее, это факт. Но более останавливало от свары то, что он все-таки друг, пусть и сильно изменившийся. Он всегда был ненормальным, вечно тянуло его куда-то прибиться, пристать, построить, отремонтировать что-то. После стольких лет вольной жизни Пельмень все равно хотел где-то пустить корни, осесть и ради того был готов и вкалывать, и столовские щи жрать, и вообще был готов на все. Наконец – и это самое худое, – он твердо настроен новые свои ценности привить и другу, не спрашивая, нужны ли кому эти сокровища.

Андрюха собирается Яшку за уши вытаскивать из того, что Анчутка почитает за море счастья, а Пельмень – за гибельную трясину.

«А может, прав Андрюха? – зашевелилась, занудила в голове предательская мыслишка. – Вдруг он прав, и так и надо, а я дурак…»

Тотчас померкли лубочные картинки далеких стран и восстали перед глазами смазанные, забытые, еле различимые лица родных, мамы… да, несытые, да, замордованные работой и делами, но все-таки светлые.

А он, Яшка, каков?

Парень искоса бросил взгляд в сторону зеркала – и ужаснулся. Ну и рожа! На ней, как на антиалкогольном плакате, читались и позорный поход в кино, и бестолковый кутеж в шалмане на Трех вокзалах, и беготня по крышам, и то, что испугался, оставил, может, еще живого…

И снова в голове заворочались ежами колючие неудобные мысли: «Да… пес его знает, что лучше. Когда маленький был, ну или пьяный, казалось, что все в порядке, забавно даже, залихватски. А сейчас – постарел я, что ли. Скучно бузить. С вечера побуянишь – с утра уже скучно».

– К Светке бы… – бездумно проскулил Яшка.

Вот ведь, никогда не думал об этом, а теперь без нее как без руки или ноги. Что ж, и воздух незаметен, пока душить не начнут.

– Я бы не стал, – Пельмень, не поднимая глаз, критически осматривал пострадавшую деталь приемника. – Голову отвинтят и так пустят.

Яшка, осознав, что выхода нет, снова затосковал, примостившись на табурете, задницей кверху, локтями на подоконнике. Светка, наверное, сидит сейчас на «даче», разожгла костерок, как он ее выучил, с одной спички, смотрит на пробегающие мимо поезда…

А может, и забыла уже его. А то и утешилась.

10

Вопреки Анчуткиным подозрениям, ничего Светка не забыла, хотя старалась, и многое этому способствовало. После потасовки в школьном дворе она окончательно решила жить исключительно для других. И потому с особой материнской нежностью настоящей старой девы собрала под свое крыло всех мелких подопечных, заботливо привела их в более или менее надлежащий вид и отправилась разводить по домам.

Вернув под родную крышу Наташку Пожарскую, чинно напилась чаю, с мученической улыбкой рискнула заесть горе тети-Тониными пирогами – полегчало. Сытость, она всегда страдания притупляет. На осторожные вопросы Антонины Михайловны, не болит ли чего, хотела ответствовать, что сердце, но не решилась открыться. Тетя Галя, мама Сашки с Алешкой, должна была вернуться сегодня попозже, потому с близнецами надо было погулять – что тоже развеивало тяжелые мысли. Сделав особо строгое лицо, она вручила воспитанникам пистолеты – вот визгу-то было!

«Вот и хорошо. Пусть радуются, пока молоды, пусть будут счастливы, не знают горя и страданий», – переживала она с солидностью умудренной жизнью дамы, со строгой скорбной улыбкой наблюдая за тем, как Сашка с Алешкой носятся, играя в войнушку.

А ей, Светке, как бы хотелось уже все позабыть… Тут как раз она вспомнила то, о чем позабыть отлично удалось: с утра мама Аня в сто первый раз потребовала сходить на вокзал, забрать из починки ее ботинки, присовокупив, что если Светка – В Голове Дырка – и на этот раз забудет, то пусть пеняет на себя. Неделю сесть не сможет.

Выловив близнецов, Светка предложила им пойти посмотреть на поезда, пообещав, что вот-вот пройдет какой-то новый, сверхсекретный, похожий на пулю, способный разогнаться аж до взлета, точь-в-точь ракета. Доверчивый Сашка немедленно возрадовался и собрался бежать, менее же легковерный Алешка уточнил, не врет ли она. Светка заверила, что нет.

Привокзальная палатка, в которой чистили и чинили обувь, недавно вновь обрела хозяина – старый обувщик с полгода назад захворал, и дети увезли его куда-то на Кубань. Палатка находилась в общем-то недалеко. Однако дорога таила множество детских искушений – птички, жучки, паучки, загадочные стеклышки и прочие сокровища, притягивающие взгляды и требующие максимального внимания. Поэтому, когда они наконец добрались до нужного им места, выяснилось, что палатку уже собираются закрывать.

– Погодите! – взмолилась Светка.

Налысо бритый паренек в тельняшке и морских брюках, который навешивал замок на дверь, холодно бросил через плечо:

– Где ж вы гуляли, мадам?

Будь Светка постарше, она бы огрызнулась: что за новости! Старый обувщик трудился чуть не до ночи, аж до последней электрички! Но так она не умела, поэтому просто начала канючить:

– Мне бы только ботиночки забрать!

Обувной диктатор был неумолим:

– Я уже ушел.

Но тут Сашка и Алешка, которые опасались пропустить новый паровоз, вступились за свою воспитательницу. Они зашли с тылу парню и ткнули в полосатую спину дулами новехоньких пистолетов.

– Ни с места! – скомандовал Сашка. – Руки вверх.

– Отдавай ботинки, – приказал Алешка и, будучи воспитанным ребенком, прибавил: – Пожалуйста.

Светка так и обмерла, похолодела: ну все, сейчас точно убьет!

Однако новый хозяин палатки оказался человеком с юмором. Безропотно вздернув руки, запричитал:

– Ой-ой, сразу бы так! Забирайте все, оставьте жизнь.

Но это была военная хитрость. Он вдруг резко повернулся, зарычал:

– Р-р-р-р, вот я вас! – И, ухватив по одному близнецу на каждую руку, загудел паровозом, закружил их так, что они завопили сперва от ужаса, потом от восторга.

– Еще! – потребовал Сашка, когда его спустили обратно на траву.

– И меня! – горланил обычно спокойный Алешка.

– Момент, господа налетчики, сначала разберусь с дамой.

Он повернулся – и Светка поняла, что пропала. Все эти благие намерения, жизнь без любви, для других – все в топку. Какой он замечательный! Ловкий, загорелый, широкоплечий, глаза – ночь темная! Улыбнулся, блеснув белыми зубами и шикарной фиксой, учтиво склонил голову:

– Что за ботиночки, девушка?

– Черненькие, – пробормотала Светка, глядя во все глаза и краснея от непривычного обращения, – носики такие тупые, потертые, каблуки сбитые.

– А фамилия-то? – ласково подбодрил парень.

Светка назвалась. Обувщик влез в свои закрома – причем полиуретановый запах, от которого ее всегда подташнивало, на этот раз почему-то вызвал в душе порхание и восторг.

– Каблучки-то подбил я и носики подкрасил – сносу не будет.

Светкино разбитое сердце собралось из осколков воедино и затрепыхалось. А тут он еще и протянул широкую ладонь:

– Меня Рома зовут, Сахаров. Рад знакомству.

Ломким робким голоском Светка представилась. Нет-нет, конечно, она в любви разочаровалась совершенно, твердо решила не выходить замуж, посвятить жизнь свою служению ближним – у нее есть характер. И все-таки…

«…это принц заколдованный! Как на картинке! Глаза бархатные, ласковые, брови, как это в книжках пишут, вразлет! Зубы белые-пребелые, как барашки. Не идет ему лишь, что лысый – так это ничего, была бы голова – волосы нарастут. Как к лицу ему даже эта дурацкая штопаная тельняшка, как играют мускулы – синие полоски колышутся, как волны…»

Обувщик Рома Сахаров не заметил порожденного им смятения в душе девчонки. Шикарно смахнув щеточкой с ботинок пыль, преподнес Светке:

– Извольте.

И снова у девчонки внутри запорхали бабочки, залетали маленькие белые ангелы. Она строго приказала себе прекратить, но это ж проще приказать, чем сделать! По счастью, близнецы начали вновь теребить своего нового знакомца, требуя покатушек, и тот согласился, твердо поставив условие:

– Только, чур, оружие сложить! С ним нельзя.

– Оно ж игрушечное, – заметил Алешка.

– Надо смала́ приучаться серьезно обращаться с пистолетами, – наставлял Рома. – Понятно?

– Понятно. Катай.

– Дай-ка подержать… да не так! Оружие подают рукоятью вперед, опустив дуло. Ах, беда какая, не отличишь от настоящих.

Полюбовавшись оружием, красавец Рома передал пистолетики Светке и снова принялся работать каруселью.

«Сказочный! Удивительный! Чудесный!» – зачарованно глядя на происходящее, думала Светка. Думала – и одергивала себя, думала – и одергивала.

Стыдно же! Все же решила! Как же твердый характер? Как же подвижническая жизнь? И Яша как же… может, наладится еще что? Вспоминала, конфузилась – и снова любовалась.

Более искушенная девица не увидела бы ничего эдакого в замурзанном, куцехвостом гражданине в ветхой тельняшке, но на не подготовленную к жизни, разочарованную в любви Светку он произвел оглушающее впечатление. К тому же не привыкла она к подобному учтивому, уважительному отношению. Она ж для всех здешних оборванцев – Светка-плакса, свой парень Приходько-мелкая, а тут прямо сразу: девушка!

Тут близнецы спохватились, что поезд пропустят, и заторопили Светку.

– А пойдемте вместе. Я вам покажу, откуда лучше всего видно, – предложил Рома.

Сашка с Алешкой ухватились за его руки, и все вместе пошли сначала к станции, потом вдоль путей и, к удивлению Светки, дошли таким образом как раз до их с Яшей «дачи».

– Тут замечательное место. Все как на ладони, – пояснил он, пристраивая близнецов на заветное бревнышко. – Вот сидите и смотрите. Будете себя хорошо вести – обязательно повезет!

«Если бы Яша не был таким дураком, то он был бы точно таким, как Рома. Вот разве глаза темные, а так похожи, только этот куда лучше. И ведь даже место то же выбрал…»

Рома прервал ее мечты:

– Мне нравится тут. А вот мой дом, – и он указал на казарму. – Чуть что, милости прошу в гости.

– Как, вы тут живете?

– У дяди, Ивана Мироныча. Знаете его?

– Конечно.

В этот момент пронеслась-таки… ну, пуля не пуля, а новехонький, сияющий поезд – что за замечательное зрелище! Как поют рельсы, как мелькают сверкающие колеса! Как будто что-то тянуло броситься туда, стать частью этого бешеного нечеловеческого движения. Близнецы верещали от восторга, вихры стояли дыбом, и, как только скрылась электричка, они без спросу на четвереньках взобрались на насыпь и прижались руками к горячим рельсам. Светка, опомнившись, раскричалась, чтобы они немедленно шли обратно.

Прощаясь, обувщик спросил:

– Вы не знаете, сегодня вечером танцы будут?

– Я не знаю, – призналась Светка, уже опомнившись, придавая себе вид смиренный и снисходительный, всячески показывая, что мирские соблазны не для нее.

– А я схожу, пожалуй. Культура все-таки.



Когда общественное служение закончилось, дети были возвращены каждый в свою семью и жизнь опять опустела, Светка снова увяла. Неприкаянно, как бедная Лиза, слонялась по округе – и вновь забрела на «дачу». Побродив вокруг пруда, умостилась-таки на бревнышко, раздула костерок, как в свое время Яша учил, и теперь, отплакав, глотала остатки слез, смотря на нарождающиеся уголья.

Нет-нет да и косилась на казарму: а ну как сказочный Рома не пошел на танцы и тоже сидит, глядит в окошко, вспоминая загадочную и молчаливую девушку, в глазах которой скрывается таинственная грусть…

И надо же, узрела свет, но не в заветном окне, а в сорокинском. Так и есть, блуждают огоньки. А ведь все знают, что он в госпитале.

«Кто бы там мог хозяйничать? Может, соседи зашли чего взять? Рома… Тогда почему ж не включил свет, как положено?»

Ночь была теплой, но почему-то меж лопаток заледенело. Снова не горел в комнате капитана верхний свет, метался огонек призрачный – пометался и погас, потом вдруг послышались возня, стук и даже вроде бы возглас.

Потом все стихло. Скрипнула дверь, вышел из казармы какой-то человек – нет, это был не Рома, а кто-то шире, медлительнее, кряжистее. Он сунул руки в бочку, выведенную под слив воды с крыши, прополоскал ладони – и вдруг замер, прислушиваясь, а то и принюхиваясь. Лица его было не видать, но вся фигура выражала настороженность.

Светка почему-то испугалась не на шутку. Она вдруг осознала, что костерок оттуда видать как на ладони, прямо напротив казармы, пусть и по другую сторону путей.

Казалось бы – и что? Может же советский человек, никого не трогая, жечь себе костер, а другой советский человек – выходить из дому, где, может, был в гостях или…

«Но горели окна капитана. А капитан – в госпитале. Тогда кто этот вот, что бродил со свечкой? Чем стучал? Что падало? И если просто человек, чего такой… принюхивается, как пес?»

С грохотом и ревом пронеслась поздняя электричка, одно за другим вспыхивали освещенные окна – обычно это зрелище притягивало взгляд Светки, но тут перед глазами стоял лишь тот силуэт, по ту сторону путей. Пролетали вагоны, в окнах их было ярко, людно, но девчонка видела только черную фигуру, которая так и торчала неподвижно. Светке казалось – нет, она была уверена, – что и он видит и огонек по ту сторону железной дороги, и ее.

Спохватилась, вскочила, разметала костерок, ломая ногти, сгребла землю, забросала огонь, попрыгала по угольям.

И вовремя – умчался поезд, и стало видно, как с той стороны насыпи надвигается эта страшная тень, корявая и перекошенная. С перепугу Светке почудилось, что руки у этого, страшного, длинные-предлинные, и на этих руках по-паучьи он и лез.

Светка, не чуя ног от страха, бесшумно ринулась в сторону, нырнула зайцем в кусты. Притаилась, животным инстинктом почувствовав, что бежать нельзя ни в коем случае. Застыла, даже прикрыв глаза ладонью – а ну как блеснут в свете? И смотрела.

Человек вышел на «дачную» полянку, обошел, повертел головой, видимо, пошарив взглядом по кустам. Лица его не разглядеть, было лишь понятно, что он широкий-преширокий, приземистый, как выворотень лесной, и было совершенно ясно, что он сильный и наверняка злой. В неярком свете от фонарей блеснули пуговицы на кителе; когда же он, помедлив, снял с головы кепку и, смяв ее, утер лоб, сверкнули и на лысине зайчики. Он ушел, удаляясь по дороге, в сторону домов.

Светка промерзла в кустах еще целую вечность, но не решилась последовать назад той же дорогой. Домой добиралась по путям, спрыгивая под откос при малейшей тревоге. И даже уже получив люлей от названой мамы, отшмыгав носом и отъерзав по нахлопанной заднице, уже забравшись под одеяло и засыпая, нет-нет да зыркала в окно, точно за стеклом опасаясь увидеть упыря. Глянет – и зажмурится. И так пока не сморил наконец сон.

11

Колька, заложив руки за спину, как заправский учитель, степенно шагал между рядами, излагая:

– Все вопросы задавать перед началом работы. Получить от мастера точные указания по порядку и способам выполнения работы… записали? Ра-бо-ты. Выяснить, какими приспособлениями и инструментами следует пользоваться…

«Мальки еще, салаги. Ни черта не соображают, но хорошо еще, что так старательно хлопают ушами и глазища заинтересованные. Ничего, даже если сейчас что неясно, по ходу допетрят, главное, чтобы охота была учиться, а тут желание есть – видно сразу…»

В необычной для себя роли педагогического работника Колька оказался таким образом. Пришел директор, пошептался с мастером, и Семен Ильич распорядился:

– Пожарский, отправляйся к первокурсникам, замени учителя.

– Что мне там делать?

– Расскажи им, как доучиться до выпуска с полным комплектом пальцев, о технике безопасности и прочем в том же духе.

«Ревизия, – соображал Колька, собирая вещички. – Что-то нарыли, теперь бумажки пишут и учителей используют не по назначению, в комиссии актики подмахивать…»

Он, конечно, не прочь был попробовать себя в роли педагога. И оказалось, что это чертовски приятно – учить мелочь уму-разуму.

– А теперь вопрос на внимание: что делать перво-наперво, подойдя к станку?

«Только глянь на них! Лес рук, любо-дорого смотреть», – радовался Николай, важно указывая то на одного лопоухого, то на второго.

– Проверить, на месте ли защитные приспособления!

– Посмотреть заземление!

– Провернуть шпиндель от руки!

– Убрать лишнее!

– Закрепить режущие…